Текст книги "Хранитель лаванды"

Автор книги: Фиона Макинтош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

16

Люк показал своей спутнице на авеню Гарибальди.

– Вот железнодорожный мост, под которым мы проезжали, – сказал он. – А вот, буквально в трехстах метрах, вокзал.

Молодые люди наскоро придумали себе легенду: да, они были сегодня в аббатстве, но только до четырех. А потом их подбросил в город отец Франсуа, когда отвозил сюда мед.

– Если будут спрашивать, просто подтверждай, что я говорю, – заявил Люк, пока они шли к главной улице. – На вокзале торчать не надо, наверняка документы проверят, лучше погуляем, чтобы убить время. Поедим где-нибудь. Можно и поговорить. Куда как естественней выглядит, если парочка воркует между собой, – сухо добавил он.

Мысли Лизетты были настолько поглощены недавним поцелуем, что она и не заметила затянувшегося молчания.

– А где здесь расквартированы немцы?

– Заняли две городские школы. Еду готовят в больнице, а патрули ее приносят.

– Партизан никогда не подмывало отравить еду?

– Постоянно подмывает, но, честно говоря, куда большего можно достичь, испортив какой-нибудь трансформатор или локомотив, тем самым нарушив планы бошей и выгадав время для союзников. А кроме того, это быстрее, требует не больше двух человек и чревато меньшими опасностями для мирных жителей.

– Отравление наверняка бы вызвало ужасные карательные меры.

– Даже думать немыслимо.

Они шагали по бульвару Гамбетта, одному из двух главных городских бульваров – как водится, широкому и с обеих сторон обрамленному высокими платанами. Листва уже облетела, голые ветви ловили холодный воздух. Лизетта представила, как тут прекрасно и тенисто летом. От ароматов готовящейся пищи у нее заурчало в животе.

Люк провел девушку мимо «Кафе Рич» на главной улице, потом мимо «Кафе Ориент». Оба местечка выглядели очень заманчиво, но в обоих было людно и полно немецких солдат. Чуть-чуть не доходя до вокзала, молодые люди молча поели в крохотной забегаловке, где пахло табаком и несвежей ухой по-марсельски. Официантка, что подавала еду, внесла в этот букет кисловатую нотку застарелого пота.

Лизетте есть не хотелось – одного взгляда на грязный фартук поварихи хватило бы, чтобы отбить аппетит, – но девушка понимала: перекусить надо. Она и так уже заметно похудела от долгих скитаний по холмам, постоянной физической активности и недоедания последних дней. Лизетта всегда была стройной, однако не худышкой. Жизнь на строго ограниченном пайке и усиленные тренировки на курсах не оставили на ее и без того лишенном жира теле ничего, кроме мышц.

Заказав омлет с грибами и зелеными кабачками, она торопливо заработала вилкой, безмолвно молясь, чтобы Люк больше не заговаривал с ней, не сказал бы ей ничего, кроме пары прощальных фраз. Часом раньше он был для нее чужим, посторонним – и вдруг стал самым близким человеком на земле. Она не решалась даже взглянуть на него, не уверенная в своих чувствах, боясь признаться, что краткий миг близости ослабил ее именно тогда, когда так важно быть сильной. Голова все еще кружилась от поцелуя и прикосновения Люка – нежного и в то же время несущего с собой всю скорбь его жизни и всю сладость лавандовых полей довоенной Франции.

Как же хорошо, что они здесь расстанутся! Билет куплен, ждать оставалось недолго. Покончив с безвкусным омлетом, девушка аккуратно сложила на тарелке нож и вилку.

Люк мимолетно коснулся ее руки.

– Лизетта, прости. Я был не прав.

Она кивнула, не поднимая глаз.

– Хладнокровное убийство всегда…

– Нет. Я имею в виду – когда поцеловал тебя.

Она боялась смотреть на него.

– Говорят, тяжелые времена подстрекают нас делать глупости.

– Правда?

Лизетта не знала, что сказать. Ей не хватало опыта общения с мужчинами. Как правильно вести себя в такой ситуации?

