Текст книги "Горький привкус победы"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 8 ТРЕНЕР-ОТРАВИТЕЛЬ

Не спалось. Ирина Генриховна, положив голову на сложенные лодочкой ладони, сладко посапывала рядом. Вечером она, конечно, выразила свое неудовольствие поздним приходом мужа. И пивной запах унюхала, но, правда, поначалу даже слова не сказала. Только глазищами зыркнула укоризненно, и Турецкий тут же вспомнил, что обещал дочке сегодня – собственно, уже вчера – сразу после работы заехать в школу, где сташеклассники организовали самодеятельный театр. Режиссером стал один из бывших выпускников школы, закончивший ВГИК. С самого начала учебного года ребята чуть ли не ежедневно увлеченно репетировали фрагмент из «Двенадцатой ночи». Сегодня премьера... Была...

Нинка обиделась, конечно. Будет дуться. Но остынет быстро. Такое впечатление, что она понимает отца лучше, чем жена. Хорошая девчонка подрастает. Веселая, общительная, симпатичная. И талантливая. Музыкальностью – это в маму. Прекрасной логикой – в папу. Александр Борисович ухмыльнулся. А вот в кого артистизм – один Бог ведает. Но этот их профессиональный, можно сказать, режиссер сразу и безоговорочно отдал Нине роль Виолы. Или он просто втюрился в девчонку? А что? Она в свои пятнадцать выглядит хоть куда... Вот будет смешно, если Нинка решит в артистки податься!..

В принципе он сам был бы только рад, если дочке это действительно нужно. А вот супруга первая будет против. По ее мнению, музыкантом быть престижно и почетно. Так же, как и криминалистом-психологом – новой темой, заинтересовавшей ее в последнее время. А актером, лицедеем – постыдно. Странный все же характер у его супруги. Готова ведь в лепешку разбиться на благо семьи. Но только на то благо, как она сама его представляет. А представляет она, к примеру, так, что ребенку по фортепианным клавишам долбить – благо, а стучать по клавиатуре ноутбука, подаренного Нинке на прошлый день рождения, несомненный вред. Спроси почему, объяснить не сможет, поскольку прекрасно понимает, что, если не фанатеть, компьютер и Интернет – верные помощники в современном, стремительно меняющемся и перенасыщенном информацией мире. Но не лежит у нее душа и все равно будет пытаться сразу же отвлечь дочку чем-нибудь, как только на столе у девочки засветится жидкокристаллический монитор. Дочь нервничает. Конфликты возникают. Ирина тоже нервничать начинает... А ведь фактически сама себя же и накрутила...

Спит вот теперь. Завтра уже и забудет, за что сердилась на мужа. Но, чтобы успокоиться, непременно надо было перед сном выдать супругу традиционную порцию упреков. Что достала ее уже его работа. Что из-за убийц и бандитов он скоро домой дорогу забудет. И что даже в постели Турецкий не о ней думает, а об очередном жмурике. И ладно бы при этом они имели яхту, вертолет и виллу в Средиземноморье. Но ведь его прокурорской – даже генеральской – зарплаты хватает только на то, чтобы просто существовать, не нищенствуя. Не более. Питание, эксплуатационные расходы на автомобили, коммунальные платежи, редкие культурные мероприятия, бытовые мелочи: парфюмерия, косметика, белье... Но на шубу жене доходов Турецкого уже не хватит. Даже в Турцию отдохнуть смотаться Генриховна, мол, на свои должна...

Но что он может поделать, если сейчас основной доход семьи – частные уроки музыки, которые дает Ирина? Да, благодаря ей они живут на уровне, как нынче говорят, среднего класса. Но значит ли это, что он должен бросить работу, которая некогда – до смены общественно-экономической формации – неплохо кормила всю семью? Которая нравится? Которая по сути стала частью жизни, а без нее он уже будет не он?

Можно и уволиться. Уйти в преподаватели и вымогать деньги со студентов за дополнительные занятия и репетиторство. Уйти в частную сыскную фирму – к Дениске Грязнову попроситься. Он небось даже директорское кресло согласится уступить. Или куда-нибудь в адвокаты? Защищать тех, кого сейчас сажает. Почему нет? Поступил же так Юрка Гордеев.[9]9
  См. серию романов Ф. Незнанского «Господин адвокат».


