Текст книги "Ротшильды. История династии могущественных финансистов"

Автор книги: Фредерик Мортон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Франция

Ротшильд Австрийский внес гигантский вклад во всеобщий прогресс, а также, безусловно, в свое собственное состояние. Ротшильд Французский также не захотел остаться на обочине. В 1837 году он открыл дорогу Париж – Сен-Жермен, а в 1839-м – Париж – Версаль. Базируясь на опыте этих двух успешных экспериментов, он приступил к разработке самого масштабного проекта тех дней – Северной железной дороги, которая должна была соединить столицу Франции с индустриальным севером.

Первые шаги Джеймса на новом поприще также не были усеяны розами. Во Франции тоже нашлись эксперты, готовые объяснить всем и каждому, к чему приведет развитие железнодорожного транспорта: леса и поля будут гореть от искр, вылетающих из труб паровозов; сельское население бросит насиженные места и бежит от шума, гари и копоти; скот в окрестностях дороги будет вести себя беспокойно.

В Австрии правительство поддержало австрийского Ротшильда. Во Франции все обстояло по-другому. В 1835 году французский парламент рассмотрел предложение о создании государственной сети железных дорог. Идея была признана утопичной и смешной. Теперь Ротшильд упорно настаивал на выдаче ему частной лицензии, и противостоять ему было невозможно. Тьер, первый министр короля, уступил. Но ему было далеко до Меттерниха – он не смог правильно оценить ситуацию.

– Мы должны дать парижанам эту игрушку, – сказал он, – но она, конечно, никогда не будет перевозить ни пассажиров, ни грузов.

Были также другие противодействующие силы – они были гораздо менее высокопоставленными, но не менее опасными. Среди них был, например, некий Жюль Мире, человек недюжинных способностей. Он начал с того, что издавал в Бордо бульварную газету. Помимо прочих пикантных подробностей, он публиковал некрологи, причем в каждом сообщал фамилию врача, который не смог справиться с данной болезнью. Врачи города Бордо быстро поняли причину такого интереса к медицине. Мире прекратил публикации и уехал из города богатым человеком.

Переселившись в Париж, он основал другую газету, где освещались все несчастные случаи, аварии и промахи, связанные с железными дорогами. Газета так и называлась – «Железнодорожная» (Journal des Chemins de Fer). Ее голос становился все громче и громче, а Мире – все богаче и богаче, получая обильную плату за молчание в определенных случаях.

Все эти сложности Джеймс преодолел с присущим ему величием. Он выпустил акции Северной железной дороги на сумму 150 миллионов франков. Затем предоставил (совершенно бесплатно и без всякой помпы) акции на сумму семь с половиной миллионов министрам, депутатам и журналистам. Внезапно шум возмущения по поводу негативных сторон железнодорожного сообщения утих. Строительство продолжалось в спокойной обстановке. 15 июня 1846 года в присутствии представителей королевской семьи, правительства, парламента и прессы барон Джеймс открыл свою Северную железную дорогу.

Но проблемы на этом не кончились. Инженеры-железнодорожники были первопроходцами, и многое им приходилось осваивать на своем горьком опыте. Движение поезда на крутых поворотах было недостаточно исследовано, в результате, когда через три недели после открытия дороги поезд не снизил скорость на повороте, это привело к гибели 37 человек. Этот инцидент потряс Францию. Началась массовая антисемитская истерия, направленная против президента железнодорожной компании. Наиболее известным стал памфлет «История Ротшильда Первого, короля евреев». Появился и контрпамфлет – «Ответ Ротшильда Первого, короля евреев, Сатане, последнему королю клеветников».

Самое интересное заключается в том, что этот материал был написан автором по собственной инициативе, и, когда к Джеймсу обратились с просьбой его оплатить, – он отказал. Подобные булавочные уколы были ниже его достоинства. Он боролся на самом высоком уровне. Несмотря ни на что, Северная железная дорога была построена и исправно функционировала. Она больше не нуждалась в защите.

