Текст книги "Поражающий агент"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Часть третья ТУРЕЦКИЙ

В Генпрокуратуре Турецкий, прежде чем идти к Меркулову – докладывать о новом геморрое на их общую задницу, – заглянул в энциклопедический словарь, дабы пополнить эрудицию.

«Николай Львович Баткин (р. 1937), российский биохимик, академик РАН (1992; член-корреспондент АН СССР с 1970). Директор НИИ молекулярной биологии. Труды в области ультрамикрометодов анализа нуклеиновых кислот, биохимии клеточной дифференцировки и ядерно-цитоплазматических отношений. Герой Социалистического Труда (1987). Государственная премия СССР (1980). Государственная премия России (1993)».

Кроме того, как следовало из документов, переданных Турецкому из ФСБ, Баткин также является заведующим кафедрой микробиологии, вирусологии и иммунологии Московской медицинской академии имени Сеченова. Что еще? Вдовец, у него есть взрослая дочь, у той, как известно, десятилетняя дочка, ученица музыкальной школы, его внучка.

Поиски Баткина сотрудниками ФСБ велись по следующим направлениям.

Были допрошены родственники Баткина, соседи Баткина, сотрудники Баткина.

Вот что это дало.

1. Дочь Баткина, Вероника Кострюкова (35 лет), показала, что с отцом не разговаривала больше двух недель, так как ровно столько его не видела – они находились в ссоре, что, по ее словам, большой редкостью в их отношениях не является. Иногда Баткин забирал свою внучку из музыкальной школы и отвозил домой к ее матери, но последние два раза это происходило в отсутствие Вероники Кострюковой.

2. Баткин живет в шестнадцатиэтажном кирпичном доме в Орехове-Борисове. Дом с кодовым замком и консьержкой. Консьержка Тамара Байрамова (67 лет) знает Баткина в лицо, потому что он часто возвращается за полночь и иногда забывает и код, и личный ключ от кодового замка, тогда консьержка открывает ему сама. Последний раз консьержка видела Баткина за день до его исчезновения. Он выходил на утреннюю пробежку, по рассеянности надел вместо кроссовок ботинки и вернулся обратно. Больше не спускался – как полагает консьержка, также по рассеянности. Кстати, дочь Баткина, Вероника Кострюкова, тоже характеризует отца как весьма забывчивого и рассеянного человека.

Соседи по лестничной клетке тоже ясности не внесли. Жильцы двух из трех квартир даже не знают, кто такой Баткин. Они знают, как он выглядит и как его зовут, но на этом их представление о пожилом соседе исчерпывается. С третьей квартирой было ненамного лучше. Там хозяева не жили, а сдавали ее внаем. Сейчас ее снимает некая Марина Коваленко (25 лет), уроженка Харькова, географ-аспирант МГУ. Коваленко показала, что с Баткиным неплохо знакома и поддерживает дружеские, насколько это было возможно при столь радикальной разнице в возрасте, отношения. На этом список соседей исчерпывался.

3. Сотрудники, по идее, должны были стать самым продуктивным источником информации, но этого не произошло. В общей сложности были допрошены двадцать семь человек – те, кто общался с Баткиным в Институте молекулярной биологии в последние пять дней перед его исчезновением. Полный список людей, входивших в контакт с Баткиным в его НИИ за последние две недели, составленный с помощью его секретарши (Алевтина Мордвинова, 54 года), включал в себя сто тридцать девять человек. Правда, львиная часть – это те, кто поздравлял Баткина с присуждением Нобелевской премии, а общение с ними Баткин, которому это надоело уже на второй день, свел до минимума. Алевтина Мордвинова даже стала свидетельницей того, как вконец задерганный Баткин отказался подойти к телефону, хотя на другом конце провода его жаждал поздравить ни больше ни меньше вице-премьер правительства России, по совместительству председатель Госкомитета по науке и технике.

4. Со всех опрошенных была взята подписка о неразглашении, поскольку не менее важной, чем поиски Баткина, представляется опасность того, что этот факт станет достоянием гласности.