[Закрыть] Клиенты, а у Гордеева они – люди в основном не бедные, платят хорошие деньги. Можно накопить и на виллу в Средиземноморье при желании...

Нет. Не греет. Непонятно почему, но не греет. А жена так и будет доставать ведь, пока не достанет окончательно. Эх, неужели сама не понимает, что эти бессмысленные упреки никак не способствуют возникновению желания пораньше уйти с работы?..

Может, тебе влюбиться, Турецкий? Посмотри на Галочку: светится вся! Как она выразилась? Все, мол, все равно умрем в одиночестве? А любовь – единственное спасение, возможность побыть счастливым, погреться на дороге из небытия в небытие...

Спасайся кто может!

Ну хорошо, влюбиться и в кого? Кому ты, кроме жены, если разобраться, по-настоящему нужен, а, Турецкий?

Нет, охмурить-то любую обаяния у него хватит. На десятерых хватит. Но себя ведь не обманешь. И, распушив хвост, все равно будешь понимать, что все уже не так, как раньше. Когда в омут можно было броситься не раздумывая. А колики в печени после возлияний или ломота в суставах при смене погоды напомнят о возрасте, даже если в счастливом одурении о нем позабудешь...

И все-таки? Если попадется на пути чудо? Молодое, симпатичное? А?..

Турецкий вспомнил последнее – уже послесвадебное – фото Ариадны Галаевой. Вот была симпатичная девушка. Зря только в блондинку перекрашивалась. Александр Борисович мог сравнивать: он видел и фотографии чернявенькой худенькой девчонки, которые показывал ему отец погибшей гимнастки. И свадебный фотоальбом Турецкий тоже видел. Красавицу с тонкими восточными чертами и мужа ее – подтянутого, гармоничного, похожего на античного бога спортсмена. Красивая была пара...

Вспомнились и следственные фотографии с места трагедии. Искореженный металл. Груды испачканного кровью тряпья и мяса, бывшие недавно молодыми, крепкими и красивыми телами...

Как это могло случиться? Из-за чего?

Сам того не заметив, помощник генпрокурора вновь вернулся мыслями к текущему делу.

Итак, что мы имеем?

Сын теннисного тренера Баркова Николай играет в престижном турнире против некогда знаменитого Асафьева.

Артур Асафьев знает отца и сына Барковых с давних времен. Одно время юниора Асафьева Барков даже тренировал. Николай Барков, в то время совсем еще ребенок, но уже достаточно сильный игрок, часто бывал спарринг-партнером Артура Асафьева. Доверие Артура к отцу и сыну Барковым, как говорится, стопроцентное. Полное доверие, полное доброжелательство. Ничего не вызывает сомнения или подозрительности. Что особенного в том, что Артур Асафьев на соревнованиях вновь встречается с Колей Барковым? В настоящее время они почти равны по силе. Правда, Артур своего пика не набрал, а Коля находится в отличной физической форме. Вот они и сравнялись в спортивном отношении.

Таким образом, для тренера Баркова, для его сына Николая, для Артура Асафьева это был обычный турнир. К несчастью, приболел постоянный тренер Асафьева Вениамин Борисович Шульгин. Поэтому Барков – абсолютно естественно – вызвался оказать элементарную услугу Артуру Асафьеву, когда у того не оказалось под рукой напитка для утоления жажды.

Однако ситуация несколько отличалась от тех прежних, когда молодые теннисисты тренировались вместе. Сын Баркова теперь не в тренировочном матче участвовал, а играл против грозного соперника, которого во что бы то ни стало следовало победить. Барковы явно нацелились на получение крупного денежного приза. Ведь призовой фонд этого турнира составлял более трех миллионов долларов. Знаменитый Арик Асафьев в своей карьере уже получал призы, стриг купоны, срывал огромные денежные куши. А вот Коля такого приза не получал ни разу. Арик обойдется, а они с Колей нет – им нужны эти деньги! Не забыть бы проверить, есть ли у семьи долги?..