Французская Северная железная дорога стала таким же национальным достоянием, как и Императорская Северная железная дорога в Австрии. Так же как и в Австрии, во Франции Ротшильды получили новый мощный источник доходов, а промышленная революция – новый мощный стимул развития.

Но муха завязла в варенье, а вернее сказать, гриф попал в сеть. Были еще три направления, на которых целесообразно было проложить железнодорожные пути, нашлось и несколько инициативных и бесстрашных личностей, готовых соперничать с Ротшильдами на этом поприще. В результате этого железнодорожного соревнования образовался синдикат, соперничающий с Ротшильдами. Конкуренция в области железнодорожного транспорта перехлестнула через национальные границы и затронула каждое отделение банков Ротшильдов. Но им грозил враг несравненно более опасный и стремительный – он готовил суровую проверку для семьи Ротшильд. Он доказал им, что и они смертны. Старший брат не мог торжествовать вместе с остальными, когда международное нападение было отбито. Его уже не было с ними.

Он мертв!

В середине июня 1836 года Франкфурт стал свидетелем грандиозных торжеств. Величайшее семейство города праздновало величайшее бракосочетание. Старший сын Натана, Лайонел Ротшильд, брал в жены Шарлоту Ротшильд, старшую дочь Карла.

Из Лондона и Неаполя во Франкфурт неслись кареты, которые везли родителей, гостей, горы подарков и приданого. Из Парижа со свитой, как император, прибыл Джеймс, он привез с собой в качестве одного из подарков великого Россини. Из Вены в роскошной, напоминающей дворец карете приехал Соломон. На свадьбе председательствовал Амшель, и даже мамаша Гутеле, которой уже стукнуло 85 лет, покинула на время гетто и освятила празднества своим присутствием. Вряд ли какой-нибудь император или первый министр мог соперничать с собравшейся во Франкфурте силой.

Но есть и более могущественные, высшие силы. В самый разгар торжеств они нанесли удар по самому значительному представителю Семейства.

Все началось с незначительного карбункула на коже Натана. В день бракосочетания воспаление резко усилилось. Натан отказался от медицинской помощи и настоял на том, чтобы сопровождать сына во время церемонии благословения. Во время банкета молодой супруг увидел, что у отца начинается лихорадка. Его уложили в постель. На консилиум собрались лучшие германские доктора, послали в Англию за личным врачом Натана, известным Бенджамином Треверсом. Треверс приехал – но было уже поздно. Яд проник в кровеносную систему.

До самого конца сознание Натана оставалось ясным. Он собрал вокруг себя детей и встретил смерть так же, как встречал все вызовы судьбы, – жестко и прозорливо. Соломон писал Меттерниху:

«Он сказал своим сыновьям, что теперь мир будет пытаться отобрать наши деньги, и поэтому им следует быть более бдительными. Он отметил, что не важно, будет ли у одного из его сыновей на 50 000 больше или меньше. Важно другое – все они должны быть едины… получив последние утешения, как и подобает по нашей религии, он сказал: «Мне нет необходимости молиться так много, поверьте мне, согласно моим убеждениям я не грешил». Дочери Бетти, которая была у его одра, он сказал совсем на английский манер: «Прощай навсегда».

Натан Ротшильд умер 28 июля 1836 года, не дожив до шестидесяти лет. В полночь во все отделения компаний Ротшильдов в Европе были отправлены почтовые голуби. Они несли записки, в которых содержалась только одна фраза: «Il est mort»[4]4
  Он умер (фр.).


[Закрыть].

