Текст книги "Взлетная полоса"

Автор книги: Фридрих Незнанский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Правда, вот примечательное обстоятельство: успешно продвигаясь в перспективной малоисследованной области науки, Лена не была честолюбива. Она не хотела достигать научных степеней, титулов и регалий. Зато она намеревалась облагодетельствовать своей милой персоной того, кто их достигнет… Ну или достигнет успехов в любой другой области. «Женщина должна вдохновлять героев и гениев», – не однажды повторяла Лена, находя свой идеал в подруге Сальвадора Дали, прославленной Гала. Причем Лена была уверена, что, в отличие от Гала, приземистой толстоватой тетеньки со старомодно поднятыми надо лбом волосами, она по-настоящему прекрасна – и, значит, гений, который ей подвернется, будет покруче самого Дали. И, по мнению Сергея и Кирилла, она имела право на эти бешеные притязания…

При мысли о Кирилле Сергея пронзила настоящая боль. Нет, ну что за нелепость: жара страшная, с кухни потягивает уже плодами Лениной готовки – подгоревшим рыбным филе в сухарях, – а его, сорокалетнего, разумного и не слабонервного мужика, пронимает холодом. И вроде еще запахло погребально – хризантемами, еловыми лапами… Прощальным букетом, который Сергей Иванов мысленно пока еще возлагал на могилу былой дружбы.

Кирилл Легейдо и Сергей Иванов со студенческой скамьи были не разлей вода, вопреки внешнему несходству. Они друг друга дополняли: Кирилл – подвижный, экспансивный, Сергей – медлительный, осмотрительный; Кирилл – экстраверт, Сергей – интраверт; Сергей – худущий, Кирилл уже тогда начинал полнеть… Зато интересы у них были – ну полное тебе совпадение! Наука, наука, и только наука. И со всеми, надо заметить, перспективами… За исключением денежной. «Наука – удовлетворение собственного любопытства за государственный счет», – любил говаривать Александр Иосифович, их обожаемый руководитель. Их это не смущало. Они готовы были к изнурительному аскетизму. Главное – удовлетворять свое любопытство; а что еще надо настоящему ученому?

Пока не ворвалась в их жизни Лена. Лена поставила все с ног на голову. Она вдруг заставила их понять, что честолюбие бывает не только научное. Она заставила их полувнятно, почти подсознательно, но с неожиданной силой затосковать о неиспытанных возможностях, которых они лишаются во имя вымученного аскетизма. Она внесла в их тесный, живущий недоступными другим интересами мирок веяние большого мира, который в то время стремительно менялся. Соотечественники Сергея и Кирилла тоже менялись, рисковали, выигрывали или проигрывали – и все это с таким размахом, что дурно делалось. Но, с другой стороны, и попробовать хотелось. Головной мозг упоенно вгрызался в гранит исследований, а спинной вожделел комфорта и роскоши… Может, и Лена была ни при чем, просто время такое, а? Но если хорошенько припомнить, и Лена внесла свою лепту…

Она их стравила. Не в буквальном смысле, не заставляя грубо, в стиле настоящих мачо, драться из-за нее, но исподволь будила в обоих поклонниках дух соревнования. Каким-то хитрым образом она давала понять, что такая женщина, как она, может быть только наградой победителю в жизненном спринтерском забеге. Вот они и рванули, победители – к финишной ленточке. Ленточка моя финишная, все пройдет, и ты примешь меня, как в песне поется. Почему так получилось, что для Сергея этой самой ленточкой оказалась Леночка? А с Кириллом вышло по-другому?

Они с Кириллом долго обсуждали: куда идти, чтобы зарабатывать побольше. По-дружески еще обсуждали, со смехом, с непонятными для других шуточками, накопленными за годы совместного обучения и научной деятельности. Кирилл собирался податься в торговлю: тогда это было модно, все стронулись с места, челночили, зарабатывали приличные деньги, чтобы целиком потратить их на новый товар. А в Кирилле была авантюристическая жилка, точно в средневековых купцах, преодолевавших верхом огромные расстояния, чтобы доставить ко двору короля груз амбры или рог единорога… Но Сергей не решился так резко порывать со специальностью, которой они намеревались посвятить всю жизнь, и предложил рекламный бизнес. Да, трудно поверить, но это была его идея! В тот раз он оказался лидером: Кирилл признал его правоту.