И вот тренер Барков решается на «отцовский подвиг». Он намерен любой ценой помочь сыну вплотную приблизиться к заветному призу.

И тут очень удачно подвернулся подходящий случай. В перерыве и сын Баркова Николай, и Арик Асафьев попросили попить, а напитков в холодильнике не оказалось. Или не случай, а так специально загодя было подстроено? В любом случае Барков-старший побежал за напитками. При этом он, озираясь, всыпал в одну из бутылочек с минеральной водой лошадиную дозу снотворного. Этим и слона можно было усыпить...

Турецкий явственно представляет, как пьет из бутылочки Артур. И потом едва ходит по корту, пошатываясь. Глаза у него слипаются. А к бутылочке подходит невесть откуда взявшийся – может, из зоопарка сбежал? – слон. Пьет и засыпает. Следом на корт выходит еще один. Пробует напиток из бездонной бутылочки и ложится спать рядом с первым. Появляется третий, пятый, седьмой...

Дальше сон следователя обрывается, и до самого звонка будильника Александр Борисович Турецкий спал крепко, без тревожных сновидений...

...Допрос Николая Баркова ничего не прибавил и не убавил. Да, он играл на «Метрополис оупен» против Артура Асафьева. Это был, наверное, самый лучший матч за всю его карьеру. Он выиграл и в следующем круге, а потом уступил в полуфинале будущему победителю. Но его соперники в этих матчах играли хуже Артура.

Да, он получил солидные призовые. Почти триста тысяч долларов. Хотя большая часть этой суммы уйдет на налоги.

Не показалось ли что-нибудь странным? А что? То, что Асафьев проиграл? Пусть это кажется странным кому угодно, но только не ему. Для выигрыша он затратил столько сил, что еле вытянул следующий матч с более слабым соперником. Артур же Асафьев просто устал. Он восстанавливался после травмы и, вероятно, не смог все-таки набрать нужную форму. Очень был силен, и опытней он, конечно. Гонял Баркова из угла в угол корта как мальчишку. Но самому выносливости все же не хватило. И после одного из перерывов Николай почувствовал, что выглядит немного свежей соперника. Это придало добавочной уверенности, и матч закончился вполне закономерно.

Пил ли он во время матча? Конечно. Как обычно. Несколько глотков минеральной воды «Перье». Он ее всегда пьет. Не помнит ли, кто ее подавал?

Отец, разумеется. А Артуру? Ни малейшего представления. Ему не хватало еще терять драгоценные минуты отдыха на заботу о сопернике! Это его проблемы, кто ему воду подаст...

Немногим более плодотворной оказалась и первая встреча представителей прокуратуры с подозреваемым тренером.

– Андрей Макарович, вспомните, пожалуйста, что вы делали на корте во время поединка вашего сына с Артуром Асафьевым в рамках турнира «Метрополис оупен» этой осенью.

– Как и всякий тренер, я помогал своему ученику и собственному сыну.

– Почему вы во время перерыва оказались у выхода на корты, а не на тренерской трибуне?

– Это объяснить непросто. Понимаете, у нас с сыном гораздо более близкие и доверительные отношения, чем просто у тренера со спортсменом. Это естественно, не находите ли? Матч складывается не в нашу пользу. И мне хотелось подойти поближе, показать, что я переживаю не меньше его, и помочь ему этой близостью как-то. Ну чтобы он почувствовал, что я рядом. И ощутил свою силу.

– Вы считаете, что вам это удалось?

– Надеюсь, да. И результат матча свидетельствует о том, что я прав.

– Но разве подобный выход на корт не запрещен регламентом?

– Вообще-то, запрещен. Хотя на Кубке Дэвиса, к примеру, такого запрета нет. Говорят, что Федерация тенниса готовит эксперимент, когда тренеру можно будет подсказывать своему ученику во время матча. И правильно. Давно пора.

– Извините, но это к делу не относится. На данном конкретном соревновании вы имели право находиться на корте?

– Нет. Но я практически и не находился. Был вдалеке и не имел возможности подсказать Коле. А именно это и запрещено.

– Но если подходить формально?..