Эти три слова потрясли мир. Лондонская «Тайме» поместила обширный некролог, написанный в несвойственной этой газете восторженной манере. В нем говорилось: «Смерть Натана Майера Ротшильда является одним из наиважнейших событий, происшедших за долгое время в нашем городе, да и, пожалуй, в Европе… Никто и никогда в Европе до настоящего времени не осуществлял столь важных и сложных финансовых операций… барон Ротшильд, как и другие его братья, получил патент на дворянство и титул барона, но он никогда не кичился этим и гордился своим именем, полученным от отца, которое дороже любых титулов…»

Натана хоронили в Лондоне с королевскими почестями. Тело подняли вверх по Темзе на специальном пароходе. Затем его перевезли, нет, не в его дом, а в его деловую резиденцию – в Нью-Корт. Процессия из ортодоксальной синагоги направилась на кладбище в Ист-Энде, толпы народа затопили улицы. Никогда частное лицо не хоронили с такими почестями, и никогда за катафалком частного лица не следовало столько прославленных людей. Группа сирот-евреев, живших на содержании Натана, сопровождала процессию, распевая псалмы. Братья и сыновья Натана шли вслед за гробом. Согласно еврейской традиции, женщины не участвуют в процессии, они остаются дома, сидя в затемненных комнатах. Далее шли представители высших эшелонов власти: лорд-мэр Лондона, шерифы, вся лондонская знать, послы Австрии, Пруссии, России, Неаполя и другие аккредитованные лица.

Надпись на могильном камне Натана ничего не скажет вам о его богатстве, знатности или могуществе. Она гласит: «Натан Майер Ротшильд: родился во Франкфурте-на-Майне 7 сентября 5537 года (или 1777 года по христианскому летоисчислению), третий сын Майера Амшеля Ротшильда, человека известного и почитаемого, чьему добродетельному примеру он всегда следовал».

И при жизни, и после смерти каждый великий Ротшильд был только частью Семьи, одним небольшим фрагментом. И при жизни, и после смерти он оставался инструментом, служившим воплощению династического принципа, положенного в основу семейного дела патриархом – их отцом. Натан в своем завещании, так же как раньше сам Майер в своем, призывал своих сыновей приложить все силы для сохранения единства Дома. Так же как и в завещании Майера, наследниками фирмы становились только сыновья. Ни дочери, ни их мужья не имели своей доли в деле и не могли оказывать влияния на ее деятельность. (Дочери получили значительную сумму – по 100 000 фунтов, или около миллиона долларов, – каждая вдобавок к приданому и огромным суммам, которые Натан передал им при жизни.)

Так же как и Майер, Натан последовательно избегал в завещании указаний на размеры своего состояния. Следовало поддерживать не только неприкосновенность состояния, но и конфиденциальность.

«Я требую, – писал Натан в своем последнем документе, – чтобы исполнители завещания, так же как и все родственники во Франкфурте или Лондоне, объединили свои усилия для четкого исполнения моей воли, изложенной в завещании, и не обращались ни за какой дополнительной информацией, а также не требовали предъявления какой-нибудь бухгалтерской отчетности».

В своем письме Соломон сообщает, что сыновья Натана проявили образцовую солидарность и взаимопонимание, так же как в свое время их отец и дяди.

«…не будет никаких изменений…» – писал он.

Но некоторые изменения неизбежно должны были произойти. Клан еще плотнее сомкнул свои ряды и продолжал двигаться к поставленной цели. Только цель несколько изменилась. В течение первых четырех десятков лет XIX века Ротшильды были великими завоевателями. Затем, и в наше время, они стали великими сеньорами. Трое из братьев Натана принадлежали к старой школе. Они были скорее добытчиками, а не обладателями. Джеймс, самый молодой из них (он был всего на десять лет старше своего старшего племянника), соединил в себе оба качества – он был и завоевателем, и сеньором. Автоматически, но отнюдь не случайно он и возглавил клан.

Случилось так, что незадолго до смерти Натана Джеймс построил для себя дворец, достойный предводителя великого клана. Генрих Гейне, побывавший на его открытии, так описал его в своем письме от 1 марта 1836 года:

«Вчера был изумительный день для высшего парижского света; сначала мы присутствовали на премьере долгожданный оперы «Гугеноты» Мейербера в Гранд-опера, а затем на первом балу в новом доме Ротшильда. Я пробыл там до четырех часов утра и до сих пор не ложился спать, поэтому у меня просто нет сил, чтобы дать Вам подробный отчет об этом празднике, о величественном новом дворце, построенном в стиле ренессанс, который заставляет гостей замирать от восхищения и удивления. В этом дворце собрано все прекрасное, что мог произвести век шестнадцатый и оплатить век девятнадцатый. Только на отделку дворца ушло два года непрерывной работы. Это Версаль абсолютного финансового монарха… Как и на всех приемах Ротшильдов, гостей приглашали исключительно исходя из их социального положения, мужчин оценивали по их аристократическому положению или весу в обществе, женщин выбирали за красоту и элегантность…»

Если бы Джеймс среди созданного собственным трудом сверкающего великолепия хоть на минуту забыл о том, как в детстве ему приходилось пробираться по Еврейской улице, мир тотчас бы напомнил ему об этом. Грубая жизненная сила, которая в свое время помогла подняться ему, теперь просыпалась снова – уже в других людях – и в самом ближайшем окружении. Совсем рядом пробуждались силы, которые готовы были доказать, что даже для Ротшильдов жизнь – это не бал, это джунгли.

Грабеж века

Пословица гласит: «Великие воины порождают великих соперников». Ротшильд внес в эту пословицу некоторое усовершенствование – он не только порождал великих соперников, он нанимал их на работу. Как заметил Гейне, основатель Французского дома обладал редким даром извлекать прибыль из талантов окружающих. Но, как и другие искусные эксплуататоры людских ресурсов, Ротшильд не учитывал человеческой природы тех, кого нанимал на службу. Нетрудно встроить человеческие способности в строгие рамки кадровой ведомости – но как встроить туда эго каждого работника? Эго далеко не всегда поддается учету и контролю – оно может восстать, подавить деловые качества, и тогда вместо талантливой лояльности вы получаете талантливый бунт. За десять лет Джеймс умудрился воспитать двоих талантливых бунтовщиков.

Первый представлял менее серьезную опасность, но удар, нанесенный им, пришелся ниже пояса. Среди многочисленных протеже Джеймса был некий стройный, изящный молодой человек по фамилии Карпентье. Джеймс ценил его очень высоко, проникся к нему доверием и, пожалуй, нежностью. Он не только прекрасно справлялся с бесконечными колонками цифр, но обладал прекрасными манерами и тонким чувством юмора, что и привело его очень быстро на пост главного бухгалтера Северной железной дороги. Джеймс стал приглашать блестящего молодого человека в свои деловые поездки и даже на некоторые менее официальные приемы во дворце Ротшильдов. Молодой человек был везде хорош и везде к месту – и за счетами в черных нарукавниках, и за роскошным обеденным столом в парадном костюме, и в карете в качестве собеседника во время утомительного долгого переезда. Наш пострел везде поспел – виртуозно сводил баланс, виртуозно острил.

Однажды (шел сентябрь 1856 года) Карпентье попросил отпуск на четыре дня. Джеймс охотно его предоставил. Патрон и подопечный имели вполне доверительную, ставшую исторической беседу, содержание которой дошло до наших дней, поскольку она предшествовала событиям чрезвычайным. Джеймс сообщил, что только что закончил процесс оформления прав на дополнительную линию железной дороги.

– Когда новости попадут в газеты, – добавил Джеймс, – все будут говорить, что Ротшильд стал еще на сотню миллионов богаче.

– Господин барон, – ответил Карпентье со смесью почтительности и легкой иронии, – не могли бы вы предоставить мне из этих мифических ста миллионов тридцать настоящих?