Но это было не все. Турецкий-то знал, что был как минимум еще один человек, видевший Баткина незадолго до его исчезновения, – это его собственная (Турецкого, не Баткина) супруга Ирина Генриховна…

Дверь кабинета без стука открылась, а это могло означать только одно: Славка Грязнов собственной персоной. Улыбается. В руках портфель. В портфеле красноречиво позвякивает.

Турецкий тут же замотал головой.

– А чем тогда займемся? – обиженно спросил Грязнов.

Вместо ответа Турецкий разложил перед собой на столе фотографии Баткина. Баткин с внучкой. Баткин с дочкой. Баткин с дочкой и внучкой. Баткин в институте: в своем кабинете с каким-то сотрудником, в приемной с секретаршей, в лаборатории. Эта фотография была секретной – за нее Турецкий расписался у фельдъегеря, привезшего пакет, в отдельной графе. На ней Баткин и еще два сотрудника, один – тот самый, с которым он был сфотографирован в кабинете, были облачены в защитные костюмы фиолетового цвета, смахивающие на скафандры космонавтов. Вокруг колбы, пробирки, загадочная аппаратура.

Баткин был крупный, чуть полноватый мужчина, совсем не похожий на классического рассеянного профессора, каким его все хотели представить. Что еще? Ну седой, ну пожилой, но шестьдесят пять лет ему дать никак было нельзя. Турецкий повертел снимки – на всех были проставлены относительно свежие даты.

– Ты с ним случайно не знаком?

– Где уж нам с нобелевскими лауреатами знаться.

– Вот, – удовлетворенно заметил Турецкий. – А моя жена знакома.

– Ну и напрасно.

– Почему?

– Нипочему.

– Славка, что за манера? Сказал "а", говори "б".

– Да я так просто сказал.

– По-моему, ты врешь, – сказал Турецкий, внимательно глядя на приятеля.

– Ну сам посуди: узнают, что твоя жена в этом замешана, от дела отстранят.

– Да кто замешан, что ты мелешь?! И потом, я на него не набивался. – Тут Турецкий вспомнил свой разговор с президентом и усомнился в искренности своих слов. – Ну ладно, с чего начнем?

– Как будто ты не знаешь? Небось, пока я ехал, уже составил свой долбаный план следственных мероприятий.

– Ты чего такой злой? – удивился Турецкий.

– Да потому что не нравится мне это все. Ладно, не обращай внимания. Говори, что делать будем.

– Значит, так. Я проведу повторные допросы всех, кто видел Баткина, а ты собери мне на него неформальную информацию.

– Уже.

– О! – обрадовался Турецкий. – И что же ты молчал?

Грязнов молча открыл портфель. Сначала вынул из него бутылку коньяка «Московский» (которую Турецкий тут же убрал в сейф), потом папку. Турецкий отодвинул фото Баткина в сторону и рассыпал перед собой документы, которые привез начальник МУРа. Каждый лист он проглядывал до середины и откладывал в сторону. Грязнов тем временем просматривал бумаги, которые Турецкому доставили фельдъегерской почтой. Через минуту Турецкий нахмурился и потер переносицу.

– Ну, – пробурчал Грязнов, закуривая, – теперь, надеюсь, ты понял, что ничего хорошего в том, что Ирка твоя с ним знакома. Кстати, каким это образом, хотел бы я знать?

– Но я не понимаю, – пробормотал Турецкий, – почему у ФСБ нет этой информации?

– Да потому что работать надо уметь!

Из сведений, собранных Грязновым, выходило, что выдающийся русский ученый Николай Львович Баткин был не просто запойный пьяница, а тяжело больной алкоголик. Турецкий с утроенным вниманием рассматривал фотографии Баткина и не мог в это поверить – как этот красивый, благообразный ученый муж, и вдруг натуральный алкаш! И все же это было правдой. За прошедшие пять лет Баткин трижды лечился в закрытых клиниках, вроде бы это помогало, но в какой-то момент он неизбежно срывался и пускался во все тяжкие.

– Так ты что думаешь, он сейчас где-то лежит под капельницей? – с надеждой спросил Турецкий.

– Гораздо хуже, Саня. Я думаю, что он лежит где-нибудь под забором.

– Так, стоп! Вначале объясни мне, откуда у тебя эти сведения. И почему, если это действительно правда, ни родственники, ни сотрудники об этом ни полслова не упомянули?

