Текст книги "Самоубийство по заказу"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава тринадцатая
ИРИНА

– Что это ты сегодня какой-то взъерошенный? – лукаво спросила Ирина, едва он вошел в дом.

– Беготни много было, – привычно оправдался он, даже и не отдавая себе отчета, что причины для вранья у него, в общем, не было. Ну, а эпизод с Алей – это пустяк, не стоящий внимания. Уж Ирке-то о существовании этой девушки знать совсем ни к чему. До той поры, когда она сама сможет убедиться, что отношения у Шурика с помощницей следователя Паромщикова чисто деловые. А поверит, нет ли, это уж как Бог положит... А если по справедливости, то, конечно, не поверит. Но это уж ее дело... Уговаривать...

– Голодный? – жена сама ушла от собственного вопроса.

– Кофе, пиво, какая-то мелочь... Поесть толком как-то и не успел. Все собирался, да время не позволяло.

– Садись ужинать... – И пока она накрывала ему на кухне, стала делиться с ним своими впечатлениями от оставленного утром солдатского письма. – Ты ж, наверное, нарочно это сделал, да? Чтоб я посмотрела? – видно, что ей очень хотелось поучаствовать в делах мужа.

– Ну, разумеется, как же иначе! Мне очень интересно твое мнение, как юриста-психолога, профессионально занимающегося криминальной психологией, – польстил он жене. Ирина закончила курсы в Центре профпереориентации новейших обучающих технологий и получила диплом о своем втором высшем образовании.

– Правда, это не совсем то, о чем ты думаешь, но кое-какие мои выводы, мне кажется, могут показаться для тебя интересными... Я тебе сегодня вкусную рыбную солянку приготовила. Ничего? Не поздно?... Тогда ты ешь, а я буду говорить, ладно? – Она улыбнулась: – Обещаю аппетит тебе не испортить.

– Можешь не извиняться. Некоторые соображения мы как раз сегодня вечером обсуждали с нашими мужиками. Поэтому будет вдвойне интересно сопоставить твои и их оценки. Я тебе потом расскажу о том, что сумел Макс накопать нам по этому вопросу...

И он принялся за обед-ужин.

Уже с первых слов жены он понял, что мнения ее и Макса, в принципе, совпадают. Только Бродяга проводил свои исследования с помощью различных компьютерных программ, а Ирка, пользуясь знаниями в области психологии, приобретенными ею на Высших курсах, ну, и своею собственной, женской интуицией. А то, что выводы сходились в главном, говорило об их правильности.

Коротко говоря, Ирина была уверена, что письмо написано не рукой солдата, проходящего срочную службу в армии, а с его слов. Возможно, даже и в пересказе со слов другого человека, близко знающего солдата и, в моральном отношении, полностью разделяющего его трудности и беды. То есть, по убеждению Ирины, в действии появилось неизвестное третье лицо. То самое, которое в письме обозначено во фразе: «Мир не без добрых людей». То есть, некто «добрый человек». Помимо любимой девушки Ланы. Ну, да, третий. Или третья, ибо, если считать по Максу, то два лица уже предположительно известны, – Андрей Иванов и Лана. А мать, упомянутая в письме, как действующее лицо, однозначно исключалось, ибо ее эмоции полностью «перекроили» бы текст письма, это – бесспорно.

И Александр Борисович подумал, что, наверное, именно сейчас пришло время познакомить Ирину с выводами Макса, так как это избавит ее от приблизительности оценок. И он пересказал жене их сегодняшний разговор с Бродягой. Ирина обрадовалась, действительно, между ними было много общего.

А что касается третьего лица, то его присутствие может быть доказано только в процессе дальнейшего следствия. Другими словами, поскольку уже известен адрес в Чите – правда, не домашний, а исключительно виртуальный, притом, что дальнейший поиск – уже дело, как говорится, техники, значит, надо немедленно лететь в Читу. На месте будет виднее...

Кажется, Ирина впервые за долгие годы совместной семейной жизни сама сказала, что надо лететь, обычно она терпеть не могла командировок мужа.