«Почему же только в тот раз? – некоторое время назад истекало горечью сердце Сергея. – Я ведь был успешнее – поначалу! И Шиллер меня постоянно ставил в пример! И Лена сделала ставку на меня! Проиграла… Вместе со мной проиграла. Из-за этого меня всю жизнь изводит. И кто ее упрекнет? По-своему она права: не того выбрала, вот и мается. Но кто мог предположить?»

Теперь этим мыслям нет места. Они миновали навсегда. Он благодарен судьбе, что решился сделать то, что сделал. Это был безумный поступок, но после него все стало так, как оно и должно быть…

– Сере-ожа, к столу! – донеслось из кухни. Видимо, это был не первый призыв жены, на который он не отреагировал, потому что голос Лены звучал раздраженно. – То ты говоришь, что голодный, то тебя не дозовешься…

– Иду, Ленок, иду! – И Сергей громко затопал по коридору, изображая радость от предвкушения встречи с подгоревшим рыбным филе.

– Ты уже видел последние новости по телевизору? – настиг его вопрос Лены на подходе к кухне, и он замер, не решаясь переступить порог. И почти зная, каким будет продолжение…

– А что там такое? – спросил он каким-то не своим, деревянным голосом.

– Знаешь, я толком не уверена, репортаж кончался, и я не совсем поняла. Но, кажется, Кирилл…

Кабинет исполнительного директора агентства «Гаррисон Райт» резко отличался от всей остальной художественно-абсурдной обстановки. Господствовавший здесь Савельев давал понять посетителям: здесь занимаются такой сухой материей, как финансы, креативным безумствам вход воспрещен. Никаких шаржей, никаких предметов, выполняющих несвойственные им функции. Цвета – приглушенные: серый, бежевый, белый с розоватым оттенком. Столы – функциональные. Стулья – офисные. На одном таком, страдающем вертячкой, утвердил свой зад Плетнев, мысленно посетовав: куда только исчезли из всех учреждений нормальные человеческие стулья на четырех ногах? Стулья, которые не стремятся вывернуться из-под тебя и пуститься в пляс по комнате. Спина на них отдыхает куда лучше, чем на этом офисном заморском безобразии.

Мысли о стульях шли вторым эшелоном. Главным в савельевском кабинете был для Антона сам Леонид Савельев, который казался таким же гладким, неприметным и изворотливым, как офисный стул. Взгляд – прямой, открытый, глаза в глаза к собеседнику: подсознательный месседж – «мне врать незачем, я говорю правду, только правду». Ну такой и соврет – недорого возьмет. Все они тут специалисты по психологии, всем им не составляет труда обвести кого угодно вокруг пальца…

– Я не знаю, насколько это важно для расследования, – начал Леонид, упершись в Антона правдивым взором, – но должен сказать, что на Кирилла уже совершалось покушение. Больше года назад. Правда, мы этому значения не придавали…

– Чему? – поразился Антон. – Покушению? – Нет, они все тут чокнутые, честное слово!

– Дело в том, что это было не совсем покушение, – заторопился объяснить Савельев. – По крайней мере, опасности для жизни оно не представляло. Кирилл расценил это как шутку, во всяком случае, велел никакого шума не поднимать. Неудивительно, что об этом все забыли. Но сейчас я подумал: может, это тем не менее было покушением, а не шуткой?

– Что-то я ничего не пойму, – сдался Антон. – Расскажите все по порядку.