– Да. Меня могли выгнать. Просто нас знают. И простили отцу это небольшое нарушение.

– Но оно позволило вам все-таки пообщаться с сыном?

– Абсолютная случайность. В соответствии с правилами тенниса перерывы делаются только в матчах из пяти партий. После третьей. Тут же поединки трехсетовыми были. И по регламенту между партиями перерывы не более пяти минут. До туалета добежать в самый раз... А между геймами вообще девяносто секунд: едва успеваешь полотенцем обтереться да воды глотнуть. Только Коля упал в середине второго сета и якобы повредил покрытие. Но скорее всего, он просто споткнулся об уже имевшийся дефект. Дальше играть было опасно, и судья на вышке объявил технический перерыв для подготовки корта. Он тоже не больше десяти минут был. Только вы не думайте, я с сыном не общался, не подсказывал, так что правил не нарушил. Только воду принес, раз уж у них такой казус случился – не оказалось питья в холодильнике.

– Что за вода? Откуда вы ее взяли?

– Обычная минеральная вода. Она выписана была как раз для этого турнира и хранилась в складском помещении. Я знал где и принес по бутылке: сыну и Арику.

– Какая была вода и откуда?

– Откуда – это не ко мне вопрос. К организаторам. Там разные напитки были закуплены: тоники, кола, минералки нескольких сортов. Коле я принес «Перье», а Артуру ту, которую он всегда пил, «Полюстрово».

– Откуда вы знаете его вкусы? – Александр Борисович с трудом представлял пока, что нужно спросить, чтобы отравитель себя выдал.

– Я тренировал Асафьева, пока он не стал играть во взрослых турнирах. Там его взял Шульгин.

– Бутылки были закрыты?

– Да. С чего бы я брал начатые?

– И кроме вас к ним никто не прикасался?

– Откуда же мне знать? Но если вы имеете в виду тот период, покуда я шел со склада на корт, то никто.

– Что вы можете сказать о странном изменении хода игры?

– Не понимаю, что вы имеете в виду?

– Поначалу выигрывал Асафьев. Но после перерыва резко сдал и проиграл матч.

– Ничего не могу сказать. Лучше всех знал причины, конечно, Арик, но, увы. Можно спросить Шульгина. Но вообще-то такое в теннисе сплошь и рядом. Всегда кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Причины в готовности и настрое. И физическая форма важна, и психологическая устойчивость. Настроился, положим, Артур выиграть матч на одном дыхании – и ничто, казалось, его не могло остановить. А тут незапланированная пауза. Расслабился и уже не сумел сконцентрироваться...

К концу второго часа хождений вокруг да около Турецкий решился на блеф.

– Видите ли, Андрей Макарович, у нас есть достоверные сведения, что такие метаморфозы происходили с соперниками ваших детей и раньше.

– Не понимаю, о чем вы говорите?

– Ну что же. Надеюсь, что все-таки поймете. Следствие по делу о гибели Артура и Ариадны Асафьевых возобновилось. И мы будем вновь и вновь беседовать с вами, чтобы прояснить картину произошедшего.

– Вы полагаете, что я убил Арика с его женой? Больший бред придумать трудно! И что я теперь? Арестован?

– Нет. Не арестованы. И обвинение мы вам пока не предъявляем. Но просим серьезно отнестись к нашей беседе: ведь у вас единственного была возможность во время игры подсыпать Асафьеву препарат, замедляющий реакцию.

– А вы уверены, что непременно должны были подсыпать?

Турецкий, если честно, на все сто уверен не был. Он не сомневался в искренности показаний Грайнера и Камолова, но прекрасно понимал, в отличие от простых смертных, что виновность Баркова в злодеянии предстоит доказать процессуально. А объективных доказательств этой виновности в руках следствия не было. И это срабатывало тормозом. Не позволяло как следует надавить на тренера, припереть к стенке неопровержимыми фактами. Поэтому приходилось по пять раз задавать одни и те же вопросы, сверять ответы, пытаясь поймать подозреваемого на противоречиях. Но все было без толку.

Пришлось, взяв подписку о невыезде, отпустить тренера домой с повесткой о вызове на завтра.