И на то была причина. Когда Шурик находился в пределах ее видимости, условно, конечно, она была за него спокойна. Тоже, впрочем, относительно. Но как только он убывал куда-то из Москвы, у нее начинались мучения. Он же, как мальчишка, лез повсюду, куда в его возрасте и положении даже и не следует соваться, потому так часто его и «штопали» потом доктора. Правда, и дома хватало забот не меньше. А в данном случае она не видела никакой опасности для мужа. Пусть заодно и развеется немного, нельзя без конца «вариться» в одной и той же компании.

Что же касается его некоторых похождений, от которых она прежде очень страдала, злилась, несколько раз уходила, уезжала к тетке, даже несколько раз до развода доходило, так это, казалось ей, теперь в прошлом. Поумнел Шурик, была она уверена, а что на красивых женщин все посматривает, так такая уж она, эта гадская мужская порода. Тут, главное, не перебарщивать со своей ревностью. А когда смотришь на заигрывания мужа с другими женщинами, словно бы сквозь пальцы, и он сам видит это, у него и интерес быстро пропадает. Ну, действительно, зачем что-то выдумывать, обострять, доводить дело по сущим пустякам до скандалов? Он должен постоянно другое помнить. Быть уверенным, что дома у себя он – единственный и самый любимый мужчина, которым восхищаются жена и дочка. И что для них он – идеал, от которого они никогда в жизни не откажутся, как бы ему ни казалось обратное, и что бы ему ни докладывали «доброжелатели»... Ох, как тяжко давалась, да что грешить, и сейчас все еще дается Ирине эта непростая наука сохранения семьи... Если б Шурик только знал...

И он, как полагала Ирина, если еще не знал, то – уж это точно! – подходил к пониманию такой важной для себя истины. А, как всякий толковый аналитик, умел делать и обобщения, и выводы. По его взгляду – усталому, открытому и ласковому или виноватому и нарочито оживленному, легко угадывала она теперь и его настроение, и степень, если можно так сказать, вины. Вот как сегодня, когда явился домой, явно изображая озабоченность. Наверняка, не только в трудах праведных протекал у него сегодняшний день, где-то успел и поболтаться на стороне. Но «болтание» это было у него, скорее, визуальным, что для мужчины иногда тоже очень важно: посмотреть, прикинуть, как бы оценить, кому-то ручку пожать-поцеловать, «повыеживаться», как говорит Нинка, и... отправиться домой обедать. Это у них называется, погулял. Ну, что ж, должна же оставаться у него уверенность в том, что все самые ответственные решения он принимает по собственной воле и всегда в полном согласии со своими взглядами и убеждениями. Уверенность в полнейшей собственной самостоятельности. В противном случае мужчина быстро превращается в тюфяк. Либо в нетерпимое, озлобленное существо.

В общем, как отмеченный дипломом об окончании курса психологии в криминалистике крупный специалист, Ирина Генриховна Турецкая была достаточно высокого мнения о своих знаниях и практическом умении находить единственно правильные выходы из сложных житейских ситуаций. И, разумеется, всегда верно оценивать их.

Александр Борисович, со своей стороны, знавший об этом, мягко говоря, комплексе своей жены, старался не спорить, хотя смирение давалось ему с большим трудом, если, вообще, давалось. Но так как все-таки большинство ее претензий к нему, при внимательном рассмотрении и трезвом анализе, были скорее справедливы, нежели наоборот, он и стремился быть покладистым. Что Ирина расценивала как свою личную победу в воспитании супруга. Ну, и хорошо...

