Текст книги "Берлин 1961. Кеннеди, Хрущев и самое опасное место на Земле"

Автор книги: Фредерик Кемп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Самой несбыточной мечтой Der Alte, Старика, была мечта прожить год без катастроф, чтобы хватило времени на разрушение советского блока с помощью политики силы и европейской интеграции. Он был убежден, что в 1961 году Хрущев будет испытывать Кеннеди и будущее Германии остается неясным. В начале января 1961 года на заседании кабинета он сказал: «Нам всем необходимо сохранять самообладание. Никто не в состоянии действовать в одиночку. Мы должны действовать сообща».

По окончании празднования юбилея секретарь Аденауэра Аннелисе Поппинга заметила, что канцлер должен замечательно себя чувствовать, видя такое отношение к себе.

Аденауэр удивленно спросил: «Вы действительно так думаете? Когда вы будете такой же старой, как я сейчас, наступит одиночество. Все люди, которых я знал, все те, о ком я заботился, мои жены, мои друзья, умерли. Никого не осталось. Так что это печальный день».

Просматривая вместе с ней кучу пришедших поздравлений, он говорил об усилиях, которые придется приложить в наступающем году, о поездках в ближайшее время в Париж, Лондон и Вашингтон, о необходимости прижать Брандта и сделать свободным Берлин. «Старики – бремя, – сказал он. – Я могу понять тех, кто так много говорит о моем возрасте и хочет избавиться от меня. Не позволяйте дурачить себя. Большинство не знает, как я себя чувствую и насколько здоров. Они думают, что, раз мне восемьдесят пять лет, я должен плохо передвигаться и с головой у меня не все в порядке». Затем, отложив в сторону бумаги, он встал и сказал на своем безупречном итальянском: «La fortuna sta sempre all’altra riva» («Удача всегда на противоположном берегу реки»).

Даже в самые мрачные моменты жизни Аденауэр знал, что свободное волеизъявление немецкого народа и неудержимый динамизм экономики удержат на плаву Федеративную Республику Германию и она выиграет борьбу с коммунизмом. Неопытность Кеннеди и социализм Брандта несли опасность, но она не могла сравниться с той реальной опасностью, с которой столкнулась Восточная Германия Ульбрихта, – массовым бегством своих граждан.

Неудавшийся побег Фридриха Брандта

Фридрих Брандт прятался на сеновале, когда в его дом ворвались сотрудники народной полиции. Брандт знал, в чем его преступление: он отказывался выполнять приказ о коллективизации. Семейная ферма была собственностью Брандта и средством к существованию на протяжении четырех поколений.

Жена Брандта плакала, а его тринадцатилетний сын стоял с каменным лицом, когда полицейские обшаривали комнаты, вываливали вещи на пол, скидывали матрасы, срывали со стен рамки с фотографиями, опрокидывали книжные полки в поисках доказательств в инкриминируемом деянии. Они искали письмо, которое несколькими неделями раньше фермер Брандт отправил президенту Восточной Германии Вильгельму Пику.

Брандт был уверен, что Пик, в начале трудовой деятельности работавший плотником, которого он считал честным, трудолюбивым человеком, защитит фермеров и их собственность, если кто-нибудь скажет ему о нарушениях при проведении коллективизации. И он написал письмо.

«Уважаемый президент Вильгельм Пик!

Представители муниципального совета лишили меня права заниматься сельским хозяйством, несмотря на то что мое зерно и урожай высочайшего качества, в то время как на полях коллективного хозяйства, управляемого фермером Глязером, гниет картофель.

Я хочу узнать, почему полиция конфисковала все мое сельскохозяйственное оборудование и инвентарь. Они забрали моих прекрасных молодых лошадей, чтобы пустить их на мясо. Я считаю это преступлением и прошу Вашей помощи в скорейшем расследовании этих событий. А если это невозможно, то прошу дать мне выездную визу, чтобы я мог уехать из ГДР и остаток отведенных мне лет жить спокойно и забыть об этой несправедливой стране. За свободу и единство!