– Давненько мы так душевно не сидели. – Слава Грязнов поставил пустую рюмку на журнальный столик, откинулся в кресле и пригладил ладонью с растопыренными пальцами абсолютно седой непослушный вихор. – Все некогда нам, да? У тебя дела, у меня заботы. Ты извини, что давно не проявлялся, но у нас тут всплыли новые отголоски прошлогоднего убийства в Питере. Вышли на след еще одного киллера. И моих ребят всех задействовали. А я ими рулю. Домой попадаю к полуночи. Сосисок отварю, пожую, никакого вкуса не чувствую – из чего их делают? – и в койку.

– Вот-вот, – печально поддакнул Турецкий. – И я.

– Э-э-э, брат... Генриховна, видать, недовольна...

Грязнов, слегка склонив голову, внимательно смотрел на друга.

Турецкий красноречиво молчал. Поскольку ясно понимал, что и сегодня дома он никуда не спрячется от осуждающего взгляда Ирины. И с тоскливой завистью осмотрел аскетичное убранство холостяцкой квартиры друга.

– Терпи. – Вячеслав Иванович был категоричен. – Сам же знаешь, она тетка хорошая. Упертая маленько, но у других вполне могут быть «тараканы» и покрупнее. Ты торопишься, совсем уже убегаешь? Нет? Я тебе быстренько поучительную историйку расскажу. У меня в молодости был закадычный, – Грязнов щелкнул пальцем по кадыку, – дружок. Ты не знаешь, я никогда не рассказывал. Много воды утекло... Мишка был мужиком что надо. Познакомились мы с ним еще в поезде, когда в столицу, в институты поступать ехали. И сошлись. Правда, он твердо решил стать воякой – это у него семейная традиция была – и держал экзамены в Дзержинку. Поступил Миша без проблем. И несколько лет мы виделись с ним почти каждые выходные. Он у меня одежду гражданскую хранил. Приходил в увольнение, переодевался. И мы еще с двумя сокурсниками моими вместе пускались во все тяжкие.

Этот парень был удивительно талантлив во всем, за что ни брался. Голова светлая. Руки золотые. Спортивен. Начитан. Писал стихи, на мой взгляд неплохие, хотя я к стихам – сам знаешь... Музицировал на фортепиано. Прилично рисовал. И очень любил жизнь во всех ее проявлениях. И жизнь его любила. И бабы.

Два года мы были в холостячестве не разлей вода. Погуляли, чего уж. Но из очередного отпуска, которые он проводил дома, в Барнауле, вернулся вдруг Мишка с красавицей женой. Первый из нашей компании. И пропал. Нет, никуда он не делся, естественно. Учился прекрасно. Блестяще выпустился, остался в адъюнктуре, защитился, преподавал... Но вот совместные воскресные загулы наши прекратились. Каждые выходные он проводил со своей Риммочкой. Сам по собственной воле взвалил на себя весь груз забот о жене. Приходя со службы, готовил ужин. Увлекся шитьем и одевал жену в наряды собственного изготовления. Пылинки с нее сдувал... Исполнял каждый каприз. Любил очень. Ей это нравилось... Ну и, естественно, разошлись наши дорожки. Я сам по себе. Со своей холостяцкой компанией. Они – сами. Никуда он без нее. А может, и она без него... Было это лет двадцать назад...

Не скажу, чтобы совсем связь наша прервалась. Раз в несколько лет я забегал к ним в общагу – ребятам долго не давали квартиру. Все время находились более нуждающиеся. Бардак, если честно. Неуютно было у них, да и отношения в семье казались натянутыми. Миша упорно тянул лямку педагога, считая это своим долгом перед Родиной. А Родине было не до него. Родина тогда перестройкой занималась. Жалованье задерживали на полгода. Римма – тетка весьма неглупая – устроилась в частное предприятие с долей иностранного капитала и фактически кормила семью. Однажды мы остограммились, и Миша шепнул мне, что запилила его драгоценная вусмерть. Почему, говорит, мужик семью не кормит, а я должна вкалывать, как лошадь пожарная?.. Сама же по вечерам допоздна задерживается. Под градусом приходит. По ресторанам ее водит кто-то...