Но одного, при всех ее плюсах и минусах, нельзя было отнять у нее: Ирина, в самом деле, любила своего мужа. И готова была бороться за него. Причем, именно бороться. Таков уж истинный менталитет обыкновенной российской семьи, доставшийся ей еще с советских времен. Борьба за мир, борьба за достаток в семье, борьба за мужа...Вот и теперь, несмотря на все, так называемые, «необратимые» демократические перемены в идеологии общества, в том числе, и российской семьи, в подавляющем большинстве случаев психологический настрой оставался прежним. Нет, конечно, всякая там феминизация и прочие «движения» что-то меняли в отношениях между мужчиной и женщиной в семье, но, как замечала Ирина, в основном, в сторону коммерциализации отношений. Чрезмерная тяга к равенству, утверждая каждого члена семейной ячейки, как личность, тем самым и разрушала эту ячейку. А Ирина не желала разрушения, хотя была вполне самостоятельной личностью. Вот такой парадокс...

Выслушав все, что думала жена по поводу солдатского письма, Турецкий вздохнул, практически соглашаясь со всем сказанным.

А вот его собственный вывод удивил Ирину. Он долго молчал, и она спросила:

– Ты о чем думаешь, Шурик? Не согласен с чем-то?

– Нет, я совсем о другом. Ты, конечно, права, и у меня нет возражений. Но, понимаешь, какое-то странное отношение ко всей этой истории складывается.

– Какое, объясни?

– То-то и оно, что пока не могу... Фальшь какая-то, чувствуешь?

– В каком смысле? – насторожилась она.

– Пришло на ум странное соображение. Горе-то ведь, оказывается, тоже может быть товаром. Причем, очень дорогим. Люди на нем состояния себе способны делать... Ну, я не говорю про то, что лежит на поверхности – заложники там и прочее, с ними связанное. Это – миллионы, понятно. Я вот о таком простом случае. Парня уродуют в армии, он жалуется. Но каким образом? Напрямую нельзя, свои же заклюют. Более высокое начальство спустит вниз с указанием разобраться, значит, поучить того же парня, почему не надо жаловаться. Самое высокое – соответственно, ниже... и так далее. Гляди, целая лесенка выстраивается – из сочувствующих! И на этой лесенке, – даже если она выстроена на общественных началах, – все равно целая финансовая организация располагается. А, кажется, чего проще? Солдат пожаловался, указал свой адрес, тут же я поехал в его часть, разобрался, и поставили в деле точку. Справедливость восстановлена, зло наказано. Но этого, как выясняется, у нас нельзя организовать. Нужна длинная лестница из лиц, заинтересованных, якобы, в установлении справедливости по каждому частному случаю. Причем, каждое такое лицо – на зарплате. От государства получают деньги или от частных организаций и лиц, – неважно. Вот где действительно исчезают миллионы! Миллиарды! Это я к тому, что, твоими стараниями, вот уже у нас и третье лицо появилось. А может быть и четвертое, и пятое... Что за идиотский мир?!

– Ну, я ж не виновата...

– А я тебя и не виню. Ты-то причем? Это я – вообще...

– Ты устал? – заботливо спросила Ирина.

– Честно говоря, даже и не знаю. Просто сегодня был у меня какой-то безумно длинный и утомительный день.

– Так ложись. А я сейчас уберу и приду.

– Хорошо... Только мне надо еще немного подумать...

И он улегся у себя в кабинете на диван – пока, ибо слово «приду» в устах Ирины означало, что сегодня Александр Борисович будет допущен в спальню. Это – серьезно...

Мысли его возвращались в пройденный день, насыщенный большим количеством событий. И по поводу одного из них Турецкий никак не мог принять окончательного для себя решения.

Это тот случай, когда, как говорится, и хочется, и колется. Другими словами, еще неделю, да что там, дня три всего назад, и не задумался бы над тем, что делать с этой девицей. Ну, в том смысле, что вежливый мужчина не может отказать женщине, когда у той все горит и плавится от желания. Но именно сегодня...