Фридрих Брандт ».

Брандт был всего лишь одним из тысяч восточных немцев, павших жертвой ускоренной коллективизации сельского хозяйства и национализации промышленности в соответствии со вторым пятилетним планом 1956–1960 годов. После того как две попытки реформаторов свергнуть Ульбрихта потерпели неудачу, лидер Восточной Германии выполнял сталинский план с удвоенной энергией.

За первые два года пятилетки появилось 6 тысяч сельскохозяйственных кооперативов, которые вскоре получили известность как ЛПГ, сокращенное словосочетание Landwirtschaftliche Produktionsgenossenschaft. Но Ульбрихту этого было недостаточно, поскольку 70 процентов всей пахотной земли все еще принадлежало 750 тысячам частных ферм. В 1958–1959 годах коммунистическая партия направила в деревни агитационные команды, чтобы с помощью уговоров и запугиваний заставлять местных жителей «добровольно» вступать в коллективные хозяйства. К концу 1959 года государство установило невыполнимые нормы для тех фермеров, которые сохранили личные хозяйства. Фермеров, сопротивлявшихся коллективизации, начали сажать в тюрьму.

Брандт был одним из немногих, кто держался до конца. К тому времени во владении 19 тысяч ЛПГ и десятков других государственных хозяйств находилось 90 процентов пахотной земли, и они производили 90 процентов сельскохозяйственной продукции. Это было замечательным достижением. Правда, какой ценой! Десятки тысяч квалифицированных руководителей и фермеров покинули страну, а государственными предприятиями руководили люди, больше проявившие себя в преданности партии, чем в успешном управлении.

Запугав семью Брандта, полицейские покинули ферму. Они лишили Брандта и его жену возможности сбежать на Запад, забрав их удостоверения личности; они оставили их без документов в стране, где нормой были частые проверки документов. Позже представители власти собирались вернуться, чтобы арестовать герра Брандта за сопротивление коллективизации и желание сбежать из республики, преступление, которое каралось тремя годами тюремного заключения.

Брандт решил покинуть страну той же ночью, чтобы присоединиться к четырем миллионам, покинувшим советскую зону и Восточную Германию за период с окончания Второй мировой войны по 1961 год. Он, чтобы избежать полицейских проверок в общественном транспорте, поехал ночью на велосипеде к сестре своей жены, которая жила рядом с мостом через канал Тельтов, разделявший Восточный и Западный Берлин. Женщина предложила спрятать его, но, немного подумав, Брандт решил, не дожидаясь утра, продолжить путь на Запад, пока пограничные посты не получили его описание и полиция не начала проверять дома его родственников. Брандт надеялся, что ему удастся избежать проверки личности и он пересечет границу, как это каждый день делают десятки тысяч людей, которые работают в Западном Берлине, ходят туда в магазины и в общественные места.

Когда на следующий день жена Брандта узнала от сестры о решении мужа, она тоже решила сбежать на Запад вместе с сыном. Сестра, с которой они были похожи, дала ей свое удостоверение личности. Если бы ее поймали, то, чтобы не подводить сестру, она сказала бы, что украла документы. Для нее ничего не значила жизнь без Фридриха.

Когда восточногерманская полиция остановила ее на том же самом мосту, по которому, вероятно, проходил ее муж, она от переживаний упала в обморок. Женщина была уверена, что ее опознали. Но в тот день удача была на ее стороне. Пограничники небрежно проглядели ее документы и позволили пройти. Когда она с сыном пришла в лагерь для беженцев в Мариенфельде в Западном Берлине, в бюро регистрации на ее вопрос о муже ей ответили, что никто с таким именем и внешностью в лагере не зарегистрирован. Три дня прошли в волнении и ожидании, а затем пришел друг мужа из их деревни и рассказал, что Фридриха Брандта схватили на границе и заключили в тюрьму. Ему было предъявлено стандартное обвинение, которое часто использовалось Ульбрихтом, – угроза общественному порядку и антиобщественные действия. Власти оправдали свои действия, заявив, что в его письме содержится клеветническое утверждение относительно Восточной Германии, будто бы она является несправедливой страной.

