355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Филиппа Грегори » Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса » Текст книги (страница 13)
Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса
  • Текст добавлен: 31 октября 2016, 02:55

Текст книги "Первая роза Тюдоров, или Белая принцесса"


Автор книги: Филиппа Грегори



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Озираться и проверять, нет ли кого поблизости, мать не стала; она и так знала, что мы одни. Но даже наедине со мной, разговаривая шепотом, она не решилась ни подтвердить, ни опровергнуть мое предположение.

– Я помню, как ты отправила в Тауэр того маленького пажа, а моего брата отослала прочь, – страстно прошептала я. – Ты велела мне никому ничего об этом не рассказывать. Я и не рассказывала; и тебя ни о чем больше не спрашивала. Я никогда и ни с кем не разговаривала на эту тему, даже с родными сестрами. Лишь однажды ты сказала мне, что он в безопасности. А однажды ты призналась, что сэр Эдвард Брэмптон привозил его к тебе. Но вспомни, я ни разу не просила тебя рассказать мне о нем что-то еще!

– Он надежно спрятан, окутанный молчанием, – только и сказала моя мать.

– Значит, он все-таки жив? – Я твердо решила проявить настойчивость. – Скажи, он жив? Он собирается вернуться в Англию и занять свой трон?

– Он в безопасности, но только потому, что жизнь его окутана молчанием, – повторила она.

– А не он ли – тот мальчик в Португалии, о котором говорил мне Генрих? – предположила я. – Тот самый, посмотреть на которого отправился в дальний путь мой дядя Эдвард? Не его ли считают пажом сэра Эдварда Брэмптона?

Мать умоляюще посмотрела на меня – казалось, она непременно сказала бы мне правду, если б могла.

– Откуда мне знать? – снова сказала она. – Откуда мне знать, что за мальчик в Португалии называет себя принцем Йоркским? В Лиссабоне? Это ведь так далеко отсюда! Но я бы, конечно, сразу узнала его, если б увидела; в этом я совершенно уверена. Но, скорее всего, я никогда его не увижу.

Лондонский Тауэр

Весна, 1487 год

Весь королевский двор перебрался в Сити, который жужжал, как улей, просыпающийся навстречу весне. Было такое ощущение, словно в городе только и говорят что о принцах, герцогах королевской крови и о том, что Йорки вновь поднимают голову подобно упорному плющу, вновь выбросившему побеги, покрытые свежей листвой. Каждый «совершенно точно» слышал, что у Йорков где-то есть наследник, и этот мальчик сейчас то ли находится на корабле, плывущем в Гринвич, то ли скрывается в потайной комнате Тауэра под каменной лестницей, то ли идет во главе войска из Шотландии, чтобы сменить на троне своего зятя Генриха; а некоторые уверяли, что сестра юного принца, королева Елизавета, держит его при себе в королевском дворце и ждет лишь подходящего момента, чтобы предъявить его своему ничего не подозревающему супругу. Говорили также, что принц служит в Португалии пажом у какого-то богатого англичанина; а также – что он сын бедного лодочника из Фландрии. Ходили слухи, что принц спит где-то на далеком острове и питается лишь яблоками, [41]41
  Имеется в виду кельтская легенда об острове Авалон, «острове яблок», где якобы похоронен король Артур. Есть и другие легенды, в которых Артур продолжает жить на этом острове со своей сестрой, феей Морганой, и когда-нибудь вернется и возвратит себе престол.


[Закрыть]
собранными в Графтоне, в старом доме его матери, вдовствующей королевы. Впрочем, многие считали, что принц сидит в Тауэре вместе со своим кузеном Эдвардом Уориком. Внезапно на свет появились тысячи мальчиков-претендентов, размножившихся, точно бабочки весной, и мелькавших, как пылинки в солнечных лучах; казалось, эта призрачная армия ждет лишь слова, чтобы собраться вместе и ринуться на Тюдоров. А Тюдоры, уверенные в своей победе – которую одержали в самом сердце Англии на растоптанном в грязь поле близ Босуорта, – и в том, что им уже ничего не грозит, поскольку дорогу в Лондон они уже проложили, вдруг почувствовали, что угодили в западню, ибо их со всех сторон окружили полчища странных блуждающих огоньков и неуловимых волшебных существ. Все вокруг твердили о каком-то наследнике Йорков, и каждый клятвенно уверял, что знает того, кто собственными глазами видел этого наследника. Повсюду, куда бы Генрих ни направился, он замечал, как при его приближении стихает даже шепот; однако слухи, передаваемые из уст в уста, упрямой волной катились впереди короля и следом за ним, похожие на легкий шум дождя, предвещающего грозный ливень. Жители Англии с нетерпением ждали, когда принц Йорк объявит себя миру, и тогда те, кто его поддерживает, поднимутся, и эта волна, подобно весеннему паводку, затопит весь мир пышным цветением белых роз.