Получилось так, что он словно бы заключил с Иркой негласный договор: забыть и отбросить ко всем чертям прошлое и начать с чистого листа. И надо же, чтобы именно сейчас, как тот бесенок из банки, выскочил соблазн! И вот, с одной стороны – некая, устоявшаяся привычка не отступать при натиске чертовски соблазнительного противника, и полностью соответствовать моменту, а с другой – внутренние обязательства перед самим собой, которые никак не мог объяснить для себя даже великий философ Кант, говоря о моральном кодексе, – не нам чета. Выход был один, и раздвоения личности, о коем оставалось только мечтать, он не допускал. Придя к такому окончательному выводу, Александр Борисович поднял телефонную трубку.

Сева был дома, и он почему-то не удивился столь позднему звонку Турецкого.

– У тебя все в порядке? – без вопросительной интонации словно удостоверился он.

– Я по поводу нашего солдатика... Не поздно?

– Я внимательно слушаю.

– Как там девушки из Комитета договорились с тобой? Когда они денежки переведут на наш счет?

– А уже нужно?

– Я в том смысле, что после сегодняшнего разговора с Максом, да и Ирка тут мне подбросила кое-какую информацию – для размышления... Я вот и подумал, что мне бы сейчас не в Мытищах ошиваться, а заняться вплотную Читой. Пока руки наших друзей-конкурентов туда не дотянулись. А в Мытищи мог бы смотаться и Филя, например, если у него появится такая возможность. Там ведь уже военные работают, а Филя, с его умением становиться незаметным, утрет им носы. Как смотришь? По-моему, самое время.

– Саша, в любом случае, принятие окончательного решения – за тобой. Как скажешь, так и будем поступать. А на те же Мытищи можно, действительно, бросить Филю с Николаем, пока у них небольшой простой. Но с Читой ты твердо решил?

– В принципе, лучше сейчас.

– Ага... – Голованов помолчал и с ехидцей в голосе спросил: – Значит, бежишь?

Турецкий хмыкнул. Севин глаз-ватерпас просек его насквозь. Конечно, по правде говоря, эта срочная командировка может кое-кому напоминать и побег. Тому напомнить, кто тебя слишком хорошо знает, Турецкий. И кто действительно относится к тебе, как к другу. Побег именно во избежание опасного раздвоения.

– Ты угадал, старик.

– Тогда вопрос о финансах пусть тебя не беспокоит, у нас хватит на твою дорогу туда и на командировочные нужды. А когда деньги поступят на счет, сделаем перевод. С утра заскочи в контору, и можешь заказывать билет. Еще вопросы?

– Больше нет.

– Тогда у меня. А что, неужели Ирина Генриховна не обратила внимания на твой вздрюченный вид? И ничего не спросила?

– Ну, а как же! Обязательно... А ты что скажешь, что там тебе подсказывает твоя хваленая интуиция?

– Девка бесспорно хороша, но – опасна.

– Чем?

– Тем, думаю, что у нее в характере добрая, наивная искренность и профессиональная ложь легко уживаются вместе.

– Мудре-о-но... – протянул Турецкий и засмеялся. – Что ж, спасибо, очень интересно. Значит, тем более...

– Что именно?

– Надо совершить наш демарш втайне от коллег. А потом щедро поделиться с ними результатами.

– Я тоже так думаю, лети в Читу. Обеспечим. Спокойной ночи.

Часть вторая
ЖРЕБИЙ

Глава четырнадцатая
ХЛЕБОРОДОВ

В семилетнем возрасте родители прочили ему блестящее будущее.

Андрюша был поздним ребенком, и Полина Захаровна безумно любила его. Она отвела его к самому известному музыкальному педагогу в их городе – Зиновию Авраамовичу Когану – очень отдаленному, но все равно, по упорным слухам, циркулировавшим среди соседей, таки родственнику великого скрипача Леонида Когана. Так Зиновий Авраамович, сам очень неплохой пианист, когда-то успешно концертировавший не только в Сибири, но также успешно выступавший с сольными концертами в Москве и Ленинграде, посмотрев на его пальцы и проверив слух, спросил, сколько мальчику лет?

Мама сказала, что семь, на что музыкант печально ответил:

– Вы уже опоздали, минимум, на три года. Но... – он долго раздумывал, потом предложил Андрюше повторить за ним на пианино совсем простенькую музыкальную фразу.