Друг Брандта уговаривал его жену остаться на Западе, но она не согласилась. «Что я буду делать одна с ребенком на Западе? Я не могу оставить Фридриха одного, в тюрьме, без помощи».

На следующий день она вернулась, надеясь, что сможет получить работу в колхозе, чтобы содержать себя с сыном, пока Фридрих сидит в тюрьме. За недолгой свободой последовали годы молчаливого отчаяния, когда, растворившись в сером восточногерманском обществе, они ждали возвращение мужа и отца.

Арест Фридриха Брандта был маленькой победой Ульбрихта. Но он понимал, что проиграет войну с беженцами без серьезной помощи от Хрущева.

Глава 6 Ульбрихт и Аденауэр: хвост виляет медведем

Мы – государство, которое было создано без наличия сырьевой базы и до сих пор ее не имеющее и которое с открытыми границами находится в центре соперничества двух мировых систем… Растущая экономика Западной Германии, видимая каждому гражданину ГДР, является основной причиной того, что за последние десять лет приблизительно два миллиона человек покинули нашу республику.

Вальтер Ульбрихт в письме Хрущеву, 18 января 1961 года

Проведенное нами исследование показало, что нам требуется немного времени, пока Кеннеди более четко определит свою позицию по германскому вопросу и пока не станет ясно, хочет ли правительство США достигнуть взаимоприемлемого решения.

Ответ Хрущева Ульбрихту, 30 января 1961 года

Восточный Берлин

Среда, 18 января 1961 года

Вальтер Ульбрихт еще никогда не писал более важного письма. Хотя письмо было адресовано лично Хрущеву, Ульбрихт понимал, что его содержание станет известно советскому руководству. Он отправил копию письма другим коммунистическим лидерам, которые могли помочь ему оказать давление на Хрущева.

Каждое слово на пятнадцати страницах письма, написанного восточногерманским лидером, звучало максимально убедительно. Прошло всего два месяца с момента последней встречи в Москве, а Ульбрихт вновь утратил веру в то, что Хрущев решит берлинский вопрос. Хрущев просил Ульбрихта набраться терпения, но он не хотел терпеть. Он чувствовал, что его проблемы растут слишком быстро, чтобы не заниматься ими до тех пор, пока Хрущев выяснит отношения с Кеннеди.

«Уже два года прошло с момента заявления товарища Хрущева по вопросу о Западном Берлине в ноябре 1958 года. Ныне, в 1961 году, сложились благоприятные условия для ликвидации, по крайней мере частичной, остатков войны в Западном Берлине и Германии, поскольку правительство Аденауэра не заинтересовано в обострении ситуации накануне кампании по выборам в бундестаг, равно как и президент Кеннеди не желает какого-либо обострения ситуации в первый год своего президентства». Он потратил большую часть письма на то, чтобы доказать, почему пришло время решать берлинский вопрос и что для этого нужно делать. Переговоры относительно статуса Берлина неизбежны, доказывал он.

Далее Ульбрихт беззастенчиво изложил то, что он назвал «требованиями ГДР». Ульбрихт, чувствуя себя скорее руководителем, чем подчиненным, подробно перечислил, чего он ждет от Хрущева в наступившем году. Он хотел, чтобы тот положил конец послевоенным оккупационным правам союзников в Западном Берлине, добился сокращения, а затем вывода западных войск и обеспечил ликвидацию западных радиостанций и шпионских служб со всем их разведывательно-подрывным влиянием.