И Леонид Савельев рассказал, что больше года назад, а именно второго апреля прошлого года (дата здесь важна!), Кирилл Легейдо, выйдя из агентства и собираясь на деловую встречу, услышал громкое тиканье, доносящееся из багажника его машины. Генеральный директор позвал охрану. Двое охранников со всеми предосторожностями открыли багажник и увидели какую-то штуковину, с виду железную, которая напоминала шляпу-котелок и размеренно тикала, будто внутри находился будильник. Неудивительно, что все переполошились. Один из охранников вызвал службу, которая занимается разминированием объектов. Но оказалось, что тревога ложная: объект, представлявшийся железным, был сделан из папье-маше. Когда его вскрыли, оттуда вылетел шарик с нарисованным Карлсоном.

А тикало довольно-таки простенькое механическое устройство с таймером, вроде того, которое используют домохозяйки, отмеряя время приготовления блюд… Кириллу сразу же предложили заявить в милицию, но он отказался, заявив, что это, по всей видимости, просто первоапрельский розыгрыш. Когда ему указали, что первое апреля уже кончилось, он возразил, что около двух дней не заглядывал в свой багажник. Можно предположить, сказал гендиректор «Гаррисон Райт», что автор розыгрыша намечал его на вчерашний день, но что-то не сработало, и устройство выдало себя сутками позже. Так или иначе, эта тема была закрыта, а о «бомбе» в агентстве посудачили и забыли.

– Вы сохранили эту… бомбу?

– С какой стати?

– А куда она потом девалась?

– Ее взял Кирилл, а что с ней потом сделал, это уже касалось только его. Вынес на помойку или сохранил как сувенир… А что, она вам нужна?

Антон пожал плечами. Даже если «бомба» найдется, вряд ли на ней сохранились отпечатки пальцев шутника. Если они с самого начала на ней были. Кажется, шутник был довольно злобный, а такие предпочитают шутить в перчатках.

– Господин Савельев…

– Леня. Или Леонид, как вам удобнее.

– Леня, а были у вас какие-то предположения, кто это мог сделать?

– Мы предполагали, что эти шутники-террористы прописаны в агентстве Дмитрия Шиллера. У нас с шиллеровцами дружба-вражда – в общем, сложный комплекс проблем. Дело в том, что Кирилл в самом начале своей карьеры работал у Шиллера, но недолюбливал его за деспотизм и, как он говорил, патерналистский стиль руководства…

– Что это значит – «патерналистский»?

– От слова «патер» – «отец». Это такой стиль руководства, когда начальник берет всю полноту власти на себя, а в подчиненных видит несмышленых детей, которые должны его все время слушаться. Кирилл был склонен к более современным подходам, чинопочитания принципиально не терпел. У нас, как видите, отношения дружеские, никто не боится высказывать свои мысли…

– И, конечно, дружеский подход способствовал процветанию вашего агентства? – сделал напрашивающийся вывод Антон.

Леонид скроил физиономию, выражающую сомнение:

– Это неоднозначно. Шиллер со своим патернализмом тоже вроде не бедствует. Финансово мы всегда шли с ним голова в голову… Что касается рекламного творчества, я в нем не спец, но мне кажется, главное – это люди и идеи, а не подходы. В общем, каждому свое.

– Редкая фамилия – Шиллер. Это что, родственник того самого композитора?

– Вы сказали, Антон, композитора? Вообще-то Шиллер – великий немецкий поэт.

– Ох! Простите дурака.

– Ничего-ничего, каждый может оговориться… Вообще-то даже хорошо, что вы напомнили мне о композиторе. Если тут есть какая-то связь… Незадолго до… словом, до несчастного случая Кирилл в разговоре со мной упоминал Шиллера. Мы с ним редко обсуждали личности других рекламщиков, но тут он почему-то разозлился на Шиллера и много чего о нем наговорил. Я, если начистоту, половины не понял. Общий смысл был такой, что Шиллер ведет двойную игру, перед разными людьми предстает в разных обличьях. И еще что у него есть наготове запасное имя – Шуберт. Шуберт – ведь это как раз композитор.

– А при чем здесь композитор?