Римма неодобрительно косилась из дальнего угла на наши переговоры. Когда я уходил, она даже не улыбнулась на прощание. Сказала только у самой двери, чтобы заходил не слишком часто. А то этому алкашу только дай повод...

Спустя три месяца Миша вывалился с седьмого этажа по пьяному делу. Коллеги мои классифицировали происшествие как несчастный случай. Римма с дочкой переехали в коттедж директора ее конторы. При вскрытии обнаружилось, что в черепе у Мишки развивалась опухоль, причинявшая страшные головные боли. Возможно, он и пил-то, чтобы ослабить боль. А может, и сам выбросился из-за этого. Впрочем, конец был близок и так...

А недавно – прошлым летом – я столкнулся с Риммой в новом «Ашане» на Кольцевой. Она, погрузневшая, с седыми поредевшими волосами, но все еще миловидная, толкала перед собой забитую деликатесами до краев телегу. И глядела невидящими глазами, едва меня не задавив. Столкнувшись нос к носу, как ни странно, узнала. Спросила о моем житье-бытье безо всякого интереса. А выяснив, что холостякую, оживилась, дала номер мобильника, даже пригласила заходить непременно. Она, мол, тоже одна живет. Дочь вышла замуж за пограничника и уехала на Дальний Восток. Так что заходи, говорит, не стесняйся. Прошлые годы вспомним, говорит, фотки посмотрим, вина выпьем, то-се, я же помню, как ты прежде на меня поглядывал... А затем вдруг всплеснула руками, порылась в сумочке и вытащила небольшую книжицу стихов, явно изданную за свой счет. Написала посвящение: в память о незабываемо прекрасной молодости, с надеждой на будущее... И уехала на новеньком «патроле».

Я, понятное дело, в гости не пошел. Сам знаешь, закоренелому холостяку на старости лет приключения с давними знакомыми ни к чему. Но стишки посмотрел. Не Пушкин. Жуть. Но, знаешь, из-за каждой корявой строки явно высовывает свою рожу унылое одиночество.

К чему это я. К тому, что тебе повезло, Турецкий. Попалась бы вместо Генриховны такая дурища, слабая на передок и падкая на бабки, вот тогда ты бы запел! Да и мою историю семейной жизни ты знаешь. Так что, береги, Саня, то, что имеешь, чтобы не пришлось плакать, потеряв.

Важно произнося эту сентенцию, Вячеслав Иванович, во время рассказа бывший вполне серьезным, едва сдерживался, чтобы не прыснуть со смеху. До того глупо чувствовал себя в качестве «семейного психолога».

Турецкий комизм ситуации оценил и, поднимаясь из кресла, широко улыбнулся:

– Ничего, Слава. Не переживай. Разберемся и сами как-нибудь, прорвемся. За то, что выслушал, спасибо тебе. А по поводу анонимок?.. Может, так и есть, как ты говоришь. Я подумаю.

– Ну что? По маленькой на посошок тогда?

– Ага. Но только по совсем маленькой, с утра снова весь день трудиться на допросах. Так что? Завтра тебя ждать?

– Приду, конечно, раз пообещал. Самому интересно поглядеть на этого «отравителя»...

Поначалу за Баркова принялся Володя Поремский. Потом тренера опять стал допрашивать Александр Борисович. Не слишком миндальничал, спрашивал жестко, поскольку явно был не в духе с самого начала рабочего дня. Затем Турецкий и Поремский уже вдвоем «пытали» «отравителя». Допросы не дали результата. Подозреваемый гражданин Барков замкнулся.

К обеду появился вызванный на подмогу Вячеслав Иванович Грязнов, известный «расколыцик».

– Отвечать на вопросы честно вам самому же выгодней. Вы хоть сознаете, что вас подозревают в тяжком преступлении? – давил он на тренера.

– Я сознаю, что у вас не все в порядке с головой, – огрызнулся молчавший уже минут пятнадцать Барков. – У президента США было больше мотивов травить Арака.

– Не скромничайте, Андрей Макарович. – Грязнов смотрел на тренера понимающе и печально. – Люди идут на тяжкие преступления за суммы, гораздо меньшие призовых вашего сына.