Длинный перечень надежд, которые Ульбрихт возлагал на Хрущева, затрагивал весь комплекс проблем. Он требовал передачи Восточной Германии всех государственных функций в Берлине, которые по-прежнему оставались за четырьмя державами, от почтовых служб до управления воздушным движением. В частности, он хотел контролировать доступ в Западный Берлин из Западной Германии по воздуху, что позволило бы ему прекратить ежедневные регулярные и чартерные полеты, переправлявшие десятки тысяч беженцев в Западную Германию.

Если бы Ульбрихт смог контролировать весь доступ к Западному Берлину, постепенно с течением времени он лишил бы его возможности быть свободным западным городом. Ульбрихт хорошо помнил о неудавшейся блокаде Берлина, предпринятой Сталиным в 1948 году, но, заявляя об этом требовании, он воспользовался словами Хрущева, что на этот раз Советский Союз будет более успешен, поскольку Москва добилась военного превосходства над Западом и получила в лице Кеннеди менее решительного противника, чем в случае с Трумэном.

Ульбрихт потребовал, чтобы Хрущев немедленно принял решение по трем проблемам и объявил об этом публично.

Хвост пытался вилять медведем.

Во-первых, он хотел, чтобы Хрущев сделал заявление об увеличении Советским Союзом экономической помощи ГДР, чтобы показать Западу, что «экономический шантаж» в отношении его страны не пройдет. Во-вторых, он потребовал, чтобы Хрущев объявил о проведении в апреле советско-восточногерманского саммита, чтобы укрепить репутацию Ульбрихта и его страны на переговорах с Западом. И наконец, он потребовал, чтобы Хрущев созвал совещание стран Варшавского договора для поддержки в военном и экономическом отношении Восточной Германии. В настоящий момент, заявил Ульбрихт, эти страны являются бесполезными наблюдателями. «Хотя они сообщают в прессе о своих проблемах, они, по сути, не привлечены к решению данного вопроса».

Ульбрихт напомнил Хрущеву, что это по милости Советского Союза Восточная Германия оказалась в таком немыслимом положении. «Мы – государство, которое было создано без наличия сырьевой базы и до сих пор ее не имеющей, и которое с открытыми границами находится в центре соперничества двух мировых систем», – выговаривал он Хрущеву.

Ульбрихт, не скрывая обиды, напомнил Хрущеву, что в течение первых десяти послевоенных лет Кремль нанес серьезный ущерб Восточной Германии, изымая экономические ресурсы в счет репараций [23] , в то время как США оказывали Западной Германии огромную финансовую помощь в соответствии с планом Маршалла.

Возможно, в то время репарации были оправданны, соглашался Ульбрихт, учитывая страдания, выпавшие на долю Советского Союза во время войны, и необходимость укрепить положение СССР как мирового коммунистического лидера. Однако теперь, настаивал Ульбрихт, Хрущев должен признать, какой вред причинило это Восточной Германии. В период с окончания войны до 1954 года, по словам Ульбрихта, доход на душу населения в Западной Германии был вдвое больше, чем в Восточной Германии. «Вот почему мы до сих пор отстаем от Западной Германии по уровню жизни и производительности труда», – отметил он в письме.

Одним словом, Ульбрихт сказал Хрущеву: « Из-за вас мы попали в беду, и вы больше всех потеряете, если мы не уцелеем, поэтому теперь помогайте нам» . Ульбрихт увеличил экономические требования, озвученные в ноябре, которые Хрущев в основном принял. «Растущая экономика Западной Германии, видимая каждому гражданину ГДР, является основной причиной того, что за последние десять лет приблизительно два миллиона человек покинули нашу республику», – заявил Ульбрихт, добавив, что это также позволило западным немцам оказывать «постоянное политическое давление».