Вскоре, в самый разгар весны, мы вдруг переехали в Тауэр. Казалось, Генрих разлюбил свой чудесный загородный дворец, хотя еще год назад он клялся мне, что более всего любит бывать именно там. Но сейчас он явно испытывал потребность укрыться за мощными стенами Тауэра, которые в случае чего выдержали бы любой штурм; кроме того, ему нравилось то, что Тауэр находится в самом сердце столицы, доминирует над нею, и в этом замке он, Генрих, чувствует себя ее хозяином. Но Лондон тревожно гудел; все только и говорили что о новом правителе, а гуртовщики, пригонявшие скот на рынок Смитфилд, рассказывали, что видели какого-то поистине бесценного белого барана, который так и сверкал в лучах восходящего солнца на склоне холма. Торговки рыбой, сидевшие на набережной, клялись, что года два назад темной ночью видели, как водные ворота Тауэра тихо приподнялись и выпустили наружу маленькую лодочку; причем ворота приподняли совсем немного, так что с их нижнего края на сидевшего в ялике маленького мальчика капала вода; мальчик этот и был тем самым «цветком Йорка», и он быстро поплыл вниз по реке навстречу свободе.

Мы с Генрихом заняли королевские покои в Белой башне, [42]42
  Белая башня – самая старая часть Тауэра и один из самых больших норманнских крепостных донжонов Западной Европы; построена в 1078–1097 гг.


[Закрыть]
и наши окна смотрели как раз на то, более низкое строение, где некогда жили два мальчика: мой брат Эдуард, тщетно ожидавший своей коронации, и мальчик-паж, которого мы с матерью отослали туда вместо Ричарда. Генрих заметил, как сильно я побледнела, войдя в эти покои, ярко освещенные огнем, пылавшим в каминах, и увешанные роскошными гобеленами, и ласково пожал мне руку, но ничего не сказал. Нашего сына нянька внесла следом за нами, и я тут же ровным тоном распорядилась:

– Принц Артур будет спать в моих личных покоях, в соседней со мной комнате.

– Моя матушка уже отнесла в твою спальню распятие и молитвенник, – сказал Генрих. – Она вообще все для тебя чудесно устроила, а детскую для Артура велела приготовить на другом этаже.

Я не стала тратить время на бессмысленные споры.

– Я не останусь в этом дворце, если мой ребенок не будет спать рядом со мной.

– Элизабет, – ласково начал Генрих, – ты же знаешь, что здесь нам ничто не грозит, здесь куда безопасней, чем где бы то ни было еще.

– Мой сын будет спать рядом со мной.

Он кивнул. И спорить не стал; он не стал даже выяснять, чего именно я боюсь. Мы были женаты всего около года, но некоторые темы в наших разговорах уже были окутаны неколебимым молчанием. Мы, например, никогда не говорили об исчезновении моих братьев – чужой человек, послушав наши разговоры, решил бы, что мы тщательно храним некую ужасную тайну: тайну собственной вины. Мы также никогда не упоминали тот год, который я провела при дворе Ричарда. Не говорили мы и о том, как был зачат наш сын Артур, который отнюдь не был – вопреки радостным заявлениям миледи королевы-матери – плодом любви, зачатым в медовый месяц, в первую же брачную ночь, в освященном церковью браке. Прожив вместе всего лишь год, мы с Генрихом уже были вынуждены хранить в молчании столько всяких тайн! А сколько лжи мы поведаем людям, прожив вместе десять лет?