– Долго ли до отправления?

Люк вздохнул.

– Можно уже идти к платформе.

Он порылся в кармане в поисках денег, но Лизетта опередила его и вытащила из кошелька несколько монет.

– Ты сейчас куда? – поинтересовалась она, избегая его взгляда.

– Сам не знаю. Надо на какое-то время залечь и не высовываться. Так что буду держаться в горах.

Собравшись с духом, Лизетта посмотрела на него и улыбнулась.

– Всю зиму?

Ну вот, он снова перехватил ее взгляд! Его глаза напоминали цветом грозовое небо над Брайтоном. Будет ли в этих скорбных глазах когда-нибудь снова отражаться солнце?

– Зима – наша хранительница…

Лизетта кивнула и поднялась. Они вышли на холодный ночной воздух и тут же наткнулись на группку немецких солдат.

– Pardon, messieurs, – дружелюбно сказал Люк, небрежно обнимая Лизетту.

Несмотря на холод, на улицах было удивительно много солдат. Они сидели возле кафе, флиртовали с девушками.

– До Авиньона меньше восьми километров, – пояснил Люк. – Там штабы частей со всего юга. Масса солдат… даже база гестаповцев в отеле «Сплендид».

Лизетте сделалось почти дурно. Зачем он ей сказал? Теперь хотелось со всех ног бежать к вокзалу – двухэтажному зданию с огромными, закрытыми ставнями окнами, высокими сводчатыми дверями и часами под крышей. Однако твердая и крепкая рука Люка поддерживала ее, помогая совладать с собой и идти как ни в чем не бывало. Говорить Лизетта не могла, зато Люк болтал за двоих, показывал собор, развалины римской триумфальной арки… Сейчас среди развалин слонялись немецкие солдаты.

Молодые люди прошли на платформу. Поезд уже стоял на путях, но проводники были чем-то заняты и еще не пускали пассажиров внутрь.

Лизетта повернулась к спутнику.

– Спасибо, что помог мне сюда добраться.

Люк пристально смотрел на нее. Затем, когда она уже думала, что не в силах больше выносить затянувшееся молчание, кашлянул.

– Береги себя, Лизетта.

Девушка кивнула и огляделась, чтобы убедиться, что рядом никого нет.

– Недавно во время бомбежки я потеряла подругу. И все же надеюсь, гнев не заставит меня потерять голову. И тебя, надеюсь, тоже. Пожалуйста, будь осторожней. – Она коснулась его груди, нащупала тонкий мешочек с семенами, прижатый к твердым мышцам. – Иначе кто вновь засадит лавандовые поля?

Улыбка Люка была короткой, но нежной. Нагнувшись, он легонько расцеловал Лизетту в обе щеки.

– Не забудь свое обещание. Когда-нибудь мы будем засаживать лавандовые поля вместе.

В его взгляде было столько нежности и уязвимости, что девушка не выдержала, отвернулась. Люк помог ей зайти в вагон и занес саквояжик. Убедившись, что она удобно устроилась, вышел обратно на перрон. Лизетта подошла к двери помахать ему на прощание – надо же продолжать игру. Еще всего несколько минут.

– Подожду, пока ты не уедешь, – промолвил Люк.

Ни он, ни она не замечали солдат, пока один из них громко не откашлялся над ухом у Лизетты.

– Прошу прощения?

Гестаповец. Улыбаясь, он протиснулся мимо девушки и вышел из поезда в сопровождении одного подчиненного.

– Позвольте взглянуть на ваши документы, mademoiselle. И ваши тоже, monsieur, будьте добры.

Сохраняй спокойствие !

– Что-то случилось? – спросила Лизетта по-немецки и с радостью отметила, что голос звучит ровно.

Гестаповец бросил на нее взгляд, явно дающий понять: он весьма впечатлен, – и небрежно фыркнул.

– Рутинная проверка, хотя у нас есть основания полагать, будто некто, подходящий под ваше описание, monsieur ?..

– Равенсбург, – договорил Люк.