Барон благодушно расхохотался и, движимый самыми теплыми чувствами, протянул молодому человеку свою тяжелую золотую цепочку на память об этом дне. Молодой человек искренне поблагодарил своего патрона и отправился в отпуск.

Он не вернулся. Сначала на его отсутствие не обратили серьезного внимания, но пришел день расплаты. Вернее, день выплаты зарплаты, которую выдавал всегда один и тот же человек – Карпентье. Служащие выстроились в очередь – но касса не открывалась. Послали к Карпентье домой – квартира главного бухгалтера была пуста. Был допрошен брат Карпентье, но он также ничего не знал и был чрезвычайно обеспокоен отсутствием родственника, а также кое-чем другим. Брат получил по почте золотую цепочку барона – прощальный подарок.

Следовало оповестить барона – дубликат ключей от сейфа был только у него. Прибыл Джеймс. Предчувствуя недоброе, он открыл тяжелые ящики. Касса была пуста. Исчезла вся наличность – около шести миллионов франков.

Как рассказывали потом помощники барона, он побледнел, но сохранил хладнокровное спокойствие. Ему понадобилась всего одна минута, чтобы собраться с духом. Он сообщил собравшимся о том, что произошла кража, и наложил запрет на передачу каких-либо подробностей в прессу.

Подробности только начинали проясняться. Джеймс приказал проверить наличие сотрудников на местах. Выяснилось, что отсутствуют еще пятеро бухгалтеров. Пропало также огромное количество документов. Барон понял, что приготовления были очень серьезными – речь шла отнюдь не о шести миллионах. Он приказал провести полную проверку документов. Выяснилось, что Карпентье был не только безупречным служащим – он был безупречным растратчиком. С большим трудом обнаружили, что были похищены не только деньги, но и акции. Протеже Джеймса хорошо с ними освоился – но, в отличие от патрона, он не играл на повышение или понижение – он крал.

Акции компании хранились в пачках по тысяче штук. Компания «Карпентье и сообщники» забирала по две или три сотни акций из середины каждой пачки, при этом верхняя и нижняя часть оставалась нетронутой. Осуществив описанную экспроприацию, компания малыми партиями и за длительный промежуток времени продала их на бирже. Все было сделано грамотно – никакого внимания не было привлечено, никакого повышения цен не произошло. Операцию осуществили в лучших традициях Ротшильдов.

Акций было похищено на сумму, приближающуюся к 25 миллионам франков. С учетом шести миллионов наличными выходило как раз около 30 миллионов, столько, сколько Карпентье в шутку попросил у Джеймса. Оказывается, молодой человек был вполне серьезен. Он стал крупнейшим похитителем своего времени. Его собственная доля превысила 15 миллионов.

Джеймс нанес ответный удар. Он предоставил неограниченный кредит частным детективам, обратился к государственной полиции и начал большую охоту. Но Карпентье подготовил побег не менее тщательно, чем кражу. За год до побега он начал инвестировать в него – разумеется, деньги компании. Карпентье со товарищи приобрел за два миллиона франков на подставное лицо самый современный океанский пароход. Затем, также на подставное лицо, – дом где-то в Соединенных Штатах. Наконец, когда пришло время, а именно в сентябре 1856 года, он взял четырехдневный отпуск. Прихватив наличность, он отправился из Парижа в Ливерпуль. Там, в гавани, под парами его ждал океанский лайнер. На палубе его с улыбкой встречала любовница, мадемуазель Жоржетт. Здесь мы и оставим его, в роскошной каюте, с бокалом шампанского в руке и Жоржеттой – на коленях, счастливого и свободного.

Джеймс самолично покрыл все расходы. Кто еще мог преодолеть потерю тридцати миллионов и даже не затронуть своих резервов? Для барона в данном случае была опасна не сумма ущерба, опасность представлял момент, когда был нанесен удар. Именно сейчас Ротшильды, впервые за всю историю Семьи, вели битву не на жизнь, а на смерть.