– Но это же просто странно, – пожал плечами Генрих. – И люди непременно станут болтать…

– Почему, кстати, мы вообще сюда переехали, а не остались в загородном дворце? – прервала его я.

Он, смущенно переступая с ноги на ногу и не глядя на меня, пояснил:

– Мы хотим в следующее воскресенье отслужить торжественную мессу. Будет устроена пышная процессия, в которой должны участвовать все мы.

– Что значит «все мы»?

Ему стало совсем не по себе.

– Вся королевская семья…

Я молча ждала продолжения.

– Твой кузен Эдвард тоже намерен к нам присоединиться, – промямлил Генрих.

– Какое отношение имеет к этому Тедди?

Генрих взял меня за руку и отвел в сторону, подальше от фрейлин, которые бродили по моим новым покоям, обсуждая красоту гобеленов, вытаскивая из корзинок шитье и раскладывая на столиках карточные колоды. Кто-то уже настраивал лютню; дребезжащие аккорды гулко разносились по просторным комнатам. Я была, пожалуй, единственной, кому этот холодный и мрачный замок был ненавистен; похоже, все остальные считали его знакомым старым домом. Мы с Генрихом вышли на длинную галерею, пол которой был так густо устлан свежей травой, что от ее аромата прямо-таки голова кружилась.

– По слухам, Эдвард сумел бежать из Тауэра и собирает армию в Уорикшире.

– Эдвард? – глупо переспросила я.

– Да, да, Эдвард Уорик! Твой драгоценный кузен Тедди! Так что подобные слухи необходимо опровергнуть. Тедди пройдет вместе с нами по улицам до собора Святого Павла; пусть каждый лондонец увидит его собственными глазами и поймет, что мальчик является членом нашей семьи, и весьма ценным ее членом.

Я кивнула и переспросила:

– Значит, Тедди пойдет вместе с нами? Ты хочешь всем его показать?

– Да.

– Чтобы все увидели его и поняли, что он здесь, а не собирает войско в Уорикшире под свои боевые знамена?

– Да.

– И, самое главное, люди увидят, что он жив…

– Да, конечно.

– …а значит, эти слухи умрут сами собой?

Генрих напряженно ждал, что я скажу еще. И я сказала:

– В таком случае после этой процессии Тедди мог бы снова жить с нами как член семьи. Как тот, каким ты хочешь его перед всеми выставить. Как наш любимый кузен. Пусть он свободно пройдет к собору вместе со всеми нами, пусть вместе с нами выстоит мессу, а потом пусть свободно живет с нами вместе. И пусть этот спектакль превратится в реальную действительность. Вот что тебе нужно сделать, если ты настоящий король! Ты хочешь сыграть роль настоящего короля, надеясь, что тебя и воспринимать все будут как настоящего короля. Я готова принять участие в этом спектакле и изобразить любящую Тедди кузину, и он, разумеется, согласится изобразить моего обожаемого кузена, который по-прежнему живет вместе со всеми нами, но только в том случае, если ты все это действительно воплотишь в жизнь.

Генрих явно колебался, и я твердо заявила:

– Таково мое условие. Если ты хочешь, чтобы я вела себя так, словно Тедди – наш любимый кузен, свободно живущий с нами вместе, тогда этот спектакль должен стать реальной действительностью. Только в этом случае я пойду вместе с тобой в воскресенье, приму участие в этой процессии и буду всячески показывать, что и Тедди, и все Йорки – отныне твои верные сторонники. И ты отныне будешь обращаться со мной и со всеми членами моей семьи так, словно действительно нам доверяешь.

Он еще мгновение колебался, потом сказал:

– Хорошо. Если с помощью этого шествия удастся погасить слухи о готовящемся мятеже, если все, увидев Тедди, решат, что он живет с нами вместе как законный член семьи, то он покинет Тауэр и будет повсюду жить с нами вместе.

– Свободно и пользуясь доверием, – подчеркнула я. – Как и моя мать. Что бы там кто ни говорил.

– Как и твоя мать, – согласился Генрих. – Но только в том случае, если слухи улягутся.

* * *

Мэгги перед обедом не отходила от меня; щеки ее порозовели от счастья, ибо она весь день провела с братом.