– Сына не трожьте! Он в честной и бескомпромиссной борьбе заработал эти деньги.

– А если бы он не выиграл у Асафьева?

– Выиграл бы в другой раз. Он уже созрел для побед. Или вы считаете каждого проигравшего спортсмена потенциальным убийцей?

– Не каждого. Но в этот раз вам очень нужны были деньги.

– А вам они не нужны? – Барков помимо собственной воли был втянут-таки Грязновым в диалог.

– Еще как! Но вам были нужнее. Вот справки из налоговой, из бухгалтерии Центра, из банка, где вы брали ипотечный кредит, из автоинспекции, где на Николая зарегистрирована дорогая машина... Ваших официальных доходов не набирается и на половину выплачиваемых вами платежей. Которые вы, кстати, неоднократно просрочивали. Либо вы имеете скрываемые от налоговой службы доходы, либо в долгах, как в шелках. Вас поджимали сроки очередных выплат, разве нет? Значит, нужны были деньги. Очень! И у вас был шанс нужные деньги получить.

– А вы подите, – зло ответил Барков, – и, вместо того чтобы в чужих карманах рыться, потренируйтесь лет десять с утра до ночи, ограничивая себя во всем, а потом выходите на корт и зарабатывайте свои миллионы! Я, с тех пор как эта сука Светка сбежала, вот уже восемь лет тащу ребят на своем горбу! По четыре часа в сутки сплю. А сколько недоедал! И теперь, когда первый реальный результат трудов и стараний моих проклюнулся, меня куском хлеба с маслом попрекать будете? В тюрьму сажать? Ну подите, стуканите в налоговую. Да в нашей стране можно каждого за это в кутузку! В долгах я, да. Добрые люди на машину дали. Для Кольки. Ждут, слава богу, что он заиграет и с долгами рассчитается. Верят в него...

– Успокойтесь, гражданин Барков. – Тренера передернуло от этого «гражданин». – Вашими финансовыми проблемами другие товарищи еще поинтересуются. Нам другое интересно. Насколько остро в тот конкретный момент вам необходима была значительная сумма денег? Назовите, пожалуйста, кто вам одалживал на покупку «БМВ»?

Андрей Макарович снова замолчал. Он нервничал. Казалось, вот-вот он не выдержит изводившего его изнутри напряжения и заговорит, раскроется, расколется. Но он не раскалывался.

– Хорошо, допустим, что не в деньгах дело, – вроде бы соглашался Грязнов. – Но ведь мотивом могло послужить и просто желание помочь сыну?

Барков молчал.

– Более того, ваши коллеги официально утверждают, что могут указать на прежние факты оказания аналогичной «помощи». То есть выведения из строя соперников ваших детей на официальных соревнованиях, проводимых в Теннисном центре.

Барков молчал.

– Придется устроить вам очную ставку с коллегами.

Барков молчал...

Допросы продолжались с утра и до вечера. Была вытащена на свет божий вся подноготная жизни выдающегося тренера. И нелады в его семье, и их причины. И стремление сделать детей знаменитыми, невзирая ни на что. Сюда были приложены многочисленные факты несдержанного поведения Баркова на кортах, во время игры Николая и Натальи, сплетни среди родителей о том, что тренер является «чернокнижником», показания Грайнера и Камолова. Но все было тщетно. Три дня Барков отрицал свое участие в «отравлении» теннисиста Асафьева.

Закончив допрос, Турецкий всякий раз отправлял подозреваемого восвояси, напоминая о взятой у него подписке о невыезде и об обязательной явке на следствие.

На четвертый день раздался звонок из лаборатории бюро судмедэкспертизы Департамента здравоохранения мэрии Москвы. Просили подъехать за актом экспертизы.

Через час Владимир Яковлев появился в кабинете с долгожданными документами. Сомнений не было: в крови и моче Артура Асафьева были обнаружены следы сильнодействующего снотворного препарата – диазепама.