– Равенсбург? – Услышав немецкое имя, офицер удивленно улыбнулся. – Так вот, как я уже сказал, некий мужчина, похожий на вас, связан с преступниками, называющими себя «маки».

Люк хмыкнул.

– Сомневаюсь, что с таким именем я бы мог подобраться к партизанам ближе, чем на расстояние выстрела, герр?..

– Секретарь криминальной полиции фон Шлейгель.

– Да и не хотел бы я подходить к ним ближе, чем на ружейный выстрел, – продолжил Люк на безупречном немецком. – Если бы мне разрешили, я бы сражался за свою родину!

Лизетта заметила, как прямо и ровно он стоит. Великолепный актер! Нельзя его подвести, никак нельзя. Девушка вдруг осознала, что связана с этим человеком гораздо большим, чем думала.

Медленно набрав в грудь воздуха, она вспомнила все, чему ее учили.

17

Документы Люка были подлинным шедевром подделки, но за бумаги Лизетты он волновался. Выдержат ли тщательную проверку?

– Вы немец? А живете во Франции?

Гестаповец обращался по-французски. Люк не сомневался – выделывается.

– Да, – ответил молодой человек, помня, что должен говорит так, словно ему до смерти надоело объясняться. – Я из Со.

– О, дивное место! Горы, снега, олени, сплетающиеся рогами на подернутых инеем полях… Весьма живописно. И куда направляетесь?

– Никуда. Я приехал в Кавайон встретиться с моей приятельницей, мадемуазель Форестье, и проводить ее в Париж. Она навещала Прованс.

– В Париж, mademoiselle ? – повторил офицер. – О, вижу, у вас в роду тоже были немцы. Любопытно.

– Да, – отозвалась девушка по-немецки. – Но я знаю, на севере будет холоднее. Жаль, не могу остаться тут еще хоть немного.

Он невыразительно улыбнулся.

– Вы состоите друг с другом в романтических отношениях?

Люк не дал Лизетте ответить.

– Надеемся обручиться. Сами знаете, как оно, война и все такое…

– Знаю, герр Равенсбург. Так вы живете в Париже, фройлен Ферстнер?

Личико девушки просияло.

– С завтрашнего дня. Я переезжаю в столицу.

– Работать?

Тщательно приглядевшись к гестаповцу, Люк понял: с ним надо соблюдать предельную осторожность. Около сорока с небольшим, с моноклем в правом глазу, невысокий, щуплый, до неприятного аккуратный – в манере, какой гордились гестаповцы. Когда офицер покачивался на пятках, его сапоги скрипели. Черные кожаные перчатки глянцевито поблескивали. Секретарь криминальной полиции. Невысокое звание. Отчего ему не отдают должное? Проглядели? Или у него есть враги? Как бы там ни было, он так и пылает рвением – просто на лбу написано.

Однако сейчас важнее всего был огонек у него в глазах. Хитрый огонек. Фон Шлейгель играл с ними. Лизетта отвечала на вопросы гестаповца без запинки и колебаний, спокойным голосом, даже слегка кокетничала. Люк начал понимать, отчего эту девушку выбрали для такого задания. Отрешаясь от своего прохладного, чуточку колючего «я», она становилась уверенной в себе и яркой во всех отношениях молодой женщиной.

Начальник станции дал сигнал к отправлению. Проводники по всей платформе стали захлопывать двери.

Фон Шлейгель словно бы услышал невысказанный вопрос.

– Простите, мадемуазель Форестье. Вы свободны. – Он коротко кивнул. – Еще раз прошу прощения – обыкновенная проверка. А вот вас, месье Равенсбург, прошу проследовать с нами. У меня есть к вам несколько вопросов.

– Лукас? – встрепенулась Лизетта.

– Не волнуйтесь, – улыбнулся фон Шлейгель. – Простая формальность, mademoiselle. Bon voyage .

Раздался пронзительный свисток. Проводник начал закрывать дверь купе Лизетты. Повернувшись к девушке, Люк нежно взял ее за руки и расцеловал в обе щеки.