– Он так вырос! Он теперь выше меня! Как же я по нему соскучилась!

– Тедди хорошо понял, что должен делать?

Мэгги кивнула:

– Я ему очень осторожно все втолковала, и мы даже поупражнялись, так что, надеюсь, ошибок он не допустит. Он знает, что будет идти следом за тобой и королем; знает, что нужно преклонить колена и помолиться во время мессы. Может быть, мне пойти рядом с ним? Тогда он уж точно все сделает правильно.

– Да, это, пожалуй, будет лучше всего, – кивнула я. – Но если кто-то вдруг начнет приветствовать его всякими выкриками, он ни в коем случае не должен ни махать рукой, ни что-то кричать в ответ. Он вообще никак не должен на это реагировать.

– Он это знает, – сказала Мэгги. – И все понимает. Я хорошо ему объяснила, почему нужно, чтобы его все увидели.

– Учти, Мэгги: если Тедди сумеет хорошо сыграть роль преданного члена королевской семьи, то ему, надеюсь, будет разрешено вернуться домой и жить вместе с нами. Поэтому очень важно, чтобы он все сделал правильно, понимаешь?

У нее задрожали не только губы, но и все лицо.

– Он сможет вернуться домой?

Я обняла ее; она вся дрожала от пробудившейся в ее сердечке надежды.

– Ох, Мэгги! Во всяком случае, я сделаю все, что в моих силах, чтобы он к нам вернулся.

Она подняла ко мне залитое слезами личико.

– Ему необходимо выйти из Тауэра! Это тюремное заключение его попросту убивает. Ведь он ничему не учится, ни с кем не видится…

– Но ведь король пригласил к нему учителей, не так ли?

Она покачала головой.

– Учителя к нему больше не приходят. Тедди целыми днями только и делает, что валяется на кровати и читает те книги, которые мне удается ему передать, но по большей части просто в потолок смотрит или в окно выглядывает. Один раз в день ему разрешается немного погулять в саду. Но ведь моему брату всего одиннадцать! Ему двенадцать только через месяц исполнится! Ему бы следовало учиться, постигать разные науки, играть в спортивные игры, упражняться в верховой езде вместе с другими мальчиками-ровесниками. Ему бы следовало взрослеть и постепенно становиться мужчиной. А он сидит в полном одиночестве и совершенно никого не видит, кроме охраны, да и то лишь когда ему еду приносят. Он мне признался, что иногда ему кажется, будто он уже и разговаривать разучился. А как-то раз он сказал, что целый день пытался вспомнить мое лицо и не смог. Он говорит, что иной раз он вечером и вспомнить не может, как этот день прошел. Он теперь каждое утро зарубки на стене делает, как настоящий узник. Только боится, что уже и счет месяцам потерял… И потом мы с ним оба знаем, что именно в Тауэре казнили нашего отца; и братья твои тоже здесь исчезли – такие же мальчики, как Тедди. Ему и скучно, и страшно, и совершенно не с кем словом перекинуться. Стражники у его дверей – люди грубые; они иногда играют с ним в карты и, разумеется, выигрывают у него какие-то жалкие шиллинги; они в его присутствии не стесняются непристойно ругаться и пить вино. Ему нельзя там оставаться! Я должна его вытащить!

Я пришла в ужас от ее рассказа.

– Ох, Мэгги…

– Разве Тедди сможет стать герцогом королевской крови, если с ним с детства будут обращаться как с предателем? – вопрошала она. – Это разрушает его душу, а я поклялась нашему отцу, когда он был еще жив, что всегда буду заботиться о младшем брате!

Я кивнула.

– Я непременно еще раз поговорю с королем, Мэгги, и сделаю все, что смогу. Надеюсь, что, как только тревожные слухи улягутся, Генрих выпустит мальчика на свободу. – Я помолчала. Потом сказала с горечью: – Иной раз кажется, будто наше славное имя – это для нас и величайшая гордость, и страшное проклятие. Если бы твой брат был просто Эдвардом, а не Эдвардом Уориком, он бы сейчас спокойно жил вместе с нами.