Мальчик легко повторил, проиграв мелодию одним пальцем. Тот сыграл более сложный пассаж, Андрюша и его повторил. Зиновий Авраамович задумчиво покачал седой головой с растрепанной «романтической», как говорила мама, прической, после чего веско сказал, словно вынес судебное постановление:

– Если он будет очень сильно стараться, то, возможно, из него таки что-то получится. Слух неплохой. Способность есть, но этого мало. Надо иметь дьявольское трудолюбие...

Мама тогда согласилась с выводом педагога, предполагая, что сын тоже проникся величием момента и приложит в дальнейшем все силы...

Он, наверное, и сам бы хотел приложить силы... если бы имел их. И это было первое непроходимое препятствие на тернистом пути так и не состоявшегося музыканта.

Мальчик часто болел в детстве, рос слабым. По причине постоянных простуд получал освобождение от уроков физкультуры. А на пианино поигрывал. Не играл – подолгу и вдумчиво, занимаясь бесконечными гаммами, вызывавшими у него рвотные позывы. Вот если бы можно было сразу – сесть и сыграть, тогда другое дело. А изо дня в день, по восемь часов?... А уроки когда? А к приятелю Юрке, где купили настоящий, классный компьютер?...

Шло время, незаметно заканчивалась школа, появлялись более серьезные интересы, нежели осточертевшее, покрытое пылью и давно расстроенное пианино. В девятом классе в первый раз закурил. По-взрослому, затягиваясь и учась пускать дымные колечки – на зависть приятелям и откровенно выпендриваясь перед одноклассницами. И тем, как он уже видел, было наплевать, что он на турнике с трудом подтягивается пару раз, в то время как его приятели без особого напряга подтягивались по двенадцать, и больше. Ну и что? Зато он мог запросто, на слух, подобрать на фортепьяно любую мелодию и худо-бедно саккомпанировать себе.

То, что с музыкой ничего не получилось, огорчало маму – честную и строгую школьную учительницу биологии. Но... пусть хоть бренчит, и это полезно. Отца же озаботил другой «талант» сына – его курение. Мало настрадались в детстве с его легкими! Отцовский же подход был скор и конкретен. Стыдно было, конечно, снимать тщательно отглаженные брючата и подставлять тощий зад под отцовский ремень, но ничего не поделаешь. Отец потом уверял, что он не злился, а только учил. Но между мужчинами в семье разорвались все связи.

Нет, Андрюша выполнял те поручения, которые получал от родителя, но молча, без охоты и ожидания благодарности. Отец, наверное, мучился, натыкаясь на холодное равнодушие сына, так думал Андрей. Мать, как ни уговаривала помириться с папой, ничего не добилась. «Я не ссорился», – отвечал сын и, демонстративно молча, уходил делать уроки.

В доме, где люди не любят друг друга, не испытывают душевного тепла в отношении старших и младших, радость, как правило, не задерживается. То же самое происходило и в семье Хлебородовых.

Когда Андрей перешел в одиннадцатый класс, заболел и вскоре умер отец. Сын не испытывал особого горя от потери. Мать страдала, не понимая сына. Ведь растила, мечтала увидеть великим... ну, пусть известным хотя бы, а получилось, по правде говоря, ни то, ни се. Слабый, капризный и неуравновешенный молодой человек, который не знает, чего он хочет в жизни, и не желает, по правде говоря, знать. У других какие-то интересы, а Андрей, если уроки уже сделаны, устраивается за своим, лично собранным компьютером, либо завалится на диван и... покуривает. Отца-то уже нет.

А материнские протесты и слезы – они не действовали.

Оставалась последняя надежда. Как говорили в добрые старые времена, в дни материнской молодости, по поводу таких вот бездельников и неудачников: «Ничего, армия научит. Там все просто: не знаешь – научат, не хочешь – заставят»...