– Ну ты не слишком-то наезжай. – Грязнов добродушно толкнул приятеля в грудь. – Сначала можно было бы и поблагодарить личный состав за инициативу. Откуда у меня эти сведения? Просто я привык держать руку на пульсе. Все заведения – подобные тем, в которых лечится твой Баткин, – у меня под колпаком. А раз у меня, то это значит, что ФСБ оттуда уже никакой информации, кроме как от меня, не получит. А от меня оно фиг что получит. Что касается родственников и коллег – ответ простой. Они не знали.

– Все не знали?!

– Все. Кроме одного человека. Каждый раз, когда Баткин ложился в клинику, именно он его туда и приволакивал.

– Кто это?

– Если бы ты дочитал до конца, то не задавал бы глупых вопросов. – Грязнов ткнул пальцем в нужное место, и Турецкий прочитал: «А. В. Будников». – Это его коллега, – объяснил Грязнов. – Заведующий какой-то там лабораторией.

– Знаю.

– Ну и корефан по гулянкам, надо полагать. Так что надо его в первую очередь брать в оборот. Фээсбэшники его допрашивали?

– Да. Есть протокол. А ты проверил эти заведения, где Баткин лечился?

– Да. Все мимо. Давай свой протокол.

"В о п р о с. Назовите свое полное имя, возраст, профессию и занимаемую должность.

О т в е т. Анатолий Вячеславович Будников, 47 лет, биолог, заведующий бактериологической лабораторией Института молекулярной биологии. Доктор наук.

В о п р о с. Академик Баткин является вашим непосредственным руководителем?

О т в е т. Да.

В о п р о с. В каких отношениях вы состоите с Баткиным?

О т в е т. В служебных.

В о п р о с. И только? Не в приятельских?

О т в е т. Видите ли… У нас довольно значительная разница в возрасте. Хотя, учитывая, как давно мы знаем друг друга…

В о п р о с. И как же давно?

О т в е т. Больше двадцати пяти лет. Он был еще моим преподавателем в институте.

В о п р о с. Значит, вы с Баткиным на «ты»?

О т в е т. Я же сказал, у нас большая разница в возрасте… И, так сказать, в весовой категории, в научном аспекте, я имею в виду.

В о п р о с. Это не ответ.

О т в е т. Мы на «вы».

В о п р о с. Когда и где вы последний раз видели Баткина?

О т в е т. В пятницу утром на работе. Он вызвал меня, чтобы согласовать кое-какие детали работы на время его предстоящего отсутствия.

В о п р о с. Анатолий Вячеславович, чем занимается ваша лаборатория?

О т в е т. Это, простите, не ваше дело.

В о п р о с. Сейчас все, что происходит в вашем институте, а значит, все, что имеет отношение к Баткину, наше дело.

О т в е т. Моя лаборатория занимается изучением особо опасных вирусных инфекций.

В о п р о с. Вы бывали дома у Баткина?

О т в е т. Конечно.

В о п р о с. Как часто?

О т в е т. Затрудняюсь ответить. Особой системы в этом не было.

В о п р о с. Что это были за встречи?

О т в е т. В основном рабочего характера, иногда мы перемещались к нему домой, просто чтобы сменить обстановку, освежить мозги. Рядом с его домом есть прекрасный Царицынский парк, и мы часто там гуляем, обсуждая научные вопросы.

В о п р о с. У Баткина есть женщина?

О т в е т. Он довольно пожилой человек. Кроме того, он вдовец. Уже почти десять лет.

В о п р о с. Нам это известно. Поэтому я и задаю вам повторно этот вопрос: у Баткина есть любовница?

О т в е т. Мы не настолько близки, чтобы я мог позволить себе этим интересоваться. А сам он меня ни во что такое не посвящает.

В о п р о с. У Баткина есть близкие друзья?

О т в е т. У него был действительно близкий друг, ученый, но погиб много лет назад.

В о п р о с. Подробнее, пожалуйста.

О т в е т. Макарычев, если не ошибаюсь, Эммануил Витальевич, он разбился во время сплава по горной речке, на Алтае, около десяти лет назад.

В о п р о с. Баткин был тогда с ним?

О т в е т. Разве я это говорил?

В о п р о с. Отвечайте на вопрос. Баткин был с ним, когда Макарычев разбился?