– Речь о том, что Шиллер в определенных ситуациях называет себя Шубертом. Вроде бы он в Интернете под этим именем публикуется. Ну да, в общем, примерно так… Я не запоминал; если бы знать, что вскоре случится то, что случилось, я бы, наверное, был повнимательнее. Кроме того, Кирилл говорил сбивчиво. Как будто его кто-то разозлил…

Леонид уставился в стену напротив, украшенную его дипломами и сертификатами, словно на телеэкран. Казалось, на этой стене представала перед ним эта недавняя сцена.

– На агентство «Гаррисон Райт» посыпались несчастья, – сообщил он, будто ни к кому не обращаясь, будто забыл, что в кабинете кроме него присутствует еще и сотрудник «Глории». – Погиб Кирилл, избили актрису, которая должна была сниматься в нашем ролике…

– Актрису, говорите?

– Да, такая красивая девушка, Жанна. Очень жаль. Если хотите побеседовать, спросите у арт-директора ее координаты. Я уже сказал, что не занимаюсь творческой частью, мое дело – финансы. Но если так пойдет дальше, это отразится и на моей области…

– Спасибо за ценную информацию. – Антон встал со стула, который прощально вертанулся под ним.

– Я вам помог?

– Посмотрим. Надеюсь, что да.

– Ну, Саша, как подвигается дело Легейдо?

Вот ведь парадокс! Турецкий уже не являлся подчиненным Константина Дмитриевича Меркулова, но продолжал видеть в нем начальника. В одних ситуациях они друзья, но в других – начальник и подчиненный, и с этим ничего не поделаешь. Эта потребность была воспитана в Саше годами, проведенными под меркуловским руководством. Иначе что бы еще сподвигло его с такой готовностью, едва не вытягиваясь в струнку, доложить:

– Дело продвигается, Костя.

– Медленно что-то продвигается, друг ты мой ситцевый.

Ну точно! Несмотря на дружеское обращение, тон Меркулова неоспоримо свидетельствовал о том, что Константин Дмитриевич тоже продолжает рассматривать их взаимоотношения в рамках схемы «начальник – подчиненный». Привычка, ничего не попишешь!

– Как же «медленно», Костя, – так же привычно принялся оправдываться Турецкий, – когда мы только начали? Совсем мало времени прошло, сам понимаешь, мы же не супермены…

– Неужели? А вот я рассчитывал на то, что в агентстве «Глория» работают именно супермены, которые раскрывают все дела в рекордный срок. У «Глории» достаточно опыта. А уж если к испытанным глориевцам примкнул знаменитый Турецкий, у которого, насколько мне известно, за все годы работы в прокуратуре не было ни одного нераскрытого дела, преступника можно было найти за считаные часы. И мне странно, почему этого не произошло.

– Но, Костя…

– Что «Костя»? Я верю в агентство «Глория». Именно поэтому я и привлек вас к работе. А вы меня разочаровываете: темните, копаетесь…

– Нам пока не хватает данных!

– Данных у вас выше потолка. На аэродроме были? Были. С рекламщиками говорили? Говорили. У вас уже должна железно быть пара-тройка полноценных версий. Могли бы уже преступника взять с пылу с жару. А у вас что? Пусто.

Турецкий понурился.

– Пойми, Саша, – смягчился Костя, – на аэродроме работает человек, который в прошлом пострадал от соприкосновения с нашим правосудием.

Я, можно считать, перед ним в долгу… А что касается дела… – перешел он к конкретике, чтобы сгладить тяжелое впечатление. – Как по-твоему, приложили к нему лапу недобросовестные работники экологической милиции?

– Могли, – признал Турецкий, поставив себе на повестку дня побывать в экологической милиции. – Ничего, я их за жабры возьму!

– А что с Ворониным?