– Передавай привет Вальтеру – и удачи на новом месте! – Он крепко стиснул ей руки. – Почаще думай обо мне. – Он коснулся лаванды под рубашкой. – Ну, счастливо!

Девушка была явно встревожена. Только без глупостей, Лизетта! Пожалуйста! Люк отступил на шаг, ближе к фон Шлейгелю и помахал девушке на прощание. Она на поезде! Еще один свисток – и она уедет, начнет путь на север. Его задание будет выполнено. Нанесен очередной удар французских патриотов по фашистскому режиму.

– Постойте! – вдруг воскликнула Лизетта.

Люк глазам своим не верил. Она открыла дверь и выбросила на перрон свой саквояжик. Раздался третий гудок.

– Что ты надумала, дорогая? – Люк едва не заорал.

– Мадемуазель Форестье? Что случилось? – удивился фон Шлейгель.

– Я не могу оставить нареченного в такой ситуации! Да какая невеста бросит жениха перед допросом в полиции? – Девушка тихонько вздохнула. – Ничего, завтра тоже есть поезд. Если мы в состоянии вам помочь, то непременно выполним наш долг, как подобает честным немцам.

Люк так и кипел. Сердце билось в груди, как бешеное. Да что она вытворяет? Думает, что спасает его? От злости он не мог даже смотреть в ее сторону.

– Что ж, весьма похвально с вашей стороны. Уверен, мы не задержим вас надолго. – Фон Шлейгель обвел рукой платформу. – В наши дни никакие предосторожности не могут быть чрезмерны. Не сомневаюсь, вы нас поймете. Мы проверяем все поезда, что идут с юга.

– Почему? – поинтересовался Люк, стряхивая руку Лизетты, попытавшейся взять его за локоть.

– Новые приказы. В Горде сегодня случилось неприятное происшествие. Необходимо проявлять бдительность.

– Вы о казни? – спросил Люк.

– Вы в курсе?

– Слышали в каком-то кафе, – пояснила Лизетта.

– Преступники должны быть наказаны. Следовало преподать урок, чтобы другие не высовывались. – Фон Шлейгель указал им на большой черный автомобиль.

Люк приостановился. Неужели за ним… Почему они отправились не в отель «Сплендид»?

– Могу я поинтересоваться, куда вы нас везете? Мы не имеем никакого отношения к происшествию в Горде.

– Нет-нет, месье Равенсбург, наш интерес к вам совсем иного толка. Прошу вас, – фон Шлейгель держался до отвращения учтиво. – Всего несколько вопросов.

Из Кавайона они выехали в напряженном молчании. Фон Шлейгель сидел впереди рядом с водителем, а Люк с Лизеттой остались под присмотром каменнолицего milicien .

– Бывали когда-нибудь в Л’Иль-сюр-ла-Сорг? – спросил фон Шлейгель.

Лизетта молча покачала головой. Люк заметил, что даже напускная ее бойкость дала трещину. Девушка прижималась к нему, стараясь держаться подальше от milicien . И хотя Люк отчаянно злился на нее, ему хотелось обнять и ободрить девушку – что под каменным взором надсмотрщика он делать опасался.

– Я там бывал.

– Дивный уголок. Вы, французы… гм, ничего, что я вас к ним причислил? У вас на юге столько всего прекрасного!.. Разве подумаешь, что идет война? Можно прогуливаться по широким улицам среди мельниц, вдоль прелестной речки, что вьется по городу. А Фонтен-де-Воклюз! Никогда я еще так не наслаждался…

Фон Шлейгель явно что-то затевал. К чему вся эта дружеская болтовня? И при чем тут Л’Иль-сюр-ла-Сорг?

Люк мрачно глядел в окно автомобиля. Отец его когда-то ездил в Париже на очень похожем… Молодой человек сморгнул, пытаясь не отвлекаться на воспоминания. Сейчас важно одно – выскользнуть из лап этого скользкого фона Шлейгеля.

Ряды виноградных лоз тянулись во тьму. Автомобиль ехал вдоль виноградников, основанных еще в одиннадцатом и двенадцатом веках Авиньонскими папами.

