Текст книги "Маленькая принцесса"

Автор книги: Фрэнсис Ходжсон Бернетт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

ГЛАВА 9.
Мельхиседек

Ну а третьей, кто поддерживал Сару в эти трудные дни, была Лотти. Она была так мала, что не понимала, какая беда постигла Сару, и очень удивилась перемене, которую заметила в ней. До нее дошли какие-то странные слухи, но она никак не могла взять в толк, почему Сара так изменилась – почему носит старое черное платье, почему приходит в классную учить малышей, а не сидит на почетном месте и не учится сама. Младшие воспитанницы долго шептались между собой, обнаружив, что Сара больше не живет в комнатах, где столько времени восседала во всем великолепии Эмили. Лотти ничего не могла понять, а Сара, когда ее спрашивали, отделывалась односложными ответами. Как тут разгадать все эти тайны, если тебе всего семь лет и тебе ничего не говорят?

– Ты теперь очень бедная, Сара? – спросила она доверительно, когда Сара впервые пришла заниматься с малышами французским. – Такая же бедная, как уличная нищенка?

Она вложила свою пухлую ручку в худенькую руку Сары, глядя на нее круглыми глазами, в которых стояли слезы.

– Я не хочу, чтобы ты была такой бедной!

Видя, что Лотти вот-вот заплачет, Сара поспешила ее утешить.

– У нищих нет дома, – произнесла она, собравшись с духом. – А у меня есть.

– А где ты теперь живешь? – не отставала Лотти. – В твоей комнате спит новенькая, и там уже не так красиво, как раньше.

– Я живу в другой комнате, – сказала Сара.

– А она хорошая? – поинтересовалась Лотти. – Я хочу на нее посмотреть.

– Молчи, – сказала Сара. – На нас смотрит мисс Минчин. Она увидит, что я разрешаю тебе шептаться, и рассердится на меня.

Сара уже поняла, что за все, что не понравится мисс Минчин, отвечать придется ей. Если дети плохо слушали, болтали или вертелись, выговаривали Саре.

Но отвлечь внимание Лотти было не так-то легко. Сара не хочет говорить ей, где живет, что ж, она узнает сама! Она болтала с подружками, а сама прислушивалась к тому, о чем судачили старшие. Собрав воедино кое-какие замечания, которые те, сами того не подозревая, роняли в разговорах, Лотти собралась и пошла карабкаться по лестницам, о существовании которых раньше и не подозревала, пока наконец не добралась до чердака! На площадке было две двери, одна рядом с другой. Она отворила одну и увидела свою дорогую Сару – та стояла на старом столе и глядела в слуховое окно.

– Сара! – закричала в испуге Лотти. – Мамочка Сара!

Она пришла в ужас от чердака – такого пустого, ни на что не похожего, страшного! Сотни ступенек отделяли его от знакомого Лотти мира.

Услышав голос Лотти, Сара обернулась. Настала ее очередь испугаться. Что делать? Если Лотти заплачет и кто-нибудь ее услышит, им несдобровать. Она соскочила со стола и подбежала к Лотти.

– Только не кричи и не плачь, – попросила она. – А не то мне достанется, а меня и так весь день ругали. Тут… тут не так уж и плохо, Лотти.

– Разве? – удивилась Лотти и, прикусив губу, оглянулась.

Конечно, она могла бы и заплакать, но ради своей приемной мамочки сделала над собой усилие и сдержалась. К тому же любая комната, если в ней обитала Сара, уже была хороша.

– А почему? – тихо спросила она.

Сара обняла ее и попыталась засмеяться. Как приятно прикоснуться к теплому детскому тельцу! День выдался тяжелый, и слезы так и жгли Саре глаза.

– Здесь можно увидеть много такого, чего не увидишь внизу, – ответила Сара.

– А что? – тут же спросила Лотти.

Сара умела пробудить любопытство в ком угодно, даже в старших воспитанницах.

– Здесь трубы… из них идет в небо дым – клубами или колечками… И воробьи прыгают и чирикают, словно болтают друг с другом, совсем как люди… А из окон других чердаков в любую минуту может кто-нибудь выглянуть, и тогда интересно будет гадать, кто это. И мы тут так высоко – словно в другом мире!