– Мне бы тоже очень хотелось, чтобы все мы были никем и ниоткуда, – грустно сказала она. – Если бы я могла выбирать, я бы взяла себе имя Никто. И никогда в жизни не стала бы жить при дворе!

* * *

Мой супруг созвал тайный совет, чтобы решить один-единственный вопрос: как заглушить ширящиеся слухи о новом пришествии принца Йоркского? Члены совета, разумеется, прекрасно знали, что некий герцог Йоркский, бастард короля Эдуарда Йорка, намерен вот-вот прибыть в Англию и отнять у Генриха трон. Джон де ла Поль, сын моей тетки Элизабет Йоркской, посоветовал королю не тревожиться понапрасну, уверяя его, что эти слухи вскоре прекратятся сами собой. Его отец, герцог Саффолк, сказал, что Генриху нечего сомневаться в том, что между Йорками и Тюдорами нет никаких разногласий; как только люди увидят Эдварда, идущего вместе со всеми к собору Святого Павла, они сразу же и успокоятся. Джон де ла Поль спросил, нельзя ли выпустить Тедди из Тауэра прямо сейчас, чтобы все придворные увидели, что Йорки и Тюдоры едины.

– Мы должны показать, что нам нечего бояться, – с улыбкой сказал он королю. – Это самый лучший способ заткнуть рты тем, кто распространяет подобные слухи.

– Что нам нечего бояться, что мы едины, – подхватил Генрих.

Джон протянул ему руку, и король тепло ее пожал.

– Да, мы едины, – заверил его Джон.

Король тут же послал за Эдвардом. Мы с Мэгги срочно переодели мальчика в новый колет и тщательно причесали. Тедди выглядел страшно бледным; он был бледен той ужасной бледностью ребенка, который почти не бывает на свежем воздухе; руки и ноги у него были по-детски слабые и худенькие, хотя в таком возрасте ему следовало бы уже набираться сил. Он, безусловно, обладал свойственным всем Йоркам обаянием и был очень хорош собой; впрочем, его совсем еще детское личико показалось мне излишне нервным, у моих младших братьев я ничего подобного никогда не замечала. Тедди, пожалуй, слишком много читал и слишком мало разговаривал, так что порой даже начинал заикаться, пытаясь выразить какую-то собственную мысль, а то и умолкал посреди фразы, словно забыв, что хотел сказать. Общение с грубыми стражниками сделало его безнадежно застенчивым; он улыбался одной лишь Мэгги и только с ней мог разговаривать спокойно, не заикаясь и не замолкая.

Мы с Мэгги проводили мальчика до закрытых дверей, за которыми заседал тайный совет; у дверей застыли гвардейцы-йомены со скрещенными пиками и никого внутрь не пропускали. Тедди нерешительно остановился; в эту минуту он был похож на жеребенка, который боится прыгать через препятствие.

– Эти люди не хотят, чтобы я туда входил? – с тревогой спросил он, глядя на могучих гвардейцев с равнодушно-свирепыми лицами, которые смотрели куда-то мимо нас. – Мне, наверное, нужно им подчиниться. Стражникам всегда следует подчиняться.

Голос его дрожал, и я сразу вспомнила тот день, когда точно такие же гвардейцы в ливреях тащили Тедди вниз по лестнице, а я не могла их остановить, не могла спасти его.

– Тебя хотел видеть сам король, – успокоила я его, – так что стражники сразу распахнут перед тобой двери, как только ты подойдешь поближе. Не бойся, просто подойди к дверям.

Тедди посмотрел на меня, и застенчивая улыбка осветила его лицо внезапной надеждой.

– Они распахнут передо мной двери, потому что я граф?

– Да, потому что ты граф, – тихонько подтвердила я. – Но не только поэтому. Самое главное, что таково желание короля. В данном случае важно именно это. Только смотри, не забудь непременно сразу же сказать, что ты верен нашему королю Генриху.

Мальчик энергично закивал.

– Обещаю, что не забуду! Я и Мэгги это пообещал, когда она говорила, что я должен так поступить.