– А папы знали толк в жизни, да, Равенсбург? Честно говоря, я тоже насладился бутылочкой-другой производства Шатонеф-дю-Пап. Прежде мне не довелось пить бургундского.

Люк изобразил улыбку.

– Помнится, однажды мне повезло попробовать рейнского рислинга, – солгал он. – С тех пор я не могу себе представить более утонченного напитка.

– Ах, вы говорите о том, что мы называем десертным вином, Равенсбург. Кто же его вам дал? Ведь вы росли на юге, во Франции.

Еще одна ошибка. Зачем разболтался? Сам же свои правила нарушает! А вот Лизетта благоразумно помалкивает.

Люк выразительно пожал плечами.

– Я был ребенком. Ничего не помню – только сладость.

– Хммм, любопытно, – промычал фон Шлейгель.

К счастью, они уже въезжали в Л’Иль-сюр-ла-Сорг. Самая старая часть города – Якоб Боне когда-то рассказывал сыну, что ее историю можно проследить до рыбацкой деревушки в римские времена – стала пристанищем еврейского народа в четырнадцатом-пятнадцатом веках, когда евреи бежали на папские территории. Люк усмехнулся – какая горькая ирония! Сейчас ее рыночная площадь, обычно оживленная, обслуживала главным образом нужды немецкого гарнизона. Рядом с ней, меж двух рукавов реки Сорг, высился собор.

Фон Шлейгель как раз разливался в лирическом отступлении о соборе. Люк кивал, делая вид, что слушает, однако мысленно не переставал гадать, куда их везут. Черный автомобиль миновал Старый город без остановок. Кругом было на удивление тихо и безлюдно. Местные передвигались в основном пешком или на велосипедах, у кого они имелись. Близился комендантский час.

Автомобиль свернул влево к величественному особняку и въехал в охраняемые солдатами ворота. Каменные колонны особняка были украшены нацистскими флагами. Люку, встревоженному до предела, померещилось, будто колонны истекают кровью. Пока фон Шлейгель сообщал о своем прибытии, Лизетта украдкой бросила быстрый взгляд на товарища.

В темноте автомобиля глаза ее казались огромными – и виноватыми. Люк ободряюще кивнул ей – ему всю дорогу хотелось это сделать.

– Ага, приехали! – воскликнул фон Шлейгель. – Наш штаб.

Сопровождающий milicien жестом приказал молодым людям выходить. Люк выскочил первым и подал руку Лизетте.

– Не волнуйся, милая, – вслух произнес он, а потихоньку шепнул: – Не геройствуй.

Лизетта шла рядом с ним, позволив Люку взять себя за руку и кое-как изобразив смесь страха и благоговения, уместную для тех, кого допустили в святая святых немецкого командования этой части Прованса.

Фон Шлейгеля встретило двое военных. Один был так молод, что у него еще не сошли юношеские прыщи.

– Мадемуазель Форестье, с вашего позволения, попрошу вас пойти с нашим помощником, – промолвил фон Шлейгель. – Он позаботится, чтобы вы удобно устроились. Быть может, не откажетесь от чашечки кофе… настоящего?

Лизетта, молча кивнув, посмотрела на Люка.

– А…

– О, не забивайте вашу хорошенькую головку волнениями за Лукаса. Нам просто надо немножко поболтать. И глазом не успеете моргнуть, как с ним воссоединитесь!

Люк подтолкнул ее.

– Ступай, Лизетта. Я буду рад помочь. – Он улыбнулся. – Настоящий кофе… оставь мне немножко.

Девушка выдавила в ответ слабую улыбку и позволила себя увести.

Фон Шлейгель повернулся к Люку.

– Сюда, пожалуйста.

Молодой человек нахмурился.

Фон Шлейгель сделал вид, будто поворачивается уходить.

– Ну же, идемте, – по-немецки поторопил он.

– Что вам от меня нужно?

– Всего лишь хочу задать несколько вопросов о человеке, которого мы ищем. Но давайте поговорим в более приватной обстановке, monsieur .