О т в е т. Не был. Баткин терпеть не может байдарки.

В о п р о с. Макарычев тоже был биолог?

О т в е т. Да с чего это вы взяли?! Он был географ.

В о п р о с. Кроме вас кто входит в число друзей Баткина?

О т в е т. Таких друзей, как Макарычев, у него сейчас нет, мне кажется, в основном его общение – это контакты по работе. Да, по-моему, и времени у Николая Львовича сейчас ни на кого не остается. Мы очень загружены на работе. Правда, иногда он ездит к внучке. Возможно, к шурину. Хотя последнее утверждать не берусь.

В о п р о с. Подробнее. Кто такой брат его жены, и почему вы не уверены в их контакте?

О т в е т. Китайгородский Михаил Викторович. Он лор-врач, моложе Николая Львовича лет на пять. Раньше часто бывало, когда я приезжал к Баткину, то заставал там его, и мы иной раз даже пульку расписывали. Но уже несколько лет, года три-четыре, а может и больше, я Китайгородского не видел.

В о п р о с. Баткин никак о нем не упоминал?

О т в е т. Баткин не тот человек, что на работе станет говорить о посторонних вещах.

В о п р о с. Хотите еще что-нибудь добавить?

О т в е т. Мне не нравятся ваши вопросы. Николай Львович будет недоволен, когда узнает, что мне столько о нем пришлось говорить.

– Это не ваша забота".

– Что скажешь? – поинтересовался Грязнов.

– А ты что скажешь?

– Ни полслова, нигде не прокололся. За шефа горой стоит. Надо тебе побеседовать с этим Будниковым. А лучше мне.

– Это само собой. А больше ничего не заметил?

– Жена Баткина и его лучший друг умерли в один год.

– Смотри-ка, заметил, – обрадовался Турецкий. – А еще?

– Ну что еще. Соседка Баткина – географ-аспирант, и покойник Макарычев был географ.

– Смотри-ка, опять заметил, – обрадовался Турецкий.

– Ну ты меня совсем за дурачка держишь, что ли, – обиделся Грязнов. – Поехали куда-нибудь перекусим.

– Давай. Я тут знаю одно славное местечко, «Пушкинъ» называется.

– Это где ты с фээсбэшником обедал?

– Ты за мной наружку прикрепил, что ли?!

– Не психуй, Саня, Меркулов рассказал.

За пельменями с грибами договорились о распределении ролей. Турецкий брал на себя Будникова и молодую соседку Баткина, а Грязнов – Китайгородского, поскольку его еще сначала надо было найти.

Турецкий долго не мог решить, с кого же все-таки начать, с Будникова или с Марины Коваленко. Конечно, хотелось в первую очередь пообщаться с молоденькой и, как он надеялся, хорошенькой аспиранткой, но чувство долга перевесило: заведующий бактериологической лабораторией был несомненно более значимой фигурой. Справедливость, однако, восторжествовала: в Институте молекулярной биологии женский голос ответил, что Анатолий Вячеславович до вечера будет занят, что он сейчас проводит исследования и с ним даже связи нет. Наверно, в своем дурацком скафандре что-то из колбочки в колбочку переливает, подумал Турецкий и позвонил Коваленко. Дома ее не было, но в протоколе допроса имелся и служебный телефон. Встретились через полтора часа на Воробьевых горах, в студенческой стекляшке.

Коваленко оказалась длинной, немного нескладной шатенкой, настороженно поглядывающей из-под черных украинских бровей. Она, конечно, заявила, что все, что знала, давно уже рассказала, но Турецкий успокоил барышню, несколько досадуя на себя, – стотысячной фразой, что это беседа неофициальная и ему важны не столько ее сведения, сколько ее мнение. И как ни странно, в стотысячный раз это сработало. Коваленко как-то расслабилась и даже заказала себе белого вина.

– Скажите, Марина, как давно вы снимаете квартиру в Орехове-Борисове?

– Полгода, наверно, не больше – как в аспирантуру поступила. А что?

– Разве ваше заселение как-то связано с аспирантурой?

– Ну понимаете, там такой парк замечательный, и вообще мне показалось, что там будет хорошо работаться.