Наверное, поэтому Полина Захаровна поначалу не очень и беспокоилась, когда пришла повестка из военкомата. Знакомые говорили, правда, что сегодня армия совсем не та, которую они еще помнили, что в нынешней процветает, как во всех сферах современной жизни, дикая коррупция, сплошные издевательства над новобранцами, воровство, вплоть до бандитизма и, вообще, – полный произвол. Да чего там говорить, достаточно внимательно перелистать страницы периодических изданий, послушать, что рассказывают по телевидению независимые корреспонденты. Те, которые работают на государственных каналах, они все изначально купленные государственной властью, от них правды не добьешься. Естественно, кто платит, тот и музыку заказывает...

Словом, армия – это ужас. И отпускать туда ребенка, хоть он уже и школу закончил, и аттестат получил, в общем, неплохой, это опасная глупость. Убедили...

Слава Богу, теперь хоть войны нет, а то ведь необстрелянных мальчишек, прямиком со сборных пунктов военкоматов чуть ли не в Чечню сразу гнали. Говорите, не сразу, а после «учебки», а что такое «учебка»? Ах, учебный батальон? А чему там учат? Ага, убивать! А мы своих детей для этого рожали в муках и трепетно растили почти два десятка лет, во всем отказывая себе? Чтоб они потом убивали? Или чтоб их убивали? Не отпущу-у-у! Вот и весь сказ.

Но крики – криками, нервы – нервами, а деваться некуда. Если тот, кто двенадцать раз подтягивался на перекладине, возможно, и мог на что-то рассчитывать, а тот, у кого не получалось? Почему не получалось? Да не хотел и – все! Хотя и длинный, но – худой, даже тощий, и нескладный. А в какой статье Конституции написано, что надо подтягиваться?! Если он рукой и так планку достает? Ну, и прочее, в том же духе...

Медицинская комиссия военкомата, как мать ни надеялась, с кем только ни разговаривала, кого ни убеждала, легко признала Андрея Ивановича Хлебородова практически здоровым, а, следовательно, и годным к прохождению воинской службы. А худоба? Ничего, в армии отъестся, человеком станет...

Их привезли в Подмосковье, в небольшой городок, в часе езды от столицы. Радость, которую испытал не один Андрей, а большинство его новых товарищей, по этой причине, была понятна: и не мечтал Хлебородов, что судьба забросит его из далекой Читы прямо, можно сказать, в Москву. Конечно, не в солдатской форме «бэу» мечталось появиться здесь, но это – только начало жизни. Служба только кажется долгой, а на самом деле, два года пролетят незаметно за постижением военной науки. Так они думали. Дальнейшая жизнь показала, причем довольно бесцеремонно и жестоко, что все в том мире, где, кажется, жизнь расписана не по часам, а по минутам, далеко не так...

– Хлебородов! Эй, сопля, бегом!..

Казарменная солдатская жизнь, в чем он скоро убедил себя, примитивна уже потому, что вся армейская система направлена на то, чтобы выбить из нормального человека его индивидуальность, неповторимость, и сделать из него обыкновенного робота. Идеальный солдат – не размышляющий солдат. За него есть, кому думать. Он должен быть чист, опрятен, начищен, молчалив, послушен и прост, как пивная пробка. Голова солдата должна быть тоже чистой и пустой, как его прикроватная тумбочка. Идеальная тумбочка – пустая тумбочка! Этот лозунг повторяло не одно поколение старшин и прапорщиков, и будут повторять все новые поколения младших командиров. Постоянно эту же «вечную» мысль вколачивал в головы новичков старшина роты, прапорщик Соловейко, неестественно розовощекий средних лет толстячок с заплывшими глазками-бусинками, воровато перебегавшими с одного предмета на другой.

Главная беда Андрея Хлебородова заключалась в том, что он сам считал себя личностью, и не собирался «вступать в ряды быдла». А между тем, именно «быдло», так он быстро понял, держало в руках всю казарму. И старшим в этой компании был командир отделения, сержант Дедов.