– Глухо, как в танке. Супружница у него такая усталая, знаешь ли, баба, злая на весь свет. Не захотела со мной разговаривать. Не исключено, что она знает, куда девался муженек, но скрывает. Но также, Костя, совсем не исключено, что он от нее попросту сбежал. И было от кого! Если она на меня, постороннего человека, который ей слова худого не сказал, вот так за здорово живешь начала кричать, как же она с мужем обращается? И, наверное, считает, что криком, слезами и истериками можно удержать мужчину… Эх, бабы, бабы, эмансипированные вы наши бабы, как же трудно с вами! Вроде все вам дано, и культура, и образование, и профессиональные возможности, только почему-то вы от этого умней не становитесь и едите поедом своих мужиков…

Костя проницательно сощурил водянистые, поблекшие от возраста, но не потерявшие выразительности глаза:

– Чувствую, Саша, что твой монолог вызван не только и не столько мимолетным общением с женой Воронина… Что, опять с Ириной нелады?

Общение по схеме «начальник – подчиненный» незаметно перетекло в дружеское общение, стоило разговору съехать с деловых материй на личные.

– А когда у нас с Ириной были полные лады? – покривил душой Александр Борисович. – Сколько лет мы с ней живем, столько лет она изводит меня своей ревностью. Может, для другого это было бы доказательством ее крепкой любви, но лично я не понимаю народной мудрости: «Ревнует – значит, любит». Любовь – это доверие, а какое может быть доверие, если жена закатывает скандал, стоит мужу оглянуться на чью-то стройную фигуру и привлекательную мордашку? Может, мне глаза себе выколоть? Очки черной краской замазать? В конце концов, я мужчина и мне нравятся женщины, это естественно. Если мне перестанут нравиться женщины вообще, следовательно, перестанет нравиться и Ирина, и я больше не смогу ее удовлетворять, а из-за этого она полностью с ума сойдет…

– Извини, Саша, я, конечно, не лезу в твою семейную жизнь, но признайся честно: разве для Ирининой ревности на протяжении всех этих долгих супружеских лет не было никаких оснований?

– Были, – заявил Турецкий. – И не раз. Мы с Ириной это все обсудили, как разумные люди. Мне, по крайней мере, казалось, что мы оба постараемся держаться в рамках разума. Я сказал: что было, то прошло. Годы наши, видишь ли, уже немолодые, самое время остепениться, зажить полноценной семейной жизнью. Я сам этого захотел. Я честно постарался исправиться. Но теперь выясняется, что Ирину я, такой исправленный, не устраиваю. Она мне не верит. Она постоянно выискивает поводы для ревности, я тебя уверяю, Костя, выискивает на пустом месте! Такое впечатление, что ей уже неинтересно жить, если я ее не обманываю, а она меня не ревнует. И, главное, никаких разумных оснований для ее инсинуаций нет, так, одни эмоции…

– Эмоции – это очень важно, – не согласился Костя. – Особенно для женщин. Женщины со своей чувствительностью, со своей эмоциональной тонкостью улавливают то, что нам, закостенелым крепким мужикам, никогда не понять. Это как накануне землетрясения, когда люди ничего не чувствуют, а животные ощущают первые подземные толчки и убегают из опасного места… Может, Саша, я лезу не в свое дело, но, коль скоро мы уж об этом завели разговор, по-моему, ваш с Ириной брак всегда был сейсмически неблагополучной зоной. Живете как на вулкане, вечно вас трясет. И хотя тебе, должно быть, кажется, что кипящую лаву все время извергает Ира, но подвижки земной коры – это дело исключительно твоих рук. И не спорь! Твои измены, да еще и работа наша собачья, когда не остается времени для самых близких людей… По-моему, если жена ревнует, муж должен уделять ей больше внимания. Тем более она пережила настоящую катастрофу, я имею в виду потерю ребенка…

– Мы пережили, – хмуро уточнил Турецкий.

– Я понимаю. Прости. И все-таки на женщинах такие вещи сказываются сильнее. Будь с ней поласковей, и все наладится.

Турецкий кивком поблагодарил за совет, хотя в душе не ощущал благодарности. Все-таки они с Костей – очень разные люди, и опыт у них различный. Меркулов через всю жизнь пронес всосанное с молоком матери рыцарственное отношение к женщине как к существу слабому, изящному, отличному от мужчины, исполненному красоты – и хотя бы поэтому достойному поклонения или, по крайней мере, снисходительности. А Саша Турецкий – дитя равноправия. Он постоянно наблюдал, что мужчины и женщины хоть и отличаются по очень многим параметрам, но в современной жизни общаются, конфликтуют, конкурируют на равных. Его брак с Ириной также всегда был и оставался союзом равных. Ни один не считал другого слабее себя, ни один не желал уступать другому. Вследствие этого супруги частенько играли в перетягивание каната, стараясь решить вопрос, кто в доме главный… Очень может быть, Турецкий подсознательно считал, что такие властно-силовые упражнения способствуют укреплению их союза. Возможно ли, чтобы он ошибался?

Полученному заданию – найти в Интернете как можно больше Шиллеров и Шубертов, а также провести сравнение между ними – главный компьютерный бог «Глории» Макс обрадовался, как собака блохам. У него серьезной работы выше крыши – например, опробовать новую программу или списаться с друзьями-филателистами; а тут изволь составлять такую несусветно огромную и несусветно же бестолковую выборку. Да он в Шиллерах-Шубертах утонет, даже если немецких классиков отбросит! Но ничего не поделаешь, задание есть задание. Поэтому компьютерщик запасся изрядным пакетом чипсов с сыром, затарился бутылкой пепси-колы, приятно запотевшей в жару, и откинулся в своем любимом кресле перед экраном столь же любимого служебного компьютера, глубокомысленно почесывая неаккуратную, усыпанную крошками бороду. Рабочий день агентства «Глория» завершался, но это не играло особой роли. Как известно всем, кто хоть сколько-нибудь знаком с Максом, этот чокнутый субъект обитал скорее в виртуальном, чем в реальном мире, поэтому дом для него везде, где есть отдушина, позволяющая выйти в Интернет и FIDO. Ну и возможность с комфортом подкрепиться, разумеется… Так и быть, сделает он этих Шиллеров-Шубертов под нормальную жратву.

Примерно через полчаса запас чипсов иссяк, а пепси стала теплой, но Макс уже не обращал внимания. Как ни смешно, работа, казавшаяся поначалу верхом бессмыслицы, его увлекла. Если только речь идет об одних и тех же персонажах, во что трудно поверить…

Дело в том, что Дмитрий Шиллер – генеральный директор агентства, носившего его фамилию, – не представлял никакой загадки, и если не был кристально чист в финансовых отношениях (на это намекали враги, не приводя никаких серьезных доводов), то, по крайней мере, был умерен и лоялен. Ни в каких партиях не состоял. Никаких резких высказываний себе и сотрудникам не позволял. Трудился на рекламной ниве, занявшись этим трудным делом еще в конце восьмидесятых, когда оно в нашей стране представляло собой непаханую целину, – значит, судя по всему, демократ первого призыва, серьезно воспринявший намерение советского тогда еще правительства перевести страну на капиталистические рельсы. В современное общество вписался. Успешен. В своей области известен. Что еще?

А еще помимо Шиллера существовал некий Шуберт. И чтобы заподозрить, что Шиллер и Шуберт являются одним лицом, требовалось обладать невероятной проницательностью – или страдать раздвоением личности. Потому что эти двое не совпадали практически ни в чем! Скорее, несведущий человек мог бы заподозрить, что эти двое должны были стать врагами – и не стали только потому, что вращались в совершенно разных сферах. Дмитрий Шиллер присутствовал в Интернете исключительно как рекламщик – на своем респектабельном сайте и в злопыхательских репликах конкурентов. Шуберт – естественно, без указания имени, типичный интернетовский ник – вел активную виртуальную жизнь, тусуясь в основном на сайтах и форумах традиционалистов, антиглобалистов и прочих свободомыслящих субъектов, которые постоянно нападают на капитализм вообще и рекламу в частности. В отличие от Шиллера, служившего обществу потребления, Шуберт ругательски ругал потребительские ценности. Причем поносил он их остроумно, блестяще, на хорошем русском языке… Только это, похоже, и сближало двух антиподов – Шиллера и Шуберта.