– Ну и как, ваша надежда оправдалась?

– Вполне, – пожала плечами Марина. – После общежития-то…

– Как вы сняли эту квартиру?

– Случайно. Можно было, конечно, продолжать жить в общаге, комната была за мной, но тут подвернулся этот вариант. Мой научный руководитель Семен Израилевич… я как-то зашла к нему: нужно было кое-что уточнить о Шпицбергене…

– А какова тема вашей диссертации?

– «Динамика и морфология ледникового покрова Восточной Антарктиды».

– А, – многозначительно сказал Турецкий. – Продолжайте, пожалуйста.

– Так вот, а у Семена Израилевича как раз был Баткин.

– Они же приятели, да? – как можно более буднично спросил Турецкий.

– Да нет, они даже знакомы не были, просто Баткин консультировался по одному вопросу на нашем факультете – и его отослали к Семену Израилевичу. А тут я пришла. Семен Израилевич спрашивает: «Нашли квартиру, Марина?» Я говорю, что нет пока.

– А чем интересовался Баткин, вы, конечно, не знаете?

– Как раз знаю! – буквально подпрыгнула Марина. – Вот это-то как раз самое интересное. Замечательное совпадение. Я же занимаюсь Севером и Дальним Востоком, а Баткин искал материалы по Камчатке. И Семен Израилевич тоже. Он мог бы, конечно, Баткину и сам помочь, но вместо этого меня предложил. Он такой у нас, Семен Израилевич, он всем помогает!

– Обязательно с ним познакомлюсь, – пообещал Турецкий. – Так чем же таким конкретным интересовался Баткин?

– Камчаткой.

– Камчаткой? – переспросил озадаченный Турецкий.

– Да, Камчаткой первых двух десятилетий прошлого века. Ну и всякими там окаменелостями и озверелостями.

– Простите, я ничего не понимаю, – вынужден был сознаться Турецкий.

– Ну что же тут непонятного? – удивилась Марина. – У него были какие-то важные сведения о Камчатке, он мне потом показывал один документ. Так вот, он искал описание местности, которое там указано… А когда узнал, что я могу ему помочь, сказал, что его соседи квартиру сдают и если я хочу, то могу ее посмотреть. Вот так все и совпало.

– Марина, – строгим, родительским тоном сказал Турецкий, – у вас сохранился этот документ?

– У меня нет, но у Николая Львовича он точно есть.

– Еще бы найти Николая Львовича, – вздохнул Турецкий, – совсем была бы красота.

– Да вы не поняли. Он у него дома. И я знаю где. Вы же наверняка можете в его квартиру попасть, если хотите, конечно.

…Едва подъехав к шестнадцатиэтажной башне, в которой жили Баткин и Марина Коваленко, Турецкий понял, почему все в один голос говорили о Царицынском парке. Дом стоял как бы на краю города. Перед ним только станция метро, пара магазинов, а дальше через дорогу – густой массив, так сказать, смычка города и деревни.

Поднялись на одиннадцатый, баткинский этаж. Турецкий достал из пакета фельдъегерской почты мудреный многозубчатый ключ. Вошли в квартиру. Наметанным взглядом Турецкий определил, что здесь две комнаты. Первая же, это было видно еще из дверей, забита книгами.

И вдруг незатейливая мысль пришла ему в голову. Турецкий посмотрел на аккуратно сложенную обувь в прихожей, на чистую скатерть на кухне. Рассеянный академик, говорите, профессор кислых щей? Турецкий повернулся к Марине, которая уже прошла в первую комнату.

– Мариночка, а кто здесь убирает? Есть у Николая Львовича домработница?

– Конечно, разве мужчина может сам так убраться?

– А как бы мне ее найти?

– На холодильнике телефон.

Однако Марина тут все неплохо знает. А Будников не называл ее в числе близких знакомых академика. Турецкий прошел на кухню. На дверце холодильника висел магнит, здесь иногда пришпиливают бумагу, Денис Грязнов так делает. Но под магнитом ничего не было. Войдя, Марина удивилась:

– А раньше был листочек с ее телефоном, я точно помню. Но это ничего, вы ее просто найдете, она дворником у нас во дворе работает, наверно, и живет рядом, на Шипиловской.