* * *

Процессия, протянувшаяся от лондонского Тауэра до собора Святого Павла, выглядела в высшей степени непринужденной; она вполне сознательно была лишена всякой официальности, и создавалось ощущение, будто вся королевская семья каждый день пешком ходит через весь город, чтобы помолиться в соборе. Рядом с нами шли йомены-гвардейцы, окружив нас довольно плотным кольцом, но выглядели они при этом скорее как наши домашние слуги, которые вместе с нами отправились к мессе. Генрих возглавлял процессию и шел рука об руку с моей матерью, демонстрируя всем и каждому единство нынешнего короля с бывшей королевой; моя свекровь, королева-мать, предпочла идти рядом со мной, всячески подчеркивая ласковым со мной обращением, что бывшая принцесса Йоркская полностью влилась в семью Тюдоров. Следом за нами шли мои младшие сестры и Сесили с мужем; теперь все видели, что больше не осталось ни одной принцессы Йоркской, достигшей брачного возраста, которая могла бы стать яблоком раздора. Следом за Сесили шел наш кузен Эдвард; он шел один, чтобы люди, столпившиеся по обе стороны улицы, могли хорошенько его разглядеть. Одет он был очень красиво, но выглядел неуклюжим, то и дело спотыкался, особенно в первые минуты. Мэгги и мои младшие сестры Анна, Кэтрин и Бриджет шли следом за Тедди, и Мэгги с трудом сдерживала желание подойти к младшему брату и взять его за руку, как она всегда делала прежде. Но весь путь до собора Тедди полагалось пройти в одиночку, без поддержки, без принуждения, по собственной воле следуя в свите короля Генриха Тюдора.

Наконец мы оказались под мрачными сводами собора Святого Павла и остановились у алтаря, готовясь слушать торжественную мессу. Огромная толпа лондонцев заполнила все остальное пространство. Генрих ласково положил руку Эдварду на плечо и что-то шепнул ему на ухо; мальчик кивнул головой и, послушно преклонив колена и поставив локти на бархатную молельную подушку, поднял глаза к алтарю. Все остальные тут же чуть отступили назад, словно давая ему возможность помолиться, а на самом деле давая возможность всем прочим увидеть, что Эдвард Уорик – истинно верующий, что он всей душой предан своему королю и, самое главное, пребывает под его опекой. Теперь все видели, что Эдвард Уорик находится не в своем фамильном замке и вовсе не собирается поднимать боевые знамена и вести армию против нынешнего короля. Все видели, что он отнюдь не в Ирландии и не готовит там мятеж; что он не скрывается во Фландрии у своей тетки, герцогини Бургундской, и не готовит вместе с нею заговор против Генриха. Нет, Эдвард Уорик был здесь, в Лондоне, где ему и полагалось быть, в кругу своей семьи, королевской семьи. И вот сейчас он, коленопреклоненный, истово молился Богу.

После службы мы пообедали вместе со священнослужителями и пешком направились по берегу реки обратно. Эдвард уже несколько освоился и даже улыбался, мило беседуя с моими сестрами. Однако затем Генрих велел ему идти рядом с Джоном де ла Полем – ему хотелось показать, что оба кузена Йорка находятся в его свите и служат ему. Впрочем, Джон де ла Поль был верен Генриху с первого дня его воцарения на троне; он постоянно находился при нем и был членом его тайного совета, входя, таким образом, в самый близкий круг советников короля. Его преданность королю была всем хорошо известна, так что его соседство с Эдвардом Уориком могло о многом сказать тем любопытствующим, что выстроились вдоль пути нашего следования или же свешивались из окон у нас над головой. Каждый мог видеть, что самый настоящий Эдвард Уорик идет рядом с самым настоящим Джоном де ла Полем; каждый мог видеть, что они мирно беседуют и явно направляются из церкви домой, как самые обычные двоюродные братья. Каждый мог видеть, как счастливы эти кузены, влившись в новую семью, семью Тюдоров; как счастливы все мы – я, молодая королева, моя мать и моя сестра Сесили, недавно ставшая женой одного из родственников леди Маргарет.

Генрих приветливо махал рукой лондонцам, столпившимся на берегу реки, и то и дело просил меня держаться к нему поближе и никуда не отходить. Эдварду было приказано идти рядом со мной – каждый должен был видеть, что мы стали единым целым, что Генриху Тюдору удалось сделать почти несбыточное: принести в Англию мир и положить конец этой «войне кузенов».