По вполне закономерной «случайности» этот невзрачный, худощавый парень с бритой «под ноль» головой, острым взглядом и свистящим, хриплым голосом, перешедший в разряд «дедов», первым обратил внимание на новичка. Он сам подошел к Андрею, критическим взглядом окинул его тощую фигуру и сплюнул сквозь зубы, как это делают хулиганы.

– Мать не кормила? – спросил насмешливо.

– Почему? – растерялся Андрей.

– По качану. Как отвечаешь? В армии положено либо «никак нет», либо «так точно». Повтори!

Он издевался, заставляя Андрея, под общий смех вмиг окружавших их солдат, раз сто повторить и одно, и другое, пока Хлебородов совсем не охрип. И Андрей видел, что прапорщик Соловейко стоит в стороне и откровенно ухмыляется. А закончил Дедов тем, что пообещал лично сделать из рядового Хлебородова – «Хрен знает, откуда такие дурацкие фамилии берутся!» – образцового солдата. Или загонит его в гроб еще во время пребывания того в карантине. В самом натуральном виде загонит. А на первых порах Андрей должен исполнять любые приказы сержанта Дедова, поскольку он, во-первых, – его командир, а во-вторых – дед. «Повторить!»...

О том, что Дедов был судим – еще по малолетке, – говорили его синие наколки на руках. Но шепотом передавали, что Дедова, вообще-то, судили дважды, и во второй раз его вроде бы «отмазали» подельники, чтобы парня не подвели под статью, как рецидивиста. Но каким образом в военкомате решили, что он может после этого проходить срочную службу, одному Богу известно.

Вокруг Дедова группировалась компания подобных ему. Кто понаглей, кто поглупей, но всех их словно бы связывала круговая порука, что-то такое, о чем никто не знал. И все они крепко держались друг за друга.

Однажды, рассказывали, двое первогодков, из тех, что пришлись, что называется, ко двору в этой компании, устроили во время увольнения драку с кавказцами около рынка, и солдатам хорошо вломили. Дедов, узнав об этом, дал команду, и десяток его «приближенных» во главе с ним самим сумели покинуть расположение части им одним известными ходами. А потом они устроили из тех кавказцев, – так рассказывали, – кровавое месиво. Пятерых порезали ножами, а трое тоже попали в больницу с тяжелыми черепно-мозговыми травмами. Многие стали невольными свидетелями побоища. В милиции это знали. Но все без исключения свидетели почему-то сразу словно скисали, когда менты предъявляли им во время опознания наглые физиономии солдат из дедовской компании. Так ни одного подтверждения и не нашлось. А уголовное дело повисло. Сам же рассказ об этом событии, вероятно, должен был придать некий ореол славы сержанту Дедову, который никому не позволяет обижать своих. Учтите, мол, на будущее.

Но все это происходило до Андрея. Сам же он, буквально с первых дней прибытия в часть, с легкой руки все того же сержанта Дедова, стал непременной мишенью для насмешек и «дружеских розыгрышей», как ему постоянно об этом напоминали. Ну, то есть с тобой шутят, но при этом еще и воспитывают салажонка, укрепляя в тебе боевой дух будущего бойца. А что розыгрыши иногда кажутся обидными, так это они только кажутся, а на самом деле, не ты первый, не ты и последний. Все это знают, все проходили через такую «дружескую» проверку на стойкость характера. И поэтому – самое худшее, чем ты можешь ответить товарищам, это – своей жалобой командиру. Тебя никто не поймет, но зато все немедленно осудят, и ты станешь по существу изгоем среди товарищей. Ну, примерно, как «опущенный» в тюремной камере. С ним нельзя разговаривать, с ним рядом запрещено тюремным законом сидеть, каждый не только может, но и должен постоянно высказывать по отношению к нему полное свое презрение. Его ударить – не грех, а почти обязанность. Его можно при желании даже изнасиловать, да, в прямом смысле, как бабу, только через задний проход.

Не пробовал? Ну, как говорится, все впереди, не зарекайся...

А пока привыкай. Здесь – не «гражданка», здесь младший беспрекословно подчиняется старшему.