Турецкий пошел в туалет. Выйдя оттуда в комнату, спросил:

– Ну хорошо, нашли этот документ?

– А что его искать? Вот он висит.

– Висит? – не понял Турецкий и проследил за направлением ее руки.

Над рабочим столом, в череде всяких наградных дипломов, висела коричневая рамочка, внутри которой под стеклом был вложен лист пожелтевшей бумаги, на нем твердым круглым почерком, явно перьевой ручкой, были выведены несколько десятков строк. Турецкий снял рамочку со стены и уселся в кресло.

– Сделать чаю, Александр Борисович? – крикнула Марина с кухни.

Турецкий неопределенно промычал в ответ.

"Аминь глаголю вам, понеже сотвористе единому сих братии. Моих менших. Мне сотвористе (Мф. 25, 40).

В 1916 году я, будучи епископом, отправился на собаках в глубь Камчатской области и доехал до селения Гональского. По неоднократным прошлым посещениям оно запомнилось мне как многолюдное. Теперь же, въезжая в село, я обратил внимание на то, что собаки из моей упряжи, против обыкновения, не издавали радостных звуков, почуяв жилье. Впрочем, некоторые из них неуверенно взвыли, но встречного лая от местных собак не последовало. Меня поразила мертвая тишина. Во всех избушках окна были заколочены, а на кладбище я обнаружил много новых могильных крестов. Только один человек – сельский староста – вышел мне навстречу. На мой недоуменный вопрос по поводу необычного безлюдья он сказал: «Хворь здесь страшная. В жилищах покойников штабелями складывают, могилы не успеваем рыть, да теперь, кроме меня, и некому, но и я не могу: земля глубоко промерзла. В живых осталось всего лишь восемь человек, я девятый, но на ногах только я один. Остальные лежат…»

Мы вошли в избушку. На полу вповалку на соломе лежали умирающие. Среди них особенно тяжелое впечатление производили мечущиеся в агонии роженица и рядом с ней умирающая повивальная бабка, желающая помочь в тяжелых, страшных, трагических родах. Тела и лица больных были покрыты черными, кровавыми гнойниками. Некоторые из больных узнали меня. Они радостно восклицали:

– Владыка, дорогой, как мы рады, что дождались тебя! Мы люди верующие, причасти нас скорее, и тогда мы спокойно умрем.

И было так чудесно, когда свет Христовой радости осенил ужасные, черные лица умирающих, для которых смерть в присутствии священника и при его молитвенном напутствии явилась желанным избавлением от мучений. Трудно передать их искреннюю, непосредственную духовную радость, когда они причастились Святых Тайн. Растроганный, я молитвенно напутствовал их уход в Жизнь Вечную, оставив этот мертвый дом.

Продолжая свой путь дальше в глубь Камчатки, я и в других селениях наблюдал такую же жуткую картину мертвого запустения. Мне необходимо было определить поселение, еще не захваченное эпидемией, чтобы установить карантинный пункт со строжайшим запретом дальнейшего проезда. А причиной внезапной вспышки этого тяжелого заболевания стал совершенно дикий случай. На западном берегу Охотского моря на одном из японских рыбзаводов заболел страшной болезнью и умер японец. Рыбопромышленники втиснули труп в пустую бочку, забили ее и поставили вместе с бочками, наполненными рыбой. Это и послужило причиной быстрого распространения эпидемии по всей Камчатке. Когда я приехал в Ключевское, узнал наконец, что последнее селение, в котором еще есть больные черной оспой, – это Еловка. От нее дальше простирается снежная пустыня, которая и стала заслоном для оспы. В Еловке был устроен карантин.

Митрополит Нестор".

Михаил Викторович Китайгородский работал в частной клинике. Чтобы найти его, Грязнову понадобилось меньше двух часов. В половине шестого Грязнов был уже на Воздвиженке, в медицинском центре «Парацельс». Записался на прием к лор-врачу. Прием стоил 120 рублей. Грязнов платить отказался, сообщив, что утрясет этот вопрос лично с Китайгородским. Назрел небольшой конфликт. Регистраторша вызвала секьюрити. Охранник не замедлил явиться, предвкушая скорую расправу. И обомлел.