И вдруг какой-то дурак в толпе во все горло заорал: «За Уорика!» Это был старый боевой клич, и я вздрогнула, опасливо глянув на мужа. Я ожидала увидеть, что Генрих в ярости, но он продолжал улыбаться как ни в чем не бывало, и его рука, поднятая в величественном приветствии, даже не дрогнула. Я быстро посмотрела в ту сторону, откуда донесся тот клич, и увидела в задних рядах толпы небольшое замешательство: похоже, того, кто это выкрикнул, швырнули на землю и стали пинать ногами.

– Что там такое? – нервно спросила я у Генриха.

– Ничего, – сказал он. – Не стоит обращать внимания на такую ерунду. – И он неторопливо и величественно направился к своему барку, где на корме возвышался королевский трон. Придворные, естественно, потянулись за ним. Когда все взошли на борт, Генрих, не вставая с трона, легким движением руки подал сигнал к отплытию.

Дворец Шин, Ричмонд

Весна, 1487 год

Однако многих не убедило даже то, что они видели собственными глазами. Сторонников оппозиции становилось все больше. Не прошло и нескольких дней после нашего шествия по улицам Лондона с улыбающимся Эдвардом Уориком в окружении «любящих родственников», как вновь появились те, кто готов был поклясться, что наследник Йорков бежал из Тауэра, причем именно во время этой торжественной процессии, и теперь скрывается в Йоркшире, выжидая, когда можно будет выступить против тирана и узурпатора Генриха, незаконно занявшего королевский трон под знаменем красного дракона Тюдоров.

На лето мы перебрались из столицы в Шин, но Эдварда Генрих из Тауэра так и не выпустил, так что мальчик остался в Лондоне.

– Разве я могу взять его с собой? – убеждал меня Генрих. – Разве можно хоть на минуту усомниться, что существует целая армия желающих захватить его, как только он окажется вне мощных стен Тауэра? А как только его захватят и увезут отсюда, следующее, что мы услышим о нем, будет начало нового мятежа, во главе которого будет стоять именно он со своей армией!

– Он не будет стоять во главе мятежа, и никакой армии у него нет! – в отчаянии воскликнула я, ибо мне уже казалось, что Генрих из осторожности будет теперь вечно держать моего маленького кузена в тюрьме. – Ты же прекрасно знаешь, что Эдвард никогда никуда от нас не убежит и никакой армии не возглавит! Единственное, чего он хочет, это вернуться домой, в свою классную комнату, к учителям и урокам, к прогулкам верхом вместе со всеми. Но больше всего он хочет, чтобы ему разрешили жить рядом с сестрой.

Но глаза Генриха, темные, как уэльский уголь, смотрели жестко. И он, точно не слыша меня, повторил:

– Разумеется, он встанет во главе мятежа. Любой на его месте так поступил бы. Да, собственно, иного выбора они ему и не предоставят.

– Но Тедди всего двенадцать! – не сдавалась я. – Он же еще совсем ребенок!

– Он достаточно взрослый, чтобы сидеть на коне и смотреть, как его армия сражается за него.

– Он мой двоюродный брат, – сказала я. – Сын моего дяди. Его отец был родным братом моего отца. Пожалуйста, Генрих, прояви истинно королевское великодушие, отпусти мальчика!

– Ты полагаешь, что его следует отпустить только потому, что он сын твоего дяди? А ты уверена, что твои родные проявляли истинно королевское великодушие, когда власть была у них в руках? Вспомни, Элизабет, это ведь твой отец арестовал своего родного брата Ричарда, отца Эдварда, и посадил его в Тауэр! Это он чуть позже казнил его за предательство! Значит, твой драгоценный кузен – сын предателя и бунтовщика; и теперь предатели и бунтовщики выкрикивают его имя, собирая силы против меня. Нет, мальчишка не выйдет из Тауэра до тех пор, пока я не обрету уверенности в том, что опасность больше никому из нас не грозит – никому из нас четверых: ни моей матери, ни тебе, ни мне, ни нашему наследнику, принцу Артуру!