Рабочему в Восточной Германии приходится работать в три раза дольше, чем рабочему в Западной Германии, чтобы купить пару обуви, если ему вообще удастся ее найти. В Восточной Германии на 1 тысячу человек приходится 8 автомобилей, в то время как на 1 тысячу граждан Западной Германии приходится 67 автомобилей. Большая часть производимой продукции отправляется в Советский Союз. В результате в 1960 году, когда в Западной Германии доход на душу населения вдвое превышал доход на душу населения в Восточной Германии, резко возрос процент беженцев, со 140 тысяч до 185 тысяч, или 500 человек ежедневно.

По этой причине Ульбрихт призвал Хрущева отказаться от оставшихся репараций и увеличить поставки сырья, полуфабрикатов, мяса и масла. Кроме того, он обратился с просьбой о предоставлении новых кредитов. «Если нам не будет предоставлен кредит, мы не сможем сохранить уровень жизни населения на уровне 1960 года», – сообщил он в письме Хрущеву, добавив, что «мы в сложном положении… и столкнемся с серьезными проявлениями кризиса».

Из письма Ульбрихта Хрущев сделал однозначный вывод: «Если вы не поможете сейчас и немедленно, вы окажетесь перед угрозой нового восстания». Ульбрихт понимал, что Хрущев, переживший в 1957 году попытку переворота в СССР, последовавшую сразу за восстанием в Венгрии, не сможет проигнорировать его предупреждение.

Ульбрихт объединил максималистские требования с угрозами непоправимых последствий, чтобы подстегнуть Хрущева к действиям. Его письмо могло оскорбить советского лидера, но об этом он думал меньше всего. Отказ Хрущева действовать мог положить конец Восточной Германии – и Ульбрихту.

В тот же день Ульбрихт отправил косвенное, но не вызывающее сомнений послание через Пекин.

Ульбрихт направил в столицу Китая делегацию высокого уровня во главе с членом политбюро и верным партийцем Германом Матерном, не спросив разрешения Хрущева, и предварительно не уведомил его. Если учесть, что Ульбрихт был осведомлен об остром споре между Хрущевым и Мао, это был недружественный акт и с точки зрения выбора времени, и с точки зрения исполнения.

Советское руководство было приведено в боевую готовность, поскольку делегация ГДР, летевшая в Пекин, должна была сделать остановку в Москве. Юрий Андропов, в то время заведующий отделом социалистических стран ЦК КПСС, попросил руководителя делегации сообщить ему о цели поездки. Матерн заверил, что делегация направлена для решения чисто экономических вопросов. Ульбрихт понимал, что на это Хрущеву нечего возразить, поскольку потребности Восточной Германии постоянно росли, а Кремль жаловался, что ему все труднее и труднее их удовлетворять.

В Китае делегацию принял Чэнь И, доверенное лицо Мао, легендарный командующий в период китайско-японской войны, маршал народно-освободительной армии Китая. Он сказал Матерну, что Китай рассматривает свою тайваньскую проблему и восточногерманскую проблему Ульбрихта как проблемы, имеющие «много общего». В обоих случаях речь идет об «оккупированных империалистами» неотъемлемых частях коммунистических стран.

Восточные немцы и китайцы договорились оказывать помощь друг другу в возвращении этих территорий. Это был прямой вызов Хрущеву. С точки зрения Китая, Тайвань был восточным фронтом, а Берлин – западным фронтом глобальной идеологической борьбы, – и Хрущев, как коммунистический лидер, действовал нерешительно и там и там. Кроме того, Чэнь пообещал, что Китай поможет выставить американцев из Берлина, поскольку существующая там ситуация отражается на всех фронтах глобальной коммунистической борьбы.

Чэнь напомнил восточным немцам, что в 1955 году Китай обстрелял тайваньские острова Квемой и Матсу, что привело к кризису, во время которого Объединенный комитет начальников штабов США даже рассматривал вопрос о применении ядерного оружия. Китай пошел на этот шаг, сказал Чэнь, не потому, что хотел усилить международную напряженность, а скорее потому, что должен был «показать США и всему миру, что мы не достигли соглашения о статусе Тайваня. Мы также хотели избавить всех от впечатления, что США настолько сильны, что никто не смеет предпринимать никаких действий и следует соглашаться на любые условия, какими бы они ни были оскорбительными».