– Так вот значит, где ты устроился, Близнюк, – сказал ему Вячеслав Иванович, отличавшийся отменной памятью на лица. – Ну что, не зря я тебя из МУРа выпер?

– Вы не выперли, – смиренно напомнил Близнюк. – В приказе было написано «сокращение штатов».

– Это я тебя пожалел, чтобы личное дело не портить, – объяснил Грязнов. – Ну ладно, проводи меня к Китайгородскому.

Перед кабинетом лор-врача сидели два надменного вида господина – лет тридцати и сорока. Из породы тех, о ком сочиняют анекдоты про шестисотые «мерседесы».

– Граждане, на сегодня прием закончен, – не смог себе отказать в удовольствии Грязнов. – У Михаила Викторовича заболело горло, и он не может говорить.

Китайгородский оказался маленьким, кругленьким человечком, полированная лысина которого только подчеркивала завершенность этой геометрической формы. Он внимательно изучил удостоверение Вячеслава Ивановича и развел руками:

– Но я ведь все уже рассказал вашим коллегам.

– Эти бездельники из ФСБ мне не коллеги, – веско сказал Грязнов. – Я понимаю, что вы ответили на вопросы, которые они вам задавали, я понимаю также, Михаил Викторович, что ваша работа священна и нет ничего, что может оправдать того, кто вас от нее отрывает. И все же. Поймите меня верно. Я хочу, чтобы вы не отвечали на вопросы, а сами мне все рассказали.

– Что рассказал? – удивился Китайгородский.

– Все. Абсолютно все. Почему вы последнее время не общаетесь с зятем. Что случилось десять лет назад с вашей сестрой. И где Баткин.

Иногда можно переформулировать тезисы самым радикальным образом, так что, раньше вполне нейтральные, они будут звучать угрожающе. По крайней мере сейчас это сработало.

Китайгородский побледнел и закашлялся. Потом сполз с высоко поднятого кресла и, покачиваясь, пошел к холодильнику. Налил себе воды и долго пил, стуча зубами по стеклу. Грязнов наблюдал за ним с чувством некоторого удовлетворения.

…Вечером, когда наконец бутылка «Московского» была откупорена, кабинет заперт изнутри во избежание гостей, а на столе лежали четыре лимона и сыр «Эдам», Грязнов, жестикулируя стаканом, рассказывал:

– Все просто как пять копеек, правда, довольно драматично, но все равно бесполезно – для нас, я хочу сказать, бесполезно. Покойные жена и друг Баткина состояли в любовной связи. Видимо, довольно долго. Это знали, я думаю, все, кроме самого Баткина. Потом друг Баткина, как бишь его…

– Макарычев.

– Да, Макарычев, перевернулся на своей байдарке и погиб. А супруга Баткина, Елизавета Викторовна Баткина-Китайгородская, покончила с собой. Просто вышла в окно на девятом этаже. Четырехкомнатная квартира в сталинском доме, между прочим, на Малой Грузинской. Баткин эту квартиру потом поменял на свое Орехово-Борисово.

– Дела, – вздохнул Турецкий. – Сколько ей было лет?

– Ей – сорок, а Макарычев – ровесник Баткина или что-то около того. С тех пор, кстати, у Баткина с дочерью неважные отношения. Но это еще не все. Около пяти лет назад Китайгородского угораздило рассказать Баткину правду. Соображаешь, что к чему?

– Вот же ж черт, – сказал Турецкий. – С тех пор он с Китайгородским не общается, и запои Баткина начались пять лет назад.

– Именно, Сашок, – сказал Грязнов, – именно. Выпьем?

Потом Грязнов вышел и вернулся через несколько минут, хихикая.

– Ты чего? – поинтересовался Турецкий.

– Я, знаешь ли, мыл руки и разглядывал ваш плакат в зеркале, короче восхищался народной мудростью. Смешно, – самокритично признал Вячеслав Иванович.

Турецкий сообразил в чем дело. В этой, как говоривал Меркулов, комнате для мальчиков, недели две назад вывесили лозунг, списанный кем-то со скрижалей советских мудрецов: «Чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят!» А сегодня обнаружилось, что кто-то, наверно, из стажеров, эту и без того глубокую мысль еще больше углубил, оказывается, такое возможно. Ко второму «не» умело приписал букву "т". Получилось, что чисто не там, где убирают, а там, где нет мусоря'т.

…В дверь постучали.

– Саня, не открывай, – предупредил Грязнов.

– Почему?

– Потому что это Меркулов, больше никому в голову не придет, что ты еще на работе. А Меркулов сейчас все равно не пьет. Не открывай.

– Не пьет, так погреется у камелька суровой мужской дружбы, – поднимаясь со стула, возразил Турецкий.

Но это оказался не Меркулов, а Миша Федоренко. За всеми последними перипетиями Турецкий даже забыл про него.

Миша с шумом втянул коньячный воздух и сказал:

– Сан Борисыч, как же хорошо у вас пахнет!

Турецкий выглянул в коридор – никого – и втянул Федоренко в кабинет.

– Это еще что за явление народу? – дружелюбно поинтересовался Грязнов.

– Пинкертон нового поколения, – отрекомендовал подчиненного Турецкий и достал из стола еще один стакан. Грязнов тут же плеснул в него из бутылки. Их движения были настолько одновременны, что Федоренко даже испугался:

– Вообще-то я не пью.

– Понятно, – сказал Грязнов, поднимая стакан. – За пересечение улиц Большая Дмитровка и не менее великая Петровка.

– Так они же вроде не пересекаются, – неуверенно припомнил Миша.

– Зато они обе упираются в Моховую, – подсказал Турецкий.

– А, – обрадовался Миша и выпил. Старшие товарищи давно уже это сделали. – Он пожевал сыра и спохватился: – Сан Борисыч, я же забыл, чего зашел! Я же нашел-таки этих Гуринович и Якимчук. Оказывается, это женщины были – Светлана Гуринович и Ольга Якимчук, по тридцать пять лет обеим, они в гостинице «Космос» до полета останавливались…

– Миша, – махнул рукой Турецкий, – отставить Гуринович и Якимчук. Это теперь не нашего ума дело, я же тебя предупреждал.

– Но я думал…

– Что ты думал, – сказал Грязнов разливая коньяк, – ну что ты думал? Тебя разве этому на юридическом факультете учили?! Тебе начальник сказал – отставить, значит, что надо сделать?

– Славка, погоди, – остановил его Турецкий, заметив, как расстроился Миша. – Знаешь что, давай твои сведения фээсбэшникам отдадим, они же все равно продолжают это дело раскручивать, мы им с Меркуловым всю информацию на Чепыжного с «Аэрофлотом» уже слили. Вот и выйдет, что ты не зря пыхтел. Лады?

– Фээсбэшникам?! – моментально окрысился Грязнов. – Да вы тут охренели, что ли, вконец? Обабились? Как это – фээсбэшникам?! Ну-ка давай что ты там принес. – Он отобрал у опешившего Федоренко папку. – Так… портье Никифоров С. Е. показал… в 12.35 встречались… казино… ночной клуб «Солярис».Так, все понятно. Ты на чем это набивал, на компьютере? Дискета с текстом с собой? Садись работать. Саня, освободи место человеку!

Федоренко послушно сел за клавиатуру.

– Значит, так, – распоряжался Грязнов. – Первым делом меняй фамилию Никифоров на Кузнецов.

– Почему?!

– Потому что так будет запутанней, пока они концы найдут – китайский новый год наступит. «Космос» – большая гостиница, там наверняка найдется хоть один Кузнецов. Потому что не Иванов самая распространенная русская фамилия – это заблуждение, а Кузнецов. Так что запомни мой совет, сынок, если тебе когда-нибудь где-нибудь надо кого-то запутать – первым делом убирай ключевую фамилию и пиши вместо нее «Кузнецов»!

Турецкий захохотал.

– А ведь верно, – сказал Миша, – даже в разбившемся самолете было несколько Кузнецовых, а Иванова что-то вообще не припомню.

– Теперь поменяй все даты и точное время по своему разумению, желательно ставь какие-нибудь свои памятные цифры, так душа над бумажной работой отдыхает. Сделал?

– Сделал.

– Ну а теперь последний штрих мастера. Проставь везде вместо слова «Космос» не менее симпатичные два других слова «Рэдиссон-Славянская». И не ссы, солдат, «Славянская» – тоже большая гостиница.