Дуэль монстров

Враг номер два был гораздо амбициозней и опасней, чем Карпентье. А еще недавно он был и намного полезней. Жакоб Эмиль Перейр, португальский еврей, начал свою карьеру как журналист. Он работал на пару со своим братом Исааком. В начале 1830-х годов он опубликовал ряд статей, в которых обсуждались самые передовые социальные или инженерные идеи, такие, как строительство железных дорог, а также различные финансовые вопросы. Джеймс запускал свой первый железнодорожный проект в крайне враждебной, реакционной обстановке, и каждый союзник был ему дорог. Он собирал всех сторонников железнодорожного строительства и не мог не обратить внимание на Перейра, который фонтанировал идеями и энергией. Во время строительства линии Париж – Сен-Жермен он доказал свою высокую компетентность.

Когда Джеймс приступил к строительству линии между Парижем и Версалем, он назначил Перейра ответственным за все строительство. Линия на правом берегу Сены была успешно завершена, но у Джеймса появился серьезный конкурент. Ахилл Фулд, крупный финансовый туз, провел точно такую же линию по левому берегу. Вот почему Гейне называл Ротшильда главным раввином Правого берега, а Фулда – главным раввином Левого. Это соперничество не осталось незамеченным. Эмиль Перейр быстро продвигался по службе – Джеймс назначил его своим заместителем на строительстве гигантской Северной железной дороги. Тем не менее, он всегда находил время смотреть по сторонам, в том числе и на противоположный берег Сены.

Да и как же иначе – на тот берег стоило смотреть всем, а уж искателям счастья – особенно. 30-е годы отошли в прошлое. 40-е были на закате. Пришел закат царствования старого Луи-Филиппа – короля, принадлежащего Ротшильду. Наступала эра Луи-Наполеона – а он Ротшильду не принадлежал. Он принадлежал Ахиллу Фулду. Соперник Джеймса снабжал будущего Наполеона III деньгами еще во времена его разгульной молодости. После бегства старого короля в 1848 году Луи-Наполеон стал президентом, а Фулд – его ближайшим финансовым советником. 31 октября 1849 года президент назначил Фулда министром финансов республики.

Несколько позже Луи-Наполеон, Джеймс Ротшильд и Эмиль Перейр сидели в украшенном гирляндами цветов вагоне поезда. Праздновалось открытие нового участка Северной железной дороги – до станции Сент-Квентин. Народ кричал: «Да здравствует император!», предвидя коронацию президента, которая вскоре и произошла. Народ кричал также: «Да здравствует Ротшильд!», приветствуя расширение финансовой империи. Но все заметили, что, несмотря на всеобщее радостное возбуждение, из этих троих улыбались только двое, Наполеон и Перейр. Джеймс был серьезен и молчалив. Он уже знал, что его помощник, склоняющийся в дружеском приветствии в сторону праздничной толпы, был изменником. Он предал и перебежал к врагу – Фулду.

Точнее говоря, он сам становился врагом – причем врагом опасным, самым злобным, самым последовательным и самым умным из всех, кто вставал на пути Семейства вплоть до пришествия Гитлера. Перейр не был удачливым вором-карманником вроде Карпентье, он не был и простым перебежчиком, сменившим хозяина Ротшильда на хозяина Фулда. Он стал полноправным партнером Фулда, а вскоре – больше чем партнером. Эти двое основали мощную новую компанию, целью которой было уничтожение неприступного гиганта – империи Ротшильдов.

Фулд принес в дело свое состояние и статус министра финансов, Перейр – ненависть и энергию. Это был настоящий смерч. Он изобретал разнообразные схемы и методы борьбы, используя весь свой опыт, начиная от первого, журналистского, и кончая всеми уловками, которые он усвоил, работая у Джеймса.