«Наше время характеризуется небывалым в истории унижением образа человека, – говорил Шуберт. – Маркс утверждал, что богатство общества определяется количеством свободного времени у его граждан: если это так, мы живем в эпоху тотального рабства. Современный клерк вкалывает столько же, сколько раб на строительстве египетских пирамид. Однако рабы бунтовали, а сегодняшний служащий кроток, как барашек. Почему? Потому, что ему внушили, будто он обладает единственной и главной свободой – свободой выбора разнообразных товаров. Взамен утраченного мира самостоятельных размышлений, поступков, чувств ему подсовывают блестящие, но недолговечные игрушки. В этом – удел рекламы, которая в обществе потребления выполняет идеологическую функцию. Товары портятся, выходят из строя, выходят из моды – следовательно, приходится покупать новые товары. А для того, чтобы больше покупать, приходится больше зарабатывать, в результате чего свободного времени не остается совсем. Таким образом, реклама поддерживает рабство».

Невозможно представить, что эти слова мог выстукивать на клавиатуре служебного компьютера гендиректор рекламного агентства! Все же Макс продолжал знакомиться с продуктами творчества нонконформиста Шуберта. Его почти привел в восторг диалог, который Шуберт вел на одном форуме, полемизируя с кем-то, подписавшимся ником «Барс». Барс писал о том, как он ненавидит современное дегенеративное общество, давно утерявшее и высшие ценности, и просто хороший вкус. Он был бы счастлив в архаические времена, в Средневековье, на худой конец, в Серебряном веке – где и когда угодно, только не сейчас и не здесь. Современный мир набит идиотами, зомби, лишенными души. Истинные женщины, преданные подруги и вдохновительницы, остались в прошлом; в настоящем – меркантильные самки, которые не бросят даже взгляд своих подведенных тушью глаз в сторону мужчины, если у него нет крутой тачки и набитого бабками лопатника. Единственной отдушиной для Барса служит общение с природой, в частности бег трусцой в ближайшем парке… Макс ожидал, что Шуберт, в соответствии со своим образом, поддержит и одобрит мечтательного приверженца архаических времен и бега трусцой, но вместо этого Шуберт разразился гневной тирадой:

«Слушай, Барс, ты мужик или не мужик? На мой взгляд, никакой ты не Барс, а заурядный Барсик. Книжечки почитываешь, спишь, жрешь, мяучишь тут о чем-то несбыточном. Если бы не твой бег трусцой, совсем превратился бы в домашнее квартирное животное, избалованного кота. Парень, я смотрю, мозги у тебя есть, так нарасти ж ты волевые мускулы! Надоела современность – езжай в джунгли Амазонки или в Африку, к индейцам или пигмеям, к настоящим примитивным архаическим племенам. Стань у них шаманом, вождем, если сумеешь. Но ты пишешь, что любишь Россию? В России тоже найдется чем поразвлечься. Устраивай авангардные акции, стань занозой в жирной заднице буржуев, круши стекла в рекламных агентствах – рассадниках порока, примкни к непризнанной политической группировке. Не нравится ни одна из партий – так создай свою! Она пойдет вразрез с нормами этого растленного мира – тем лучше! Это опасно, так как современное общество жестоко расправляется со всяким, в ком чувствует угрозу своему бабьему мелочному существованию. Зато, когда тебя потащат за решетку, ты ощутишь себя не домашним котом, а настоящим диким зверем с длинными клыками и стальными когтями. О тебе будут мечтать молодые пантеры с голодными глазами, потому что женщины всегда мечтают о героях, и ты вспомнишь свой нынешний скулеж о самках, которые тебя игнорируют, как сон, который снился кому-то другому. Трудно? Конечно. Легче валяться на диване и тоскливо мяукать. Но, по-моему, стоит попробовать. Барсище, ты ведь еще и не начинал жить!»

Довольно-таки своеобразный призыв со стороны рекламщика – крушить рекламные агентства… Макс задумчиво подергал себя за бороду. Всерьез ли это все писалось? Не провокация ли это? А если да, то зачем? Какую цель преследует немолодой дядечка (судя по фотографии Дмитрия Шиллера, он был именно таким), мороча головы сексуально неудовлетворенным юнцам на форумах?

А может быть, между Шиллером и Шубертом нет ничего общего? Может, тот тип, который выдал эту страшную якобы тайну, наплел ерунду? Но нет, среди статей и высказываний Шуберта были такие, которые позволяли заподозрить незаурядное знакомство не только с нравами и реалиями рекламного бизнеса, а также с психологией людей, на которых нацелена реклама. С глобальными выводами, которые делал Шуберт, можно было поспорить, но невозможно было не признать, что наблюдения у него верные.

«Миновало то время, – утверждал Шуберт, – когда за покупками отправлялись, чтобы купить вещь только потому, что она вам действительно необходима. Современный потребитель покупает по странным, вывернутым причинам, которые в традиционном обществе показались бы подходящими для сумасшедших. Сейчас покупки делают, чтобы наградить себя, удовлетворить свои психологические потребности или улучшить свое самочувствие. В настоящее время недостаточно воспринимать покупателя как рациональное существо, совершающее рациональные поступки. Недостаточно также полагать, будто действия покупателей можно объяснить исключительно с экономической или логической точки зрения. Современные покупатели приобретают вещи потому, что они дорогие. Пусть за этот музыкальный центр или за те джинсы запрашивают явно завышенную цену, но они соответствуют определенным эмоциональным требованиям покупателя, который хочет показать, что ему это по средствам. Покупают, желая тем самым сделать заявление окружающим, показать свою индивидуальность или потешить самолюбие. Люди заявляют о себе посредством покупок. По тому, как, где и что человек покупает, окружающие могут судить о его желаниях, потребностях и личных качествах. Порой человек безумно счастлив только оттого, что сел за руль нового автомобиля. Новый костюм также служит поводом для радости и чувства глубокого удовлетворения. Торговля идет им навстречу: магазины увеличивают рабочий день, наращивает ассортимент товаров – в том числе, и главным образом, не представляющих особенной практической ценности, ненужных, пустых. На что они рассчитывают? На непреодолимое желание купить что-либо, которое в экономически развитых странах приобрело масштабы эпидемии. Допустим, человек принял рациональное решение купить что-то необходимое для хозяйства и отправился в магазин, как вдруг по дороге увидел какую-то вещь (чаще всего предмет гардероба), которую, по его мнению, необходимо тут же купить. Он не планировал приобретать эту вещь, у него, возможно, даже не было на нее лишних денег, но он, несмотря ни на что, уверен: ему обязательно нужно обладать ею. Каково эмоциональное оправдание подобного поведения? Почему люди покупают, следуя неожиданному порыву, не задумываясь, нужна им вещь или не нужна? Именно импульсивное решение характерно для современного покупателя, который сплошь и рядом превращается в Идеального Потребителя».

А может быть, эти наблюдения – достояние не одного только Шуберта, но и всех рекламщиков? Может быть, мы, рядовые потребители, для них – все равно что подопытные крысы с вживленными в мозг электродами, и они, нажимая на кнопочки, заставляют нас совершать нужные им действия, выкладывая деньги… А Макс об этом не догадывался! Ну, допустим, что касается одежды и обуви, к этой группе покупок он полностью равнодушен и покупает новое барахло на свою толстую тушку исключительно в том случае, когда старое полностью теряет пристойный вид. Но компьютерное оборудование – разве не испытывал он прилива энтузиазма, отдавая приличные бабки за хард или софт, которые порой оказывались лишь чуть-чуть лучше, а то и хуже предшествующих аналогов? А компьютерные мыши и коврики – сколько он их сменил не по причине негодности, а потому, что разонравились? Что им руководит в таких случаях? Что-то? Или кто-то? Жуть брала от таких размышлений, и среди лета по коже пробегал мороз. Нехороший все-таки человек этот Шуберт… он же Шиллер… если эти два персонажа соединяются в одном…