18

Люк покачал головой.

– Вы принимаете меня за кого-то другого.

– Возможно. Идемте.

Выбора не было. Отсюда не вырваться. Пулю в спину можно схлопотать в считаные секунды. Люк не сомневался: фон Шлейгель только и ждет повода.

Он позволил провести себя в хорошо обставленную комнату, где пахло кожей и табаком. Оттуда его препроводили в следующее помещение – гораздо меньше и без окон. Тут стояли небольшой стол и два металлических стула. Судя по всему – бывшая кладовая, теперь же, осознал Люк – комната для допросов. На короткий миг он пожалел, что не носит с собой капсулу с цианидом, которую ему как-то показывал Фугасс. Пилюли для самоубийства – их еще называли хлопушками за звук, который они издавали при раскусывании – изготавливала для партизан одна еврейка. Позже ее схватили, пытали и зверски казнили.

Мысли разбегались.

– Прошу вас.

Фон Шлейгель уселся и указал на второй стул.

Люк сел и встретил холодный взгляд гестаповца.

– За кем бы вы ни охотились, это не я.

– Люблю людей, которые сразу переходят к делу. Впрочем, я и не утверждал, что это вы. – Фон Шлейгель аккуратно, палец за пальцем, стянул кожаные перчатки и положил на стол рядом с папкой из манильской бумаги. – Французский или немецкий?

Люк пожал плечами.

– Как угодно. Уверен, по-немецки вам будет легче.

– Поведайте мне еще раз про свою жизнь.

Люк не вздохнул, не закатил глаза, никак не продемонстрировал, что ему до смерти надоело повторять одно и то же. Намеренно чуть коверкая язык, он рассказал фон Шлейгелю все то, что уже рассказывал на вокзале, и еще целую массу всякого прочего, весьма близкого к правде.

– Вы отлично говорите по-немецки, учитывая, что росли в южной Франции.

Люк был рад, что его мелкие ошибки не остались незамеченными.

– Я твердо решил выучить язык моей родины. Я еще надеюсь вернуться в Германию.

– Так вы выращиваете лаванду в Со?

– Дикую лаванду. Первокласснейшую Lavendula angustifolia . Эфирное масло, которое я произвожу, дает основу для большинства духов, которые немецкие офицеры подарят женам и любовницам на Рождество, – отозвался Люк, стараясь говорить как можно беспечнее. – Но, само собой, часть полей я должен выделить исключительно для антисептических средств. Они нынче крайне необходимы.

– А лавандовые поля под Аптом?

– Где-где? – переспросил Люк, выгадывая время. Он знал, что сейчас последует.

– В Сеньоне, например. – Фон Шлейгель неправильно произнес название.

– А что в Сеньоне? Тамошние поля дают только грубое масло, – соврал Люк. – Мыло, антисептики.

– А вы для антисептиков не так уж много лаванды и выращиваете?

– Нет, сэр, выращиваю. На фронте каждый день гибнут люди. И если мои поля помогают спасать жизни, значит, я и буду этим заниматься. Все дело в том, что я не на фронте? Потому что…

– Нет. Позвольте мне объяснить вам, в чем, собственно, дело.

Фон Шлейгель улыбнулся. На взгляд Люка, такая же улыбка была у Лондри, когда тот бил его бабушку и приказал швырнуть остальных в фургон. Дьявольская улыбка.

– Мне поручили расследовать вспышку партизанской активности в округе Воклюз и его окрестностях. Это не просто преступники – среди них есть убийцы. Район служит оплотом трусливых партизан, которые, как ни жаль признавать, пользуются симпатиями кое-кого из местных смутьянов. И все же мы достигли определенных успехов. – Он откинулся на спинку стула. Скрипнули сапоги. – Сегодня в Горде казнили особенно гнусную пару головорезов. Будет хороший урок остальным. Оставим их качаться в петле до конца зимы.

Люк старался сохранять на лице слегка возмущенное выражение.

– Так какое отношение все это имеет ко мне?