Его главная идея представляла собой чудесный сплав социалистического сознания и финансового пиратства и заключалась в следующем. Почему национальный кредит служит только нескольким богатеям? Почему нельзя демократизировать финансы? Разве каждый простой лавочник не имеет права инвестировать финансовые операции своей родины, вложив свою, потом и кровью добытую тысячу франков? Почему только Ротшильд со своими миллионами? Чем его деньги лучше? Разве нельзя создать народный банк, в котором мириады мелких взносов как в огромном резервуаре превращались бы в одну большую сумму и она работала бы на общее благо?

2 декабря 1852 года Луи-Наполеон стал императором. Почти в то же время с большой помпой было объявлено об образовании народного банка «Кредит Мобилье». Банк выпустил 120 тысяч акций по цене 500 франков за каждую. Теперь не только лавочник, но даже его мальчишка-разносчик мог стать финансистом.

В этом заключалась демократическая составляющая предприятия. В качестве аристократической составляющей в число учредителей были включены княгиня фон Лихтенберг и герцог де Галиера. Министр финансов Фулд по своему статусу не мог войти в число основателей, однако он осуществлял всю возможную поддержку, а Перейр – всю полноту контроля и управления. Ему удалось создать самое популярное и политически выгодное финансовое учреждение во Франции.

Начальная цена акций «Кредит Мобилье» составляла 500 франков, но такой она оставалась только в течение получаса после выпуска. В конце первого дня она уже равнялась 1100, а за неделю достигла 1600. На финансовом рынке Парижа не случалось более сенсационных событий со времени пришествия самого Джеймса Ротшильда.

Народ Франции предоставил банку свои сбережения, а Наполеон III – свое покровительство.

Надо было действовать, и Красавец Джеймс превратился в Джеймса Стремительного. Он появился в Вене, брат Соломон тут же устроил ему аудиенцию у Франца-Иосифа. Австрийский монарх предоставил своему генеральному консулу в Париже, Джеймсу Ротшильду, очень милое куртуазное письмо, адресованное Луи-Наполеону, в котором, тем не менее, открытым текстом было сказано, что, в отличие от Перейра, Ротшильд представляет собой континентальную силу первого порядка, банк Ротшильдов пользуется доверием всех величайших легитимных монархов Европы и об этом лучше не забывать тому, кто императором себя назначил сам.

Письмо не произвело ни малейшего действия. Мало-помалу все финансовые операции переходили к банку «Кредит Мобилье». И тогда барон сменил тактику – он перенес военные действия в гостиные и салоны Парижа.

На званых вечерах Джеймса и Бетти Ротшильд появилась новая гостья, очаровательная юная Эжени де Монтижо из Андалузии. Поначалу никто не мог понять почему. Да, красива. Да, поговаривают, император пытался – и пока безуспешно, – затащить ее в постель. Но ее происхождение, ее связи… Мать – жертва дворцовых интриг, фрейлина испанской королевы, вынуждена была подать в отставку. Сама Эжени прибыла в Париж только в 1850 году, никаких серьезных рекомендаций… зачем она понадобилась барону? Зачем делать из нее первую красавицу?

Ответ на все эти вопросы был получен 31 декабря 1852 года. На секретном заседании совета Наполеон III объявил о своем намерении жениться на Эжени де Монтижо. Он высказал сожаления о том, что европейские монархи рассматривают его как императора-выскочку – они помещали ему взять в жены принцессу, чье происхождение соответствовало бы статусу императора Франции. Император завершил свою речь словами: «Если мне не дано заключить политического брака, я, по крайней мере, могу вступить в брак по любви».

Большинство министров сочло это высказывание за обходной маневр, направленный против иностранных дипломатов, нарушивших династические планы Наполеона. Эта Эжени, как бишь там ее… эта выскочка… шлюха! Невозможно! Просто смешно! И Ротшильд хорош. Как это типично – он, король всех выскочек, спонсирует еще одну выскочку. Нет, нет, это невозможно! «Весь Париж» был уверен, что это просто ловушка. С чего бы это его величество стал держать свои планы в тайне?

В высшем обществе сформировалась настоящая оппозиция, движение против Эжени де Монтижо. Его возглавил и финансировал Перейр. Джеймс встал по другую сторону баррикад – он защищал Эжени. Линия фронта между банком Ротшильда и «Кредит Мобилье» переместилась на мягкие ковры лучших гостиных Парижа. Битва грянула 12 января 1853 года на балу в Тюильри.

Представьте себе такую картину. Маршальский зал для самых привилегированных лиц. Как и всегда, Джеймс ведет под руку Эжени, а один из его сыновей – ее мать. Младший Ротшильд ищет место, где можно было бы усадить двух дам. И тут произошел конфуз. Эжени и жена заклятого врага – министра финансов направились к одному и тому же стулу.

Под звуки вальса начались военные действия. Эжени оказалась проворней госпожи министерши и, подхватив юбки, уселась на вожделенное место. «Госпожа министерша» не заставила себя долго ждать. Подойдя к Эжени, она громко и отчетливо заявила, что стулья, на которых разместились де Монтижо, предназначены только для жен министров. Эжени побледнела и встала, а супруга министра финансов устроилась на ее месте.

И тут произошел исторический перелом. Инцидент не ускользнул от императорского глаза. Наполеон резко прервал официальную беседу, которую вел в другом конце зала, и, нарушив все требования протокола, подошел к Эжени. Взяв под руки смущенную девушку и ее мать, он отвел их к местам, предназначенным исключительно для членов королевской семьи, и там усадил в кресла. Вальс продолжал играть, но, казалось, зал погрузился в мертвую тишину. Прошло несколько мгновений, разговоры возобновились – теперь было ясно, кто победил в этой войне.

Через одиннадцать дней император в своем послании народу Франции объявил, что Эжени для него «женщина, которую он любит и ценит».

Ротшильд победил – но это была пиррова победа. Джеймс решил, что теперь не страшны атаки на бирже – ведь у него есть поддержка в будуаре императора. Но день бракосочетания его подопечной и Наполеона принес барону неожиданное унижение. Церемония прошла без него.

Это было результатом ювелирной работы мастера интриги – Перейра. Он внимательно следил не только за положением дел на бирже, но и за развитием событий в высшем свете. Он не пропустил маленькой драмы, которая разыгрывалась на дипломатических подмостках Парижа. Ее главными участниками были новый австрийский посол граф Хюбнер и Джеймс Ротшильд, генеральный консул Австрийской империи. Хюбнер не обладал средствами своего предшественника, да и вообще был ограничен в средствах. Образ жизни Джеймса гораздо больше соответствовал тому, как должен жить посол. А между тем формально консул должен был подчиняться послу, и Хюбнер сделал несколько безуспешных попыток выстроить субординацию. Джеймс фыркнул в ответ: должность посла предназначена для настоящего сеньора, а не для напыщенного мелочного человечка. Хюбнер оскорбился – Перейр не упустил этого из виду и использовал на все сто процентов. Разумеется, Джеймс Ротшильд был включен в списки приглашенных на венчание в Нотр-Дам де Пари. Но он был австрийским консулом, и, согласно протоколу, его приглашение было направлено в посольство Австрии. И адресату его не передали. Вся французская знать и дипломатический корпус в полном составе присутствовали на торжествах, Джеймс Ротшильд не явился – и это было отмечено всеми.

Перейр сработал четко. Он стремительно продвигался вперед и был уже без пяти минут финансовым царем Франции. Он сметал все на своем пути от Пиренеев до Рейна. Но он также прекрасно понимал, что одно дело – помешать Ротшильду, а другое – уничтожить его. Ротшильд был гигантом, опиравшимся на пять стран. Он был фигурой глобального масштаба, и сразиться с ним предстояло на глобальном уровне.