По мнению Чэнь И, такое же решение было необходимо принять относительно Берлина.

Теплые китайско-восточногерманские отношения резко контрастировали с начавшимся похолоданием в китайско-советских отношениях. Ульбрихту было известно еще с ноябрьской встречи с Хрущевым в Москве, что советский лидер испытывает чувство соперничества к Мао, и он уже разыграл эту карту, добившись увеличения экономической помощи от Москвы. Хрущев тогда заявил, что предоставит такую экономическую помощь, которую не может предоставить Мао, создав совместные с восточными немцами предприятия на советской территории. «Мы не Китай, – сказал он Ульбрихту. – Мы не побоимся поддержать немцев… Проблемы ГДР – наши проблемы».

Спустя три месяца, несмотря на кажущееся перемирие, о котором Хрущев договорился с китайцами на проходившей в ноябре в Москве конференции коммунистических партий, китайцы стали как никогда серьезной проблемой для Хрущева.

В то время когда восточные немцы вели переговоры об экономической помощи в Пекине, китайцы в Тиране подстрекали албанского лидера Энвера Ходжу порвать отношения с Советским Союзом. На IV съезде албанской партии труда, проходившем в Тиране с 13 по 20 февраля, албанские коммунисты сорвали портреты Хрущева и заменили их портретами Мао, Сталина и Ходжи. Еще никто не наносил Хрущеву большего оскорбления в его лагере.

Ульбрихт, безусловно, рисковал, усиливая дипломатическое давление на Хрущева.

Намного более влиятельный Хрущев вполне мог решить, что наконец пришло время заменить Ульбрихта на более покорного и послушного восточногерманского лидера. Он вполне мог решить, что Ульбрихт, приняв решение отправить делегацию в Китай, перешагнул запретную черту. Однако Ульбрихт все правильно рассчитал – у Хрущева не было другого выбора.

Кремль, Москва

Понедельник, 30 января 1961 года

Ответ Хрущева лег на стол Ульбрихта спустя двенадцать дней после того, как восточногерманский лидер отправил Хрущеву письмо и, по совпадению, в день выступления Джона Ф. Кеннеди с обращением «О положении страны». Несмотря на дерзкие требования Ульбрихта, письмо Хрущева было на удивление спокойным.

Советский лидер сообщил Ульбрихту, что члены Центрального комитета «внимательно изучили Ваше письмо» и согласились с большей частью изложенного в нем. Хрущев действительно ознакомил партийных руководителей с письмом, тем самым показав, что признает серьезность критических замечаний Ульбрихта и безотлагательность его требований. Однако Хрущев опять попросил Ульбрихта умерить излишнее нетерпение.

«Мы сейчас начинаем деловое обсуждение этих вопросов с Кеннеди, – сообщил он Ульбрихту. – Проведенное нами исследование показало, что нам требуется немного времени, пока Кеннеди более четко определит свою позицию по германскому вопросу и пока не станет ясно, хочет ли правительство США достигнуть взаимоприемлемого решения».

Советский лидер признал, что чрезвычайные меры, которые Ульбрихт предложил в своем письме, кажутся необходимыми. «Если мы с Кеннеди не придем к взаимопониманию, то, как и договаривались, вместе с вами выберем время для выполнения назначенных мероприятий».

Ульбрихт добился меньше того, чего добивался, но, вероятно, больше того, на что рассчитывал. Хрущев в очередной раз увеличил экономическую помощь. Советский лидер согласился созвать совещание участников Варшавского договора. Из всех требований Ульбрихта Хрущев отклонил только одно – советско-восточногерманский саммит.

Хрущев согласился с поставленным Ульбрихтом диагнозом проблем и не отклонил предложенные Ульбрихтом шаги по оздоровлению. Ульбрихт мог быть доволен, что заставил советскую коммунистическую партию обсуждать берлинскую проблему на высшем уровне.