– Ах, Сара, я хочу посмотреть! – воскликнула Лотти. – Подними меня!

Сара подсадила ее и сама залезла на стол; облокотись о край окна, проделанного в покатой крыше, они выглянули в него.

Тем, кто никогда этого не делал, трудно представить себе, какой необычный мир открывается глазу. По обе стороны крытая черепицей крыша покато спускалась к водосточным трубам. Воробьи, чувствовавшие себя здесь как дома, бесстрашно прыгали, чирикая, по крыше. На ближайшей трубе сидели два воробья и гневно спорили друг с другом; наконец один клюнул другого и прогнал с трубы. Соседнее слуховое окно было закрыто – дом рядом пустовал.

– Жаль, что там никто не живет, – сказала Сара. – Это так близко, что, если бы на том чердаке жила девочка, мы могли бы с ней переговариваться и даже лазать друг к другу, если б только не боялись упасть.

С чердака небо казалось настолько ближе, что Лотти пришла в восторг. А то, что происходило внизу, если глядеть из слухового окна меж высящихся на крыше труб, казалось почти нереальным. Не верилось, что на свете существует мисс Минчин, мисс Амелия и классная комната. Стук колес на площади доносился сюда словно с другой планеты.

– Ах, Сара! – воскликнула Лотти, прижимаясь к обнимавшей ее руке. – Мне нравится твой чердак – честное слово, нравится! Здесь лучше, чем внизу!

– Погляди на воробышка, – шепнула Сара. – Жаль, что у меня нет для него крошек.

– А у меня есть! – взвизгнула Лотти. – У меня в кармане кусочек булочки. Я ее вчера за пенни купила – еще немного осталось!

Они принялись бросать крошки, но воробей вспорхнул и, отлетев, уселся на ближайшую трубу. Он явно не привык к дружескому участию – неожиданное приношение его спугнуло. Лотти замерла, а Сара тихонько почирикала – совсем как воробей! – и тогда воробей понял, что ему предлагали угощение и что бояться нечего. Склонив головку набок, он глянул блестящими глазками на крошки. Лотти с трудом сохраняла неподвижность.

– Он слетит? Слетит? – шепнула она.

– Судя по глазам, да, – отвечала Сара тоже шепотом. – Он размышляет, можно ли на это решиться. Да, он решился! Смотри, слетает!

Воробей слетел с трубы и запрыгал к крошкам, но вдруг остановился несколько поодаль и снова склонил набок головку, словно размышляя. А вдруг Сара и Лотти – огромные кошки, возьмут и бросятся на него? Наконец сердце ему подсказало, что они не так страшны, как кажутся, и он подпрыгнул, клюнул самую большую крошку, схватил и упорхнул с ней за трубу.

– Теперь он знает, – сказала Сара. – И вернется за остальными.

Воробей и вправду вернулся, и даже с дружком, а дружок улетел и вернулся с родственничком, и все вместе они принялись радостно клевать, чирикать, щебетать, пищать, время от времени останавливаясь, чтобы, склонив головки набок, изучать Лотти и Сару.

Лотти так веселилась, что совсем забыла первое неприятное впечатление от Сариного жилища. Когда же Сара спустила ее на пол, она сумела указать ей на многие другие достоинства своей комнатушки, о которых и сама раньше не подозревала.

– Знаешь, эта комнатка такая маленькая и так высоко над землей, что похожа на гнездо на дереве. А покатый потолок очень забавный! Погляди-ка, если стать вон там у стены, тут нельзя даже выпрямиться как следует. А когда занимается заря, я могу лежать в постели и через это окошко в крыше смотреть прямо в небо. Оно словно квадратик света в темноте. Если день солнечный, то по небу плывут маленькие розовые облачка, и мне кажется, что я могу их коснуться рукой. Если же идет дождь, капли так и стучат по стеклу, словно хотят сообщить что-то хорошее. А ночью, если небо звездное, можно лежать и считать, сколько звездочек в этом квадратике. Ты и не представляешь, Лотти, как их там много! А посмотри-ка на эту ржавую решетку перед камином в углу. Если б ее отчистить и развести в камине огонь, как это было бы чудесно! Видишь, на самом деле это очень красивая комнатка!

Описывая все достоинства своей комнатушки и заставляя себя в них верить, Сара ходила по ней, держа Лотти за руку. Лотти в них тоже верила – она всегда верила тому, что говорила Сара.

– Вот здесь, – продолжала Сара, – можно положить синий индийский ковер, такой пушистый и мягкий, а в том углу можно поставить мягкий диванчик с подушками, где будет так приятно прикорнуть. Над ним – повесить полку с книгами, чтобы можно было дотянуться, не вставая. Перед камином можно бросить какую-нибудь шкуру, а стены оклеить обоями и развесить на них картины. Конечно, маленькие, – большие здесь не поместятся, но маленькие тоже бывают красивые! Вот здесь можно поставить лампу с розовым абажуром, а посреди комнаты стол с чашками и всем, что надо для чая, а над огнем повесить круглый медный чайник, он бы шипел и свистел. Ну и кровать, конечно, будет другая – мягкая, с дивным шелковым покрывалом, – не кровать, а просто прелесть! И, может быть, нам удастся подружиться с воробьями и так их приручить, что они станут прилетать и стучаться в окно, чтобы мы их впустили.

– Ax, Сара! – воскликнула Лотти. – Я бы хотела здесь жить!

Наконец Саре удалось отвести Лотти вниз. Проводив ее, она вернулась к себе на чердак и обвела его взглядом.

Очарование вымысла исчезло. Жесткую постель покрывала потрепанная ткань. Штукатурка на стенах потрескалась и кое-где обвалилась, на холодном полу не было ковра, каминная решетка погнулась и заржавела, а единственным сиденьем в комнате была старая шаткая скамеечка. Сара села на скамеечку и закрыла лицо руками. После ухода Лотти ей стало еще тяжелее на сердце. Так, верно, чувствуют себя узники, когда посещавшие их родные уходят и они остаются одни.

– Здесь так одиноко, – произнесла Сара вслух. – Иногда это самое одинокое место на свете.

Она сидела, задумавшись, как вдруг ее внимание привлек какой-то шорох. Она подняла голову и глянула туда, откуда он раздавался; если б не выдержка, она бы тут же вскочила на ноги. Неподалеку от нее сидела на задних лапках крупная крыса и с интересом принюхивалась. Крошки от Лоттиной булочки упали на пол, и крыса, учуяв еду, вышла из норки.

Седые усы придавали крысе столь необычный вид, что Сара не могла оторвать от нее глаз. На кого она походила – на кролика или на гнома? Крыса смотрела на Сару блестящими глазками, словно хотела спросить о чем-то. Казалось, ее одолевают сомнения. Странная мысль мелькнула у Сары в голове.

«Верно, нелегко быть крысой, – подумала она. – Никто их не любит. Завидят – и тут же вскакивают и убегают с криком: „Ах, какая противная крыса!“ Как мне было бы тяжело, если бы люди вскакивали, завидев меня, и кричали: „Ах, какая противная Сара!“ И ставили бы мышеловки, прикидываясь, что хотят меня покормить. Вот воробышком быть хорошо! Но ведь никто эту крысу не спрашивал, хочет ли она быть крысой. Никто ей не сказал: „Может, ты бы хотела быть воробышком?“»

Сара сидела так тихо, что понемногу крыса осмелела. Она очень боялась Сары, но, возможно, сердце ей подсказало, как и воробью, что Сара не будет на нее прыгать. Крыса очень проголодалась. Это был отец семейства, под полом у него жила семья – жена и дети. Последнее время ему ужасно не везло, и все они сидели голодные. Уходя из дому, он слышал, что дети горько плачут, – вот почему из-за нескольких крошек булки он решился на отчаянный риск. Он осторожно опустился на все четыре лапки.

– Иди-иди, – сказала Сара. – Я не опасна. Бери эти крошки, бедняга! В Бастилии узники приручали крыс. Может, мы с тобой еще станем друзьями.

Неизвестно, как животные понимают людей, только они их, вне всякого сомнения, понимают. Возможно, существует какой-то язык, который не зависит от слов, и его понимают все на свете. Возможно, в каждом существе скрыта душа, и она может без слов общаться с другими душами. Как бы то ни было, но с этой минуты крыса знала, что Сара не желает ей зла – хоть она и крыса. Она поняла, что это юное существо, сидящее на красной скамеечке, не вскочит, не оглушит ее воплями, не будет швырять в нее тяжелыми предметами, которые если ее и не убьют, то покалечат. Это была очень симпатичная крыса, никому не желавшая зла. Когда она принюхивалась, сидя на задних лапках и устремив на Сару блестящие глазки, в надежде, что Сара это поймет и не возненавидит ее как врага. Когда же то таинственное, что говорит без слов, подсказало ей, что Сара этого не сделает, она тихонько подошла к крошкам и стала их есть. Во время еды она, как и воробьи, поглядывала время от времени на Сару. Вид у нее при этом был такой виноватый, что Сара растрогалась.

Она сидела неподвижно и смотрела на крысу. Одна крошка была гораздо больше остальных – ее и крошкой-то нельзя было назвать. Крысе, как видно, очень хотелось до нее дотянуться, но она не решалась – уж слишком близко к скамеечке та лежала.

«Она, верно, хочет снести ее своему семейству, – подумала Сара. – Если я замру, может, она решится подойти».

Она почти не дышала – так ей было интересно. Крыса подобралась поближе, съела еще несколько крошек, остановилась и осторожно принюхалась, искоса поглядывая на Сару. Потом вдруг в том же приливе отваги, что и воробьи, кинулась к кусочку булочки, схватила его и, подбежав к стене, скользнула в щель у плинтуса и исчезла.

– Я так и знала, что этот кусочек она хочет взять для детей, – сказала Сара. – Я думаю, мы с ней подружимся.

Спустя неделю, когда Эрменгарде удалось наконец опять тайком подняться к Саре, она тихонько постучала пальцами в дверь. Но Сара открыла ей не сразу. За дверью стояла такая тишина, что Эрменгарда подумала, уж не спит ли Сара. Но тут же, к своему удивлению, услышала, как Сара тихонько рассмеялась и ласково сказала кому-то:

– Ну же! Бери и неси ее жене, Мельхиседек. Иди домой!

Дверь отворилась – испуганная Эрменгарда застыла на пороге.

– С кем… с кем это ты разговаривала, Сара? – спросила, запинаясь, Эрменгарда.

Сара молча втянула ее за руку в комнату; у нее был веселый вид.

– Я тебе сейчас скажу, – отвечала она, – только обещай, что ты не испугаешься и не закричишь, даже звука не издашь!

Эрменгарде тут же захотелось закричать, – впрочем, она сдержалась. Она огляделась – в комнате никого не было. Но ведь Сара с кем-то разговаривала! Уж не с привидением ли?

– А мне… мне будет страшно? – робко спросила Эрменгарда.

– Некоторые их боятся, – отвечала Сара. – Сначала я тоже боялась, но теперь не боюсь.

– Это… привидение? – прошептала Эрменгарда, дрожа от страха.

– Нет, – засмеялась Сара. – Это моя крыса.

Эрменгарда подпрыгнула – она и сама не знала, как очутилась на постели. Поджав под себя ноги, она закуталась в красную шаль. Она не закричала, но дыхание у нее перехватило от страха.

– О Боже! – прошептала она, задыхаясь. – Крыса! Крыса!

– Я так и думала, что ты испугаешься, – сказала Сара. – Но бояться нечего. Я его приручаю. Он уже меня знает и выходит на мой зов. Хочешь на него посмотреть? Или ты боишься?

Все эти дни Сара приносила крысе с кухни остатки еды; дружба между ними все крепла, и постепенно она забыла, что робкое существо, с которым она разговаривала, всего лишь крыса.

Поначалу Эрменгарда так боялась, что только жалась да подбирала ноги, но спокойствие Сары и рассказ о первом появлении Мельхиседека понемногу ее заинтересовали, и она склонилась с кровати, глядя, как Сара подошла к щели в плинтусе и опустилась перед ней на колени.

– Он… он не выскочит вдруг?.. Не прыгнет на кровать, а? – спросила Эрменгарда.

– Нет, – отвечала Сара. – Он такой же воспитанный, как и мы! Он совсем как человек. Гляди же!

И она тихонько засвистела. Это был такой тихий и нежный свист, что услышать его можно было лишь в полной тишине. Она свистнула раз, другой… казалось, она с головой ушла в свое занятие. Эрменгарда подумала, уж не колдует ли ее подруга. Наконец в ответ на зов из щелки выглянула мордочка с седыми усами и блестящими глазками. В руке у Сары были хлебные крошки. Она уронила их на пол – Мельхиседек спокойно вылез из норки и съел их. Кусочек же побольше подобрал и деловито понес домой.

– Видишь? – сказала Сара. – Это для его жены и деток. Он очень хороший. Сам ест только мелкие крошки. Когда он возвращается домой, я всегда слышу, как они там пищат от радости. Есть три вида писка. Один – когда пищат детки, другой – миссис Мельхиседек, а третий – сам Мельхиседек.

Эрменгарда расхохоталась.

– Ах, Сара! – воскликнула она. – Ты такая чудачка – но очень хорошая!

– Я знаю, что я чудачка, – весело ответила Сара. – И я стараюсь быть хорошей.

Она потерла лоб загрубевшей рукой, и облачко нежности и недоумения мелькнуло на ее лице.

– Папа всегда надо мной смеялся, – сказала она, – но мне это было приятно. Он считал меня странной, но мои выдумки ему нравились. Я… я не могу не придумывать. Если б я не придумывала, я бы, должно быть, умерла.

Она замолчала и обвела взглядом убогую комнатку.

– Здесь бы я, наверное, умерла, – проговорила она тихо.

Эрменгарда, как всегда, слушала ее с интересом.

– Когда ты о чем-то рассказываешь, – сказала она, – мне всегда кажется, что это правда. Вот и о Мельхиседеке ты говоришь так, словно он человек.

– Но это правда, – возразила Сара. – Его так же мучают страх и голод, как и нас, у него есть семья и дети. Может, он и думает так же, как мы, почем знать? Глаза у него умные, совсем как у человека. Потому-то я и дала ему имя.

Она села на пол в своей излюбленной позе, обхватив колени руками.

– К тому же, – сказала она, – Мельхиседек – тюремная крыса, посланная сюда, в Бастилию, чтобы у меня был друг. Я всегда могу принести ему корку хлеба, который выбрасывает кухарка, – ему и довольно.

– Значит, тут все еще Бастилия? – жадно спросила Эрменгарда. – Ты так все время и представляешь себе, что ты в Бастилии?

– Да, почти всегда, – отвечала Сара. – Порой я представляю себе, что я где-то еще, но больше всего этот чердак похож на Бастилию – особенно, когда холодно.

В эту минуту кто-то дважды стукнул в стену. От удивления Эрменгарда чуть не подпрыгнула на кровати.

– Что это? – спросила она с испугом.

Сара поднялась с полу и со значением ответила:

– Это узник из соседней камеры.

– Бекки! – увлеченно воскликнула Эрменгарда.

– Верно, – подтвердила Сара. – Слушай, два стука означают: «Узник, ты здесь?»

В ответ она стукнула в стену три раза.

– А это значит: «Да, я здесь. Все в порядке».

В стену стукнули четыре раза.

– А это: «Тогда, товарищ по несчастью, можно спокойно заснуть. Доброй ночи!»

Эрменгарда пришла в восторг.

– Ах, Сара! – радостно шепнула она. – Это совсем как в сказке!

– Это и есть сказка, – сказала Сара. – Все – сказка! Ты – сказка… я – сказка. Мисс Минчин – тоже сказка.

И она снова уселась и стала болтать с Эрменгардой, так что та совсем забыла, что и она тоже узник – только ей удалось на время покинуть свою темницу. Пришлось Саре напомнить Эрменгарде, что ей нельзя оставаться в Бастилии всю ночь, а нужно бесшумно прокрасться вниз и лечь в постель.

ГЛАВА 10.
Индийский джентльмен

Подниматься на чердак к Саре было для Эрменгарды и Лотти небезопасно. Они никогда наперед не знали, застанут ли Сару; к тому же по вечерам мисс Амелия часто обходила спальни воспитанниц, проверяя, все ли легли. А потому Эрменгарда и Лотти лишь изредка навещали Сару, и та жила в одиночестве.

Спускаясь вниз, Сара чувствовала свое одиночество еще сильнее, чем на чердаке. Ей было не с кем поговорить, Если же ее посылали куда-то, то она шла по улицам среди спешащей толпы, и ветер рвал с нее шляпку, а дождь заливал башмаки, и она еще острее чувствовала свое одиночество. В те дни, когда она была принцессой Сарой и ездила по улицам в коляске или гуляла в сопровождении Мариэтт, прохожие часто оглядывались на девочку с оживленным лицом, одетую в красивую шубку и шляпку. Веселая, нарядная девочка всегда привлекает внимание. На улицах немало детей в старых потертых одеждах, но никто из прохожих не оглядывается на них с улыбкой.

Теперь, когда Сара спешила по запруженным тротуарам, ее словно не замечали. Она выросла, а так как ей приходилось донашивать те платья, что попроще, она понимала, что вид у нее и вправду странный. Все дорогие туалеты были проданы, а то, что осталось, ей предстояло носить, пока вконец не износится. Иногда, завидев свое отражение в зеркальной витрине магазина, она готова была рассмеяться; иногда же заливалась краской и, закусив губу, отворачивалась.

По вечерам, проходя мимо домов с освещенными окнами, Сара развлекалась тем, что заглядывала в них и придумывала разные истории про людей, которые сидели в тепле у камина или вокруг стола. Таким способом она познакомилась уже с несколькими семьями, жившими по соседству с пансионом мисс Минчин. Больше всех ей нравилась семья, которую она называла про себя Большой – не потому, что все ее члены были большого роста, нет, многие из них были совсем малы, но потому, что их было так много. Семья состояла из восьми детей, крепкой румяной матери, крепкого румяного отца, крепкой румяной бабушки и нескольких слуг и служанок. Одних детей нянюшки на прогулку выводили, других – вывозили в детских колясках; порой дети собирались прокатиться в экипаже с матерью или бежали вечером к двери встречать отца. Они целовали его, прыгали вокруг, стаскивали с него пальто, рылись в карманах в поисках пакетиков со сластями или выглядывали в окна детской, подталкивая друг друга и смеясь, – словом, они всегда были заняты чем-то приятным, как всегда бывает в больших семьях. Сара полюбила их всех; она выбрала для них имена – романтичные имена, взятые из книг. Всему семейству она дала фамилию Монтморенси. Толстенькая светлокудрая малютка в кружевном чепчике звалась Этельберта Боучели Монтморенси; малютка постарше – Виолетта Чамли Монтморенси; малыш, который только начал ходить и у которого были такие толстые ножки, – Сидни Сесил Монтморенси. За ним шли Лилиана Эвангелина, Мод Мэрион, Розалинда Глэдис, Гай Клэренс, Вероника Юстасия и Клод Гарольд Гектор.

Однажды вечером произошел забавный случай, – впрочем, возможно, он был не так уж и забавен.

Старшие дети Монтморенси, судя по всему, собрались на детский праздник; когда Сара проходила мимо их двери, они как раз высыпали из дому, чтобы сесть в ожидавшую их коляску. Вероника Юстасия и Розалинда Глэдис, в белых, подвязанных лентами платьях с прошвами, уже сидели в коляске, а пятилетний Гай Клэренс, одетый в матроску, как раз садился в нее. Это был такой милый мальчуган с румяными щечками, голубыми глазами и круглой кудрявой головой, что Сара совершенно забыла и про тяжелую корзинку в руках, и про свое потрепанное пальтишко. Она забыла обо всем – так ей хотелось посмотреть на него. И она остановилась.

Дело было на Рождество, и маленькие Монтморенси наслышались рассказов о бедных детях, которые голодают и зябнут и у которых нет ни мамы, ни папы, чтобы положить им в чулок подарки или взять в театр на пантомиму. В этих рассказах добрые люди (а иногда и маленькие мальчики и девочки с нежными сердцами) всегда дарили бедным детям деньги или щедрые подарки, а не то вели их домой, чтобы накормить вкусным обедом. В тот день Гая Клэренса как раз до слез растрогала такая история (им ее прочитали вслух) – он горел желанием найти такую девочку и подарить ей шестипенсовик, который лежал у него в кармане. Целого шестипенсовика ей хватит, конечно, чтобы прожить в довольстве всю жизнь, – он в этом не сомневался. Шестипенсовик лежал у Гая Клэренса в кармане его коротких штанишек. Он ступил на красную дорожку, положенную на тротуар от подъезда к экипажу. Розалинда Глэдис села в коляску и подпрыгнула на сиденье, чтобы проверить упругость пружин; и в эту минуту он увидел Сару. Держа в руке старую корзинку, Сара стояла на тротуаре в обтрепанном платье и шляпке и жадно смотрела на него.

Гай Клэренс решил, что у нее такие глаза потому, что она, должно быть, давно не ела. Откуда ему было знать, что ее мучает не голод, а тоска по доброй и веселой жизни, какой наслаждалось это семейство. Достаточно было взглянуть на румяное личико мальчика, чтобы почувствовать это, – Саре так и хотелось схватить его в объятия и расцеловать. Но Гай Клэренс видел только, что глаза у нее большие, а ноги худенькие, что одета она бедно и держит в руках простую корзинку. Он сунул руку в карман, нащупал шестипенсовик и подошел к ней с милостивой улыбкой.

– Вот тебе, бедная девочка, – сказал он. – Возьми этот шестипенсовик. Я тебе его дарю.

Сара вздрогнула. Она вдруг поняла, что выглядит так же, как те бедные дети, которых она видела в свои счастливые дни: они тоже стояли на тротуаре и смотрели, как она выходит из коляски. А она так часто подавала им. Она вспыхнула, потом побледнела: она не могла взять монетку у этого милого мальчика.

– О нет! – воскликнула она. – Благодарю – но я никак не могу взять.

Ее голос бы так непохож на голоса маленьких нищих, а вся манера была исполнена такого благородства, что Вероника Юстасия (которую на самом деле звали Джэнет) и Розалинда Глэдис (которую звали Нора) высунулись из коляски и прислушались.

Однако Гай Клэренс не желал принимать отказа. Он сунул монету Саре в руку.

– Нет уж, возьми! – твердо сказал он. – Купи себе что-нибудь поесть. Ведь тут целых шесть пенсов!

Он глядел на Сару с такой прямотой и участием, что она поняла: если она не возьмет монетку, он огорчится до глубины души. Отказать ему было бы жестоко. И Сара спрятала свою гордость, хоть щеки ее и вспыхнули.

– Спасибо, – сказала она. – Ты такой добрый, такой добрый и милый мальчик!

Гай Клэренс весело прыгнул в коляску, а Сара пошла своей дорогой. Она старалась улыбнуться, но в глазах у нее стояли слезы. Конечно, она знала, что вид у нее обтрепанный и неказистый, но до сего дня никто не подавал ей милостыню.

Когда коляска Большой семьи отъехала, дети принялись с жаром обсуждать происшествие.

– Ах, Дональд (так на самом деле звали Гая Клэренса), – с тревогой сказала Джэнет, – зачем ты подал этой девочке милостыньку? Она не нищенка, я убеждена!

– И говорит она совсем не так, – воскликнула Нора. – И лицо у нее совершенно не такое!

– Ведь она не просила милостыни, – продолжала Джэнет. – Я так боялась, что она на тебя рассердится. Знаешь, это неприятно, когда тебя принимают за нищенку!

– Она не рассердилась, – возражал Дональд немного смущенно, но твердо. – Она улыбнулась и сказала, что я очень добрый. Добрый и милый! Так и сказала. – И он упрямо повторил: – Ведь я ей отдал целый шестипенсовик!

Джэнет и Нора переглянулись.

– Нищенка никогда бы так не сказала, – решила Джэнет. – Она бы сказала: «Спасибо, барчук, спасибо, сэр!» – и, может быть, присела бы.

С этих пор Большая семья стала с таким же интересом наблюдать за Сарой, как и она за ними, хотя Сара об этом не догадывалась. Стоило ей появиться на улице, как из окна детской кто-то выглядывал, а по вечерам, сидя у камина, вся семья говорила о ней.

– Она вроде служанки в пансионе, – сообщила раз Джэнет. – У нее, кажется, никого нет. Она, должно быть, сирота. Только она не нищенка, хоть и одета так плохо.

С тех пор в Большой семье стали называть Сару «девочкой, которая не нищенка»; конечно, это было очень длинное имя, иногда, когда младшие дети произносили его залпом, получалось очень смешно.

А Сара провертела в монетке дырочку и, продев в нее узенькую ленточку, стала носить на шее. Она еще больше полюбила Большую семью – и вообще всех, к кому у нее лежала душа. Ее привязанность к Бекки день ото дня росла; она полюбила и своих маленьких учениц и с удовольствием ждала уроков французского языка, которые давала им дважды в неделю. Маленькие ученицы ее обожали – когда она входила в классную, каждая старалась подойти к ней поближе и взять ее за руку. Сердце у Сары оттаивало, когда они жались к ней.

В конце концов Сара подружилась и с воробьями: стоило ей встать на стол, высунуться в окно и почирикать, как в ответ тотчас раздавался щебет и плеск крылышек; стайка скромных городских птах слеталась на черепичную крышу, чтобы поболтать с ней и поклевать крошек, которые она им кидала. А Мельхиседек проникся к ней таким доверием, что порой приводил с собой миссис Мельхиседек или кого-нибудь из детей. Она с ним беседовала, а он глядел так, словно все понимал.

Зато к Эмили, которая только сидела и молча взирала на все происходящее, Сара теперь испытывала какое-то странное чувство. Оно возникло в минуту отчаяния. Саре хотелось бы верить, что Эмили ее понимает и жалеет; она старалась представить себе, что это так. Ей грустно было бы думать, что ее подружка ничего не чувствует и не слышит. Иногда Сара сажала Эмили в креслице, а сама устраивалась на красной скамеечке напротив и, глядя на нее, выдумывала всякие истории, пока ее не охватывал страх. Особенно страшно бывало ночью, когда вокруг царила тишина, лишь изредка нарушаемая писком или возней родни Мельхиседека. Больше всего Сара любила воображать, что Эмили – добрая колдунья, которая ее защищает. Порой, когда она долго так фантазировала, она приходила в такое волнение, что начинала задавать Эмили вопросы, – ей казалось, что Эмили вот-вот ей ответит. Но Эмили молчала.

«Впрочем, я тоже редко отвечаю, – утешала себя Сара. – Я всегда стараюсь промолчать. Когда тебя оскорбляют, лучше всего не отвечать ни слова, а только смотреть и думать. Мисс Минчин просто бледнеет от ярости, когда я так поступаю, а мисс Амелия и ученицы пугаются. Если не терять самообладания, люди понимают, что ты их сильнее: у тебя хватает силы сдержать свой гнев, а они не могут и говорят всякие глупости, о которых потом жалеют. С гневом ничто не сравнится по силе – кроме самообладания, ведь оно может обуздать гнев. Не отвечать врагам – это хорошо. Я почти никогда не отвечаю. Может, Эмили еще больше на меня похожа, чем я сама. Может, она даже друзьям предпочитает не отвечать. А все хранит у себя в сердце».

Но как ни старалась Сара утешиться, это было нелегко Когда после целого дня беготни по городу она возвращалась, промокшая и голодная, домой, а ее опять посылали на холод, под ветер и дождь, ибо никто не хотел помнить, что она всего лишь ребенок, что она продрогла и что ее худенькие ножки устали; когда вместо благодарности ее награждали лишь бранью и презрительными взглядами; когда кухарка была особенно груба и сварлива, а мисс Минчин – не в духе; когда воспитанницы пересмеивались между собой, глядя на ее обтрепанное платье, – тогда Саре не всегда удавалось утешить фантазиями свою израненную, гордую, одинокую душу. А Эмили сидела, выпрямившись в своем креслице, и молча взирала на нее.

Как-то вечером Сара поднялась к себе, голодная и прозябшая после долгого трудного дня. В груди ее бушевала буря – взгляд Эмили показался ей таким пустым, а набитые опилками руки и ноги такими невыразительными, что Сара вышла из себя. У нее не было никого, кроме Эмили, – ни души в целом свете. А Эмили сидела себе и молчала.

– Я скоро умру, – сказала Сара.