И так выходило, что именно для Андрея, ну, и нескольких его товарищей, с кем он прибыл в часть, все остальные были старшими. И постоянно пользовались этим своим беспрекословным правом. Во всем и с первого дня.

Началось это непрекращающееся насилие над его личностью, как Андрей сам назвал свое состояние, с того момента, как он получил от прапорщика новенькое обмундирование. Пока одевался, привыкая к своей форме, которая ему не совсем даже и подходила по размерам – шапка была явно велика, а вот ботинки, которые называли «берцами», – наоборот, малы, где-то сорок второго размера, хотя ступня у Андрея была сорок четвертого.

«Забирай! Отходи! Следующий? Фамилия?», – и так далее. Возражений никто не слушал.

Вот он сидел и думал, что делать, когда к нему не подошел, а словно подкатил на роликах, быстрый на ногу солдатик, из старослужащих. Вмиг примерил, не спросясь, его ушанку, и в ней же убежал, а Андрею бросил свою – разношенную и старую. Но, спасибо, она хоть налезала на голову, Значит, нет худа без добра? Но дальше таким же образом «уплыл» его поясной ремень, а ему бросили сильно истертый и в трещинах. А с берцами вообще произошло черт знает, что.

Сам Дедов, которого уже знал Андрей, подошел и спокойно вынул берцы из рук задумчиво разглядывавшего свою обувь Хлебородова, посмотрел сам, взглянул на размер и покачал лысой головой:

– Велики, жаль, но можно будет поменять, – и, сунув ботинки себе под мышку, пошел прочь.

– Эй! – истошным голосом завопил Андрей, вскакивая. – Отдай немедленно!

Кто-то обернулся на его крик. Другие не обратили внимания. А этот Дедов – невысокий такой, словно змеиноголовый, вернулся к нему и коротким, почти незаметным ударом, так врезал Андрею под дых, что его согнуло пополам. А затем швырнул что-то тяжелое прямо ему в лицо и молча ушел. Придя в себя, Андрей увидел возле себя пару изношенных ботинок.

На вечерней поверке за эту, совершенно неприличного вида обувь ротный командир, капитан Андрющенко приказал Андрею выйти из строя и спросил, что это за хлам у него на ногах. Кто-то за спиной сострил, что салага, наверняка выменял новую пару на бутылку. Раздался обидный смех. Разозленный и оскорбленный насмешками, Андрей заявил, что у него отняли ботинки, а эти швырнули ему в лицо.

– Кто?! – заорал на него ротный.

Андрей только рот открыл, чтобы назвать обидчика – командира третьего отделения четвертого взвода сержанта Дедова, но капитан не дал ему и начать. Снова заорал, что заставит разгильдяев, разбазаривающих казенное имущество, дерьмо жрать. Но пуще всего остерегаться врать своему командиру и жаловаться на товарищей. И в конце горячей и уничижительной речи Андрей узнал, что ему предстояло, в качестве наказания, мыть полы в солдатском туалете. Точнее, научиться их мыть правильно. С этого момента и началась его служба.

Обычно, поздними вечерами, а чаще ночами, когда он выливал на облицованный керамической плиткой пол уже бессчетное ведро воды и в последний раз брался за палку с намотанной тряпкой, чтобы скатить ее и после вытереть насухо, появлялся сонный сержант Дедов и чиркал ребром толстой подошвы по полу, оставляя черную черту. Затем он «оправлялся», после чего «случайно обнаруживал» на полу грязную полосу и требовал мыть лучше.

Однажды таким же образом в сортир вошел Дедов. Но он не стал чиркать ногой по полу, а поставил перед Андреем ту самую пару ботинок, что сам же и отнял у него, и приказал тихим голосом, что он, Хлебородов, после того, как закончит мыть полы, должен почистить берцы ваксой, после чего принести и поставить возле его, Дедова, койки. За непослушание – в глаз. Это – наказание за то, что хотел пожаловаться ротному на товарища.