Хрущев продолжал тянуть время, давая возможность новому американскому президенту прийти к нужному решению. Ульбрихт начал решительно наступать в тот момент, когда Хрущеву не удалось договориться с Кеннеди о переговорах по берлинскому вопросу. Но восточногерманский лидер был уверен, что переговоры состоятся.

И он приказал своей команде рассмотреть варианты в случае непредвиденных обстоятельств.

Белый дом, Вашингтон, округ Колумбия

Пятница, 17 февраля 1961 года

Уже сгущались тучи над американо-западногерманскими отношениями, когда министр иностранных дел Генрих фон Брентано ди Тремеццо вошел в Овальный кабинет со своим портфелем, забитым проблемами Аденауэра.

На протяжении нескольких лет американцы испытывали расположение к западным немцам. Однако теперь, когда в средствах массовой информации появились сообщения о приближающемся суде над нацистским военным преступником Адольфом Эйхманом и вышла в свет книга Уильяма Ширера «Взлет и падение Третьего рейха», моментально ставшая бестселлером, в которой были новые отвратительные подробности не столь отдаленного прошлого Германии, сформировалось негативное общественное мнение.

В начале года министерство иностранных дел Западной Германии предупредило Аденауэра, что «все еще есть некоторое негодование и подозрение, которые пока не проявляются, но могут вспыхнуть от одного толчка».

Западногерманский посол Вильгельм Греве, не желая скрывать раздражения, спросил журналистов на совещании «Атлантик-Брюке», организации трансатлантического сотрудничества, что им следует выбрать, «рассматривают ли они нас как союзников или как безнадежную нацию нарушителей спокойствия».

В инструктивных документах, подготовленных для встречи Кеннеди с Брентано, президента предупреждали, что посол приехал, чтобы выразить беспокойство Аденауэра относительно того, что правительство США может предать западногерманские интересы в Берлине ради соглашения с Советским Союзом. «Немцам хорошо известно, что важные аспекты их судьбы в чужих, а не в их руках», – говорилось в памятной записке, подписанной государственным секретарем Дином Раском. Он советовал Кеннеди заверить Брентано в том, что США не собираются отказываться от обязательства защищать Западный Берлин и не оставляют мысли о проведении переговоров о Берлине с Москвой.

Однако, учитывая прошлый опыт, американские чиновники не верили в умение своих западногерманских партнеров хранить тайну. Американские разведывательные службы полагали, что их западногерманские коллеги не заслуживают доверия. «В то время как была бы желательна искренность, особенно ввиду хронической немецкой подозрительности, – говорилось в записке Раска, – правительство Германии не заслужило репутации правительства, умеющего хранить секреты».

Критики говорили, что 57-летний холостяк Брентано – чья жизнь была посвящена работе – был не более чем благородным, культурным орудием решительного Аденауэра, и министр иностранных дел не слишком старался изменить это мнение. Аденауэр был полон решимости лично руководить внешней политикой своего государства, и ни один независимый деятель не смог бы долго оставаться на месте Брентано. Они расходились во взглядах только по одному вопросу – европейской интеграции. Брентано был представителем более молодого поколения, которое рассматривало Европу как естественную судьбу Германии, а Аденауэр рассматривал европейскую интеграцию скорее как средство для подавления немецкого национализма.

Кеннеди тяжело дался разговор с Брентано, особенно относительно «оценки американским правительством сотрудничества и дружбы с правительством Германии на протяжении прошлых лет». Кеннеди сказал, что очень хочет в скором времени встретиться с Аденауэром и надеется, «что все взаимные проблемы будут решены удовлетворительно».