В дверь постучали. Помощник секретаря вошел в комнату, что-то тихонько прошептал на ухо начальнику и бесшумно удалился.

Фон Шлейгель задумчиво кивнул.

– Я навел о вас кое-какие справки, Равенсбург.

Люк изобразил негодование.

– И?

– Похоже, вы действительно немец. Я так понимаю, ваш отец умер в конце прошлой войны.

– В тот самый день, когда подписали перемирие.

– Говорят, что некто, по описанию похожий на вас, водил дружбу с двумя казненными партизанами.

– Это преступление?

Глаза фона Шлейгеля оставались все такими же ледяными.

– Мы считаем, он тоже партизан.

– И вы полагаете, я и есть этот человек? – недоверчиво уточнил Люк.

Фон Шлейгель пожал плечами.

– Словесный портрет очень похож. Кроме того, я не совсем уверен, как немец по крови, выросший во Франции, отнесется к оккупации приемной родины, когда его друзей отсылают на работы и вся его жизнь рушится. Остается только гадать, кем он будет ощущать себя – французом или немцем.

– Тем не менее мы с вами сидим тут и разговариваем по-немецки. Более того, моя невеста, тоже немка, ждет в соседней комнате, а моя лаванда цветет на благо немецких солдат. Не понимаю, какие еще вам нужны доказательства! И не будем игнорировать тот факт, что ни один подпольщик немца рядом с собой не потерпит.

Гестаповец поднял вверх палец.

– Хороший довод. Вот какая головоломка передо мной стоит, Равенсбург. Немец вы или все-таки француз? Работаете против Германии или на нее? Правду говорите или вы просто умелый лжец?

– Я фермер из Со. Возделываю лаванду, причем несколько лет назад о войне и знать ничего не знал, кроме того, что она унесла жизни моих родителей. Я больше по части масла… Думаю как француз, но в сердце – немец. Вы спрашиваете про политические убеждения, герр фон Шлейгель? У меня их попросту нет. Во мне уживаются два народа. Прямо сейчас я сильнее ощущаю себя немцем, чем раньше – но я не хочу, чтобы умирали люди, будь то немцы или французы. У меня есть свои устремления – хочу расширить семейное дело, есть девушка, на которой я намерен жениться… – Он развел руками. – С какой стати мне ставить это все под угрозу?

Фон Шлейгель кивнул.

– Вы были сегодня в Горде?

Люк не осмелился солгать.

– Да.

– Казнь видели?

Тут уже приходилось рискнуть.

– Нет. Мы уже ушли в аббатство. Мне хотелось показать Лизетте прекрасную долину, в которой летом растет лаванда. На обратной дороге, в кафе, мы и услышали о расстреле. – Люк был уверен, что отец Август подтвердит его историю. – Не понимаю, к чему вы клоните.

Глаза фона Шлейгеля вспыхнули злобой.

– Я обвиняю вас в том, что вы – тот самый партизан, который сегодня перерезал горло Лондри в отместку за смерть двух подпольщиков.

Люк воззрился на него с гневом и недоверием, а потом вскочил, с шумом отодвинув стул.

– Со всем почтением, герр фон Шлейгель, ваше обвинение ни в какие ворота не лезет!

– Сядьте, пожалуйста, – с раздражающим спокойствием произнес гестаповец. – Не заставляйте меня настаивать.

Люк провел рукой по волосам и сел.

– В Сеньоне был один человек, описание которого полностью вам соответствует. По фамилии Боне. Вам это что-нибудь говорит?

– Я был в Сеньоне всего один раз, проездом. Боне? – Люк пожал плечами. – Никогда не слышал.

– У нас крайне мало информации. Мы полагаем, он фермер. Возможно, выращивал фрукты.

Люк вздохнул.

– Вот и вся связь? И он, и я – фермеры из Прованса?

– Нам говорили, что он высок и волосы у него не темные. – Фон Шлейгель тихонько рассмеялся, глядя на шевелюру Люка, мерцавшую золотом при свете одиночной лампочки.