Турецкий, не торопясь, зачитывал вслух заключение эксперта:

– Транквилизатор, производное бензодиазепина. Оказывает анксиолитическое, седативное, противосудорожное, центральное миорелаксирующее действие. Механизм действия связан с усилением тормозного влияния GABA в ЦНС. Миорелаксирующее действие обусловлено также ингибированием спинальных рефлексов. Может вызывать антихолинергический эффект...

– Ох же, мать твою! – присвистнул Грязнов. – А по-русски они не могли написать?

– Погоди, сейчас будет. Вот: фармакокинетика. М-да... Всасывание быстрое. Максимальная концентрация в плазме отмечается через девяносто минут...

– Ага, – покивал Поремский. – С середины второго сета до конца матча прошло минут тридцать пять. Еще полчаса – душ и переодевание. Около получаса – дорога. Вечером вполне мог уехать, на таком-то автомобиле. Крепкий организм был. Боролся. Да и доза, видимо, немалой была. И когда концентрация достигла максимума, отключился. Может, на долю секунды всего...

– ...связывание с белками плазмы составляет девяносто восемь процентов. Проникает через плаценту в спинномозговую жидкость. Метаболизируется в печени. Семьдесят процентов выводится почками.

– Но если он все-таки сам это принял? – Грязнов тоже рассматривал все возможные варианты.

– Зачем? – не понял Поремский. – Решил наконец поспать?

– Я имею в виду, зачем вообще этот препарат назначают? Может, Асафьеву внезапные желудочные колики какие-нибудь снять понадобилось?

– Момент, – откликнулся Александр Борисович. – Показания: неврозы, пограничные состояния с явлениями напряжения, беспокойства, тревоги, страха; нарушения сна, двигательное возбуждение различной этиологии в неврологии и психиатрии, абстинентный синдром при хроническом алкоголизме; спастические состояния, связанные с поражением головного или спинного мозга, а также миозиты, бурситы, артриты, сопровождающиеся напряжением скелетных мышц; эпилептический статус; премедикация перед наркозом; в качестве компонента комбинированного наркоза; облегчение родовой деятельности, столбняк.

– Ну и?

– Надо с медиками проконсультироваться, – решил Турецкий. – Вряд ли Асафьев облегчал себе родовую деятельность. Но если его вдруг миозит прихватил и стало больно шевелиться?..

– Хорошо, – задумался Грязнов. – Следы следами, но мы уверены, что именно из-за этого диазепама Асафьев «поплыл»? Может, он и принял это лекарство, чтобы боль снять. И вовсе не обязан был засыпать на ходу?

– А тут, Слава, написано все, – откликнулся Турецкий. – Побочное действие. Возможны сонливость, головокружение, мышечная слабость; редко – спутанность сознания, депрессия, нарушения зрения, диплопия, дизартрия, головная боль, тремор, атаксия. При длительном применении возможно развитие лекарственной зависимости, нарушения памяти.

– Опля! Вот это уже серьезно. Сонливость, головокружение, мышечная слабость...

– А что мы-то с того имеем? – разочарованно спросил Володя.

– То есть как? То, что Асафьев и проиграл, и погиб вовсе не просто так. Он был отравлен. Фактически мы имеем дело с убийством.

– Ой ли? А если Асафьев просил воду действительно чтобы запить лекарство? Трагическая случайность? Или вообще решил таким способом покончить с внезапно наскучившей жизнью?

– Тут ты прав, к сожалению, – Турецкий покачал головой. – Но зато теперь у нас остается выбор только из двух вариантов: либо Артур принимал препарат сам, либо ему его незаметно подложили. И сделать это мог только тренер Барков. У нас есть достоверные свидетельские показания и признание этого факта самим Барковым. Ну что? Попробуем надавить на тренера еще раз?

Однако, как показывал предыдущий опыт, Барков не очень-то «давился». У него была «железная» непоколебимая позиция: да, был на корте, да, принес воду спортсменам – это не преступление. При таком подходе свидетельство судьи на вышке теряло силу, поскольку Барков охотно соглашался с его показаниями. Даже то, что Асафьев стал играть заметно слабее, после того как выпил воды, признавал, объясняя это психологическим сломом соперника, настроившегося на быструю победу. А незапланированный перерыв напрочь, мол, выбил его из колеи.