Политический соперник Аденауэра Вилли Брандт умудрился, опередив Аденауэра, первым прилететь в Вашингтон в марте для личной встречи с Кеннеди, нарушив протокол, согласно которому первым наносит визит глава союзного государства. Раск поддержал визит Брандта, чтобы лишний раз показать «миру нашу решимость поддержать Западный Берлин любой ценой». Он хотел, чтобы встреча с Аденауэром состоялась как можно скорее, чтобы не создалось впечатления, что на предстоящих выборах в Германии Кеннеди отдает предпочтение Брандту.

Кеннеди заверил Брентано, что тот факт, что он не упомянул название Берлина в инаугурационной речи и в своем послании к нации, факт, раздутый немецкой прессой до немыслимых размеров, «ни в коем случае не говорит о потере интереса Соединенных Штатов к берлинскому вопросу». Кеннеди сказал, что просто не хотел провоцировать Советы во время относительного спокойствия в городе. Кеннеди предупредил министра иностранных дел, что ожидает, что в ближайшие месяцы Москва возобновит давление на Берлин, и он хочет услышать предложения Брентано относительно того, что лучше всего противопоставить «хитроумному давлению» Москвы.

Брентано ответил, что отсутствие в речах Кеннеди упоминания Берлина не вызвало особого беспокойства, и Аденауэр даже не включил этот вопрос в тему беседы с президентом. Брентано согласился, что пока не было причины поднимать берлинский вопрос, но добавил, что «рано или поздно нам придется его поднять». Он, нахмурившись, сказал, что «администрация советской зоны не сможет допустить символ свободного Берлина внутри своей красной зоны». Он пояснил Кеннеди, что восточногерманские лидеры «сделают все, что в их власти, чтобы побудить Советский Союз к действиям в отношении Берлина».

По оценке Брентано, 90 процентов населения Восточного Берлина выступало против восточногерманского режима, который он назвал второй по жесткости коммунистической системой после Чехословакии. Люди в обеих Германиях в основном отдают предпочтение западной системе и, следовательно, поддержат объединение, сказал Брентано.

Кеннеди постарался глубже вникнуть в проблему. Он высказал беспокойство, что Советский Союз в одностороннем порядке подпишет сепаратный мирный договор с Восточной Германией, а затем лишит свободы Западный Берлин, сохраняя статус-кво в течение короткого периода, чтобы успокоить Запад.

Брентано согласился, что такой вариант возможен. И что в таком случае должны делать натовские союзники? – спросил Кеннеди.

Брентано объяснил Кеннеди основную идею «политики силы» своего канцлера и сказал, что Советы «не решатся предпринять решительные шаги по Берлину, пока понимают, что западные союзники не потерпят подобных шагов». Пока Кеннеди будет вести себя решительно, сказал Брентано, Советы «возможно, не прекратят угрозы, но не перейдут к решительным действиям». Однако Брентано признал, что последние неудачи Соединенных Штатов в Конго, Лаосе и Латинской Америке увеличили шанс, что Советы проверят Кеннеди относительно Берлина.

Словно подтверждая мнение Брентано, Хрущев стал наращивать давление на Аденауэра в Бонне.

Федеральная канцелярия, Бонн

Пятница, 17 февраля 1961 года

Настоятельные просьбы посла Андрея Смирнова о встрече с Аденауэром редко были связаны с хорошими известиями.

Смирнов, посол Хрущева в Бонне, был средством запугивания советского лидера, поэтому западногерманский канцлер сразу почувствовал недоброе, когда от Смирнова поступила просьба о личной встрече, поскольку выбор времени встречи совпал с посещением его министром иностранных дел Белого дома.

Смирнов вообще-то был обаятельным и учтивым дипломатом, который даже самые неприятные известия сообщал спокойно, не выражая никаких эмоций. Исключительный случай произошел в октябре 1960 года, когда он пришел в ярость от комментариев Людвига Эрхарда во время визита делегации в составе двухсот африканских лидеров из двадцати четырех стран, многие из которых недавно получили независимость. «Колониализм преодолен, – сказал Эрхард, – но хуже колониализма империализм коммунистического тоталитарного образца».