– Ума не приложу, чего вы от меня ждете. В Любероне десятки фермеров. Он говорит по-немецки?

– Не знаю… А говорит?

– Герр фон Шлейгель, ну сами подумайте, как я могу быть этим Боне? Меня зовут Лукас Равенсбург. На свете масса мужчин одного со мной телосложения. Вы сказали, что проверили меня. Почему же вас это не убеждает?

Настал черед фона Шлейгеля вставать с места. Заложив руки за спину, он посмотрел на Люка.

– По-немецки вы говорите хорошо, и согласен – документы у вас в полном порядке.

– Я Лукас Равенсбург из Со, а изначально из Баварии, – стоял на своем Люк, добавив в голос раздражения. – Вам кто-нибудь из Сеньона меня показал?

– Нет. Я выслеживаю вообще всех партизан этой местности. Боне пока лишь подозреваемый, его вина не доказана. Жандармы из Апта считают, что после ареста семьи Боне бежал из этих краев и скорее всего уже мертв.

– Семью Боне арестовали?

– Отребье, – отрезал фон Шлейгель. – Старый жид и его шлюхи.

– Вы что, шутите? – Щеки Люка вспыхнули от ярости. – Посмотрите на меня! Я похож на еврея?

– Напротив, вы просто воплощение истинного арийца. Однако есть сведения, что этот Боне приемный сын. Не слишком ли много совпадений?

– Каждый любит толковать факты так, чтобы подходило под его точку зрения. Кто вам предоставил информацию?

Фон Шлейгель вздохнул.

– Сегодня убили милиционера Лондри. Вы знали его?

– Нет, – твердо ответил Люк.

– Невеста Лондри была родом из местной деревни.

Невеста! Теперь спорить или что-то доказывать бесполезно. Катрина заговорила. Но Люк не доставит фон Шлейгелю удовольствия видеть его страх. Пусть себе обвиняет. Люк бесстрастно посмотрел на гестаповца, ожидая, когда же упадет занесенный меч.

– Эта молодая женщина, Катрина Жирар, тоже убита.

Люка вдруг замутило. Катрина мертва?

– Должно быть, она застала убийцу с поличным.

– И какое отношение milicien и его невеста имеют ко мне?

Фон Шлейгель вскинул руки в насмешливом отчаянии.

– Вот именно. Эта особа, Жирар, постоянно твердила нам о Боне. До вчерашнего дня я считал ее ненадежным источником, но после того, как она выдала нам двух партизан, я, признаться, сильно заинтересовался ее сведениями. И послал за ней машину. Но тут, Равенсбург, в игру вступают вечные женские причуды. Она заявила Лондри, что если человека, похожего по описанию на Боне, схватят, она хочет лично удостовериться, что это он. Какая жалость, что она мертва. Понимаете, Равенсбург, от мадемуазель Катрины я получил бы всю необходимую информацию. А так у нас нет ни подробного описания, ни даже полного имени. Она называла его просто Боне.

Люк не мог прийти в себя от потрясения. Катрина хотела уничтожить его. Более того – хотела присутствовать при последнем ударе. Хотела заглянуть ему в глаза, когда обвиняюще укажет на него пальцем.

– И тут на сцене появляетесь вы – приезжаете из Горда в Кавайон, во всем соответствуя словесному портрету, причем в тот самый день, когда убили Лондри и его невесту.

Фон Шлейгель улыбнулся, подслеповато помаргивая из-под монокля.

– Это и есть то, что называется совпадением… невероятное совпадение.

Фон Шлейгель сухо засмеялся – точно закашлялся.

– Будьте добры, Равенсбург, подождите здесь.

Почувствовав себя увереннее, Люк решил рискнуть еще раз.

– Вы куда? Подыскать еще какого-нибудь свидетеля, который сможет подтвердить вам, что я не Лукас Равенсбург?

– Нет, месье. Иду поболтать с очаровательной мадемуазель Форестье. Устраивайтесь поудобнее.

Люк тяжело опустился на стул, и его рука сама собой потянулась к мешочку с лавандовыми семенами.