Генрих решительным шагом двинулся к двери, потом обернулся, сердито на меня посмотрел и приказал:

– Больше никогда меня об этом не проси! Не смей больше просить меня помиловать Эдварда! Ты даже понятия не имеешь, как много я делаю во имя любви к тебе. Гораздо больше, чем следовало бы. Гораздо больше!

Он вышел, с грохотом захлопнув за собой дверь, и я услышала, как гвардейцы торопливо, со звоном, обнажают клинки, салютуя проходящему мимо них королю.

– Ну и как же много ты делаешь ради меня? – спросила я, обращаясь к полированным дверным створкам. – И неужели действительно во имя любви?

* * *

Генрих не приходил ко мне в спальню в течение всего Великого поста. Согласно традиции, истинно верующий мужчина до Пасхи не должен был делить ложе со своей женой, несмотря на то что весна – это пора любви, и нарциссы золотистым ковром покрыли берега реки, и черные дрозды вовсю распевали любовные песни, начиная свои оглушительные трели еще до рассвета, и лебеди уже начали строить у реки свои огромные неуклюжие гнезда; казалось, все живое наполнено радостью, каждое существо ищет себе партнера. Только не мы с Генрихом. Он всегда строго соблюдал пост, как и подобает послушному сыну такой богобоязненной матери, как леди Маргарет, так что все это время у меня ночевала Мэгги, и я уже стала привыкать к тому, что она часами молится, стоя на коленях и без конца повторяя имя своего брата.

Но однажды я поняла, что молится-то она святому Антонию! Я тихонько отвернулась, чувствуя смятение в душе. Ведь святому Антонию обычно молятся по поводу пропаж, обманутых надежд и проигранных дел; Мэгги, должно быть, опасалась, что и ее брат может исчезнуть из Тауэра, как исчезли мои младшие братья, Эдуард и Ричард, и тогда все трое мальчиков для нас, их сестер, будут потеряны навсегда.

Вместе с Генрихом старательно постился весь двор; мясных блюд за обедом не подавали, танцев и игр не устраивали. Миледи ходила исключительно в черном, словно соблюдая траур; казалось, лишь она одна способна понять, какие муки выпали на долю Христа, какие страдания он принял во спасение рода человеческого. Они с Генрихом каждый вечер молились в полном уединении, словно считали себя призванными терпеть холодное отношение англичан, как Иисусу пришлось терпеть и одиночество в пустыне, и предательство своих учеников. Эти двое Тюдоров вели себя как мученики, с готовностью приносящие себя в жертву – вот только никто, кроме них самих, не понимал, кому они эту жертву приносят и ради чего так страдают.

Леди Маргарет и ее сын существовали как бы внутри собственного крошечного мирка. Единственным советником, которому доверяла миледи, был Джон Мортон, ее старый друг и духовник; единственным советником, которому доверял Генрих, был Джаспер Тюдор, его дядя, который, собственно, его и вырастил и всегда, даже в ссылке, был с ним рядом; самым большим другом Генриха был Джон де Вер, граф Оксфорд, который также был с ним всю жизнь неразлучен; среди его друзей числились и братья Стэнли, лорд Томас и его брат, сэр Уильям. Но в целом этот кружок был крайне узок, и те люди, что в него входили, чувствовали себя как бы изолированными от всех остальных; создавалось ощущение, что они этих «остальных» попросту побаиваются, постоянно чувствуют себя в собственном доме словно в осажденной врагом крепости.

Порой мне и впрямь начинало казаться, что миледи, ее сын и весь узкий круг их друзей существуют в каком-то ином мире, отличном от нашего. Однажды мы с леди Маргарет гуляли по берегу реки, так и сверкавшей на солнце; теплые лучи ласково скользили по нашим лицам, кусты боярышника были покрыты чудесными белыми цветами, воздух был напоен сладостными ароматами, и тут она вдруг заявила, что Англия – это поистине пустыня, окутанная мраком греха. Моя мать, бродившая поодаль по весенней травке с охапкой влажных нарциссов в руках, услышала это и не сумела удержаться от смеха.

Я слегка отстала, смешалась со своими фрейлинами, а потом подошла к матери и сказала:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю