Текст книги "Аттила"

Автор книги: Феликс Дан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава четвертая

С необычайной быстротой н юношеской ловкостью Аттила соскочил наконец со своего неоседланного, как у всех гуннов, коня, но соскочил не на землю, а на затылок преклонившегося перед ним немецкого вождя, на очередь которого теперь приходилась эта честь.

Кругом толпилась необозримая масса германцев, славян, финнов, гуннов, римлян и греков, сбежавшихся со всего лагеря. Многие из толпы простирали руки к царю, прося у него суда или защиты.

Аттила стоял серьезный и неподвижный. По его знаку, тесно окружавшая его пешая гуннская стража, образовав из вытянутых копий узкий проход, начала пропускать к нему по одиночке просителей, предварительно отнимая у них оружие и обыскивая.

Допущенные просители бросались ниц перед Аттилой, целовали его босые ноги и излагали свои жалобы или просьбы: большей частью он тут же решал все дела, и многие, уходя, осыпали его горячими благодарностями.

Но вот к нему приблизился богато одетый вождь гуннов, перед которым стража почтительно расступилась, и глубоко преклонился перед царем.

– Господин, прости раба твоего за то, что он осмеливается обратиться к тебе с просьбой, – сказал он.

– Это ты, мой верный Эцендрул, раздавивший копытами своих коней все племя амильцуров! Проси, чего хочешь, и я исполню твою просьбу.

– Один из охотников рассказал мне, когда мы поймали в западню того чудовищного буйвола, что ты можешь…

– Для тебя я сделаю это охотно. Приведите сюда исполина болот. Оруженосцы, принесите мой самый тяжелый топор!

Народ отхлынул в сторону при виде громадного зверя, которого с трудом тащили тридцать охотников. Ноги гигантского буйвола были крепко опутаны толстыми веревками. На громадной голове надет был кожаный мешок с отверстиями для длинных сильных рогов. Внезапно измученное животное наклонило могучую шею с щетинистой гривой, испустило грозный рев и в то же мгновение высоко вздернуло голову с такой силой, что гунны как мячи отлетели в разные стороны.

Но их место тотчас же было занято бросившейся на буйвола толпой, и животное снова заревело, глухо и жалобно.

– Стойте! – приказал Аттила. – Отпустите его! Снимите все веревки! Отойдите все!

И он с левой стороны подошел к буйволу, стоявшему неподвижно, в изумлении от неожиданной свободы.

Высоко в воздухе блеснул острый как бритва, тяжеловесный топор, занесенный рукой Аттилы, и лезвие его, опустившись на затылок еще неопомнившегося зверя, сразу отделило голову от туловища: кровь хлынула широкою струею, массивное тело покачнулось и тяжело рухнуло на землю.

Восторгу гуннов не было границ, и нескончаемые крики их оглушили и ошеломили чужеземцев. – Аттила! Отец наш! Великий властелин! Повелитель мира! Нет равного Аттиле! – слышались восклицания среди несмолкаемого рева возбужденной толпы.

Когда наконец шум и крики стихли, послы сочли эту минуту удобной для представления владыке гуннов. Эдико согласился исполнить их желание и, пройдя мимо леса почтительно поднявшихся перед ним копий, прошептал что-то на ухо Аттиле.

Но Аттила не удостоил их даже взглядом. На его желтом лице мгновенно вспыхнул и погас легкий румянец. Было ли это движение гнева или радости?

– Послы от императоров? – громким голосом произнес он по-латыни. – Это не к спеху. Мне донесли о прибытии послов от финнов, астов, угугуров, акациров н еще трех народов, имена которых я забыл. Всех их приму раньше.

То же самое он повторил на гуннском языке, обратившись к своим вождям, и, повернувшись спиной к римлянам, медленно, но с достоинством поднялся по высокой лестнице, ведущей в его деревянный дворец.

Глава пятая

Вечером того же дня в лучшей комнате одного из красивейших домов лагеря сидели два человека, погруженные в откровенную беседу, это было жилище Хелхаля.

С потолка спускалась лампада изящной восточной работы, разливавшая мягкий ровный свет. Комната была убрана в диком, чисто гуннском вкусе: кругом расставлены были низкие деревянные скамейки. Пол и стены покрыты были звериными шкурами и конскими кожами, дублеными и сыромятными. Место стола занимала крышка высокого, грубо сделанного из соснового дерева сундука. На стенах развешаны были разные принадлежности верховой езды и охоты. Глиняный пол покрывали не ковры, но грязные, отвратительно пахнущие циновки из перепрелого камыша.

На одной из скамеек, прислонившись спиной к стене, сидел Аттила.

Он сидел молча, неподвижно, в глубоком размышлении, закрыв свои маленькие некрасивые глаза.

Под его скамейкой, на конских шкурах, у ног своего господина лежал старый Хелхаль, почти лысый, с седой бородой. Он не сводил глаз с Аттилы и внимательно подмечал его малейшее движение.

– Выскажись, господин, – наконец, после долгого молчания произнес он. – Ты чувствуешь в этом потребность. Я знаю это… Ты уже обдумал все свои тайные намерения, и теперь тебя мучит желание высказать их. Говори же! Хелхаль – твой верный слуга.

Аттила глубоко вздохнул.

– Ты прав, старик, – сказал он, – ты всегда угадываешь меня. Да, я скажу тебе все. Но прежде, чем мы будем обсуждать планы на будущее, я должен вернуться к прошедшему: только оно пояснит тебе настоящее, из которого вытекает будущее. Придвинься ближе, Хелхаль: то, что ты услышишь, не должно быть произнесено громко. Я введу тебя в тайник моей души. Высказаться наконец – это наслаждение! И кому мог бы я довериться? Для женщины такие мысли недоступны. Сыновья мои слишком юны. Брат…

Он вздрогнул и умолк.

– У тебя нет брата, господин, – произнес старик, со страхом взглянув на него. – Уже давно князь Бледа…

– Умер. С тех пор мне часто было почти жаль, что он… умер. Но нет! Смерть его была неизбежна.

– И он умер, – повторил Хелхаль, опуская глаза.

– Нет, старик, – резко вскричал Аттила, – он не умер! Я убил его вот этой рукой, – тихо добавил он, протягивая правую руку.

– Ты говоришь это, – отвечал Хелхаль.

– Мне нравится, – продолжал Аттила, помолчав, – что ты не лицемеришь. Так ты знал об этом?

– Знал.

– А гунны?

– Они тоже знают.

– Они это мне… простили?

– Разве ты слышал когда-нибудь хоть один упрек? Ты сделал это, значит, это было неизбежно.

– Да, необходимо для исполнения воли Бога мщения. Сейчас ты увидишь. Слушай!

– Я слушаю, – сказал Хелхаль.

Глава шестая

Ты знаешь, – начал Аттила, – что после смерти отца… Ужасно вспомнить его плавающим в своей крови…

– Да! А та женщина… – заметил, задрожав, Хелхаль.

– Замолчи! – приказал Аттила. – Если гунны узнают об этом когда-нибудь…

Но старик, как бы под чарами тайного ужаса, более сильного, чем страх перед его господином, продолжал:

– Женщина! С обнаженным ножом! Старая сарматская ведьма! С ножа капала его кровь, а она размахивала им над своей головой и кричала: «Он распял моего невинного внука! Но бабка отомстила за него!» Старуха убила моего господина, повелителя гуннов! – Хелхаль застонал.

– Замолчи, говорю тебе!

– Но ведь они знают это! Хотя вы, двое сыновей, приказали умертвить всех свидетелей, но многие из невинных жертв успели сказать своим палачам, за что они осуждены на смерть. А палачи рассказали другим. Так и я узнал об этом по возвращении из похода на яцигов.

– Большое несчастье, что это известно гуннам. Они слепо верят в свои предрассудки.

– Это не предрассудок, – ответил Хелхаль, – ничто не может быть справедливо.

Аттила пожал плечами.

– Не сомневайся сам, – продолжал старик, – и не подрывай народных верований, которых, как я с горестью убедился, ты не придерживаешься с такой же строгостью, как твои предки.

– Ты заблуждаешься. Я верю в бога войны, бога мщения, вложившего в мои руки свой собственный меч. Я верю предсказаниям наших жрецов, гадающих на дымящейся крови наших пленников. В особенности, – с усмешкой прибавил он, – когда они предсказывают мне счастье и победу!

– Это значит, – возразил старик, – что из всех завещанных нам предками верований тебе годятся только те, которые благоприятны для тебя. Берегись! Боги не позволяют смеяться над собою!

– Ты угрожаешь, – спокойно, но приподняв голову, произнес Аттила. – Забыл ты с кем говоришь, старик?

– Не забыл: я говорю с Аттилой, перед которым трепещет мир, но не боги и не Хелхаль. Хелхаль сажал тебя малюткой на коня, учил тебя сжимать кулачок и наперегонки бегал рядом с твоей беленькой лошадкой, а когда мальчуган раз свалился с нее на всем скаку, Хелхаль подхватил мальчугана вот этими руками. Пока Хелхаль жив, он будет говорить тебе правду.

– Ты знаешь, я могу выносить ее.

– Часто. Но не всегда. Твой ум подобен плохо прирученному степному волку. Великодушие твое – свободно привязанный намордник. Вздумается хищному зверю сбросить его, и…

– Да, да, – тихо произнес Аттила, – самые разумные усилия духа не могут сразу уничтожить врожденную дикость, наследие многих поколений. Но будь справедлив ко мне, старик, подумай: тысячи народов покорны моему бичу; бесчисленные боги, в которых они веруют. Гунн, христианин, еврей, германец, римлянин – каждый клянется, что его бог – единый, истинный. Что должен делать я, властитель всех этих народов? Должен ли я верить во всех их богов, из которых один исключает другого? Или лучше не верить ни в одного?

Хелхаль сделал движение ужаса.

– Или должен я выбрать то, что мне больше всего нравится и во что я могу верить без притворства и самообмана? Я так и делаю. Прежде всего я верю в самого себя и в мою звезду, а затем в того, кто послал меня на землю, в бога мщения и войны.

Глава седьмая

Старик успокоился и с воодушевлением взглянул в его лицо.

– А твои гунны и Хелхаль верят в тебя еще больше, чем ты сам! – вскричал он. – Больше, чем в предания предков! И доказательством служит именно то, о чем мы только что говорили.

– Что ты хочешь сказать?

– Ну ведь ты знаешь, – понизив голос, продолжал старик, – что из трупа убитого женщиною человека исходит гибель и несчастие на всех окружающих, и гунны бегут от таких мертвых, как от чумы. И тебе должно быть также известно, что по нашему древнему верованию проклятие падает не только на убитого женщиною, но и на его сыновей! И несмотря на это все верят в тебя!

Аттила плотнее закутался в свой широкий плащ и съежился, точно от внезапного холода.

– Но ведь одного сына проклятие уже постигло, – заметил он, – неужели и другой не избегнет его? Нет! Предопределение уже исполнилось, рок удовлетворен. Я в безопасности… – Аттила на мгновение закрыл глаза, но затем снова серьезно продолжал.

– Впрочем, оставим это. Я расскажу тебе о смерти Бледы. После раздела отцовского царства на две равные части, в течение нескольких лет мы управляли нашими государствами согласно, сохраняя мир с соседями и удачно отражая единичные набеги неприятеля. Но при таком порядке вещей могущество и военная сила гуннов быстро умалялись. Тщетно подстрекал я брата к войне с Византией, Равенной или готами. Он пропускал все удобные для нашего вмешательства поводы и случаи. К тому же один я, с моим половинным царством, был недостаточно силен для осуществления моих планов. При этом часто осаждаемые мною племена обращались за защитою к брату, и он удерживал мой занесенный меч. Долгое время переносил я это с глухим негодованием, и наконец Бог избавил меня от него. Однажды я снова убеждал его напасть на Византию, победа наша была бы несомненна. Он отказался.

– Хорошо же, – гневно вскричал я, – я отправлюсь один.

– Ты слишком слаб для этого, – возразил он.

– Посмотрим, – сказал я и повернулся, чтобы уйти. Он пригрозил мне, и это было его погибелью!

– Я уже давно раскаиваюсь в том, – произнес он, – что отдал тебе половину царства, вместо того чтобы как старшему быть единым повелителем наследия нашего отца! Если ты не обуздаешь своих кровожадных стремлений, то я спрошу твоих гуннов, не привести ли в исполнение закон первородства, нарушенный моей привязанностью к тебе!

Он повернулся и гордо вышел. В первое мгновение я остолбенел от унижения и гнева, потом с диким криком бросился из его лагеря, к себе, на Тейсс, и только достиг своей палатки, как мною овладела жестокая горячка. В следующую ночь у меня было видение, решившее судьбы его, мою и тысячи народов!

Глава восьмая

Мне снилось, что сильный ураган приподнял меня с моего ложа и унес высоко, под самые звезды, и я очутился на вершине самой высокой горы на свете. Темная ночь вокруг меня сменилась светлым днем. Подо мной, внизу, расстилались разные страны, но на них лежал кровавый отблеск. Я видел движения народов и их вождей в этих странах, и они казались мне копошащимися в своем жилье муравьями.

Внезапно я испугался: между ярким солнцем и мною, заслонив его лучи, стоял страшный громадный великан!

Медные ноги его упирались в далекие долины внизу, а голова скрывалась в облаках. По временам из облаков сверкали молнии: то были взоры его огненных глаз. Я знал великана или угадал его: это было верховное божество гуннов, Пуру, страшный бог войны. Он был благосклонен ко мне. Он говорил:

– Ты видишь перед собою народы Земли, но до сих пор ты видел их только снаружи. Взгляни теперь на их внутреннюю жизнь.

И взор мой, пронизав золотые, медные и железные крыши и мраморные стены дворцов и палат, кожаные палатки пастухов и землянки пастухов и охотников, проник в бездну злобы, насилия, грабительства, убийств и вероломства, в которых погрязли все племена. Всюду было одно только коварство, ложь и ненависть под личиной дружбы и жажда мести под притворным добродушием. Но в одном лишь чувстве все были искренни и согласны: в жалкой, подлой боязни смерти! Человечество возбудило во мне глубокое отвращение, и я закрыл глаза, чтобы не видеть людей.

– Ты боишься, гунн? – спросил меня Бог.

– Мне тошно, – отвечал я. – как от запаха гнилого мяса. Лучше бы их вовсе не было, если они не могут быть иными!

– Ты говоришь истину, и тебе предназначено быть исполнителем божественного провидения, – сказал бог. – Аттила, сын Мунчука! Твои гунны слабее всех этих народов, но они многочисленны, как степной песок, и покорны, как псы охотнику. Тебе же они будут повиноваться с быстротой и точностью спущенной с тетивы стрелы. Жатва созрела: хочешь ты быть моим жнецом? Восстань, Аттила! Тысячелетние святотатства римлян взывают ко мне о мести. Я – Бог мщения, хочешь ли ты быть моим мечом? Так сбрось с себя теперь же все, что есть в тебе человеческого, то есть слабого, и сделайся непреклонен, как Мой меч, служи только моей воле и безжалостно уничтожай тысячи тысяч детей, женщин и стариков. Я же сделаю имя твое великим перед королями и повергну под ноги твои все страны мира. Тебя же люди прозовут бичом Бога мщения, и ты будешь для них славой и позором, проклятием и гордостью. Можешь ли ты слепо исполнить все, что я повелю тебе?

Я молчал в смущении и ужасе. Сердце мое замерло. Неужели мне придется убивать невинных?.. Бог проник в мои колебания, и голос его страшным громом раскатился между утесами.

– Ты колеблешься? Ты не хочешь? Хорошо же! В Дунайском лесу около палатки Бледы в земле зарыт мой старый победный меч. Тот, кто найдет его, волей-неволей сделается моим непобедимым мечом. Пусть же Бледа будет властелином мира!

И бог исчез среди грома и молний. Кругом снова настала ночь. Гора, на которой я стоял, разверзлась под моими ногами, и я, подобно камню, быстро полетел вниз. Кровь хлынула у меня изо рта и ноздрей. Наконец, я ощутил под собою землю и очнулся. Во рту у меня действительно была кровь, обильно лившаяся из горла и из носа. Я лежал на земле перед палаткой. Припадок горячки привел меня сюда, я чувствовал себя умирающим. Вдруг в темноте надо мною склонился человек: то был посланный Бледы.

– Твой старший брат, – сказал он, – повелевает тебе предстать перед ним завтра до захода солнца. Если ты не явишься и не откажешься от предложенного ему тобою похода, то он отнимет у тебя твое царство, так же как он дал тебе его.

И посланный исчез.

Глава девятая

На другой день я поехал через Дунайский лес к брату. Солнечные лучи уже косвенно пронизывали ветви сосен. На всем лежал кровавый оттенок, точно такой, как в моем видении. Я ехал один, далеко опередив моих спутников. Вдруг справа в глубине леса послышалось мычанье скота. Из чащи вышел пастух. Я знал этого пастуха, бывшего одним из многочисленных надсмотрщиков за стадами Бледы.

– Почему ты покинул стада, Руал? – спросил я его. – И что у тебя под плащом.

– Старинный железный меч, господин, – отвечал пастух. – Я несу его моему царю. Вот посмотри, – и он показал меч.

На рукоятке, с которой отпало уже все сгнившее дерево, вставлены были круглые, красные камни, которые горели, словно капли крови…

Меня обдало жаром.

– Мне! Дай мне этот меч! – вскричал я, наклонясь, чтобы схватить его, но пастух отскочил в сторону.

– О чем ты думаешь? – вскричал он. – Он найден на земле Бледы и его слугою. Меч принадлежит ему!

И он быстро побежал в лагерь. Скоро и я стоял в палатке брата. Пастух с мечом в руке, стоя перед ним на коленях, рассказывал о находке. При моем появлении брат сделал пастуху знак уйти, и, с глубоким поклоном положив меч на стол, он удалился.

Брат выпрямился во весь свой высокий рост и, смотря на меня, произнес:

– Выбирай, Аттила. Сегодня ночью мне снилось, что ты – тот исполинский волк, о котором германцы рассказывают, что он пожрет всех богов и людей. До этого я тебя не допущу! Имя гунна не должно стать проклятием для народов. Поклянись не начинать никакой войны без моего согласия. Или я отниму у тебя твое царство. Твои подданные охотно послушаются меня: они меня любят, тебя же только боятся и ненавидят. А любовь могущественнее ненависти.

– Ты шутишь! Ты не можешь говорить это серьезно! – едва мог я вымолвить от гнева.

– Ты сомневаешься? – вскричал он. – Я готов поклясться, что не шучу, поклясться на мече.

Он схватился за ножны, но они были пусты: он оставил меч в опочивальне. Под руками не было иного оружия, кроме меча, найденного пастухом.

– Все равно, – сказал брат, повернувшись к столу, на котором он лежал, – Руал говорит, что это должен быть меч Бога войны, по старинному преданию зарытый в Дунайском лесу, – прибавил он, улыбаясь. – Я поклянусь на этом мече…

Но он уже лежал у моих ног, и из его горла била широкая струя крови. Я же стоял над ним с мечом, непостижимым образом очутившимся в моей руке, а кругом все подернулось уже знакомой мне кровавой дымкой.

Он не произнес ни слова, я встретил только его взгляд. Но он не тронул меня: я сделался бесчувственным и закаленным, как мой меч.

– Да, это волшебный меч! – в восторге вскричал я. – Потому что сердце мое умерло.

Глаза брата угасли.

Аттила тяжело перевел дух и погрузился в молчание.

Глава десятая

Выйдя из палатки, – продолжал прерванный рассказ Хелхаль, – ты сказал гуннам, что брат твой, напившись вина, неосторожно наткнулся на меч и пронзил себя. Но не все поверили этому. Многие собирались роптать…

– Но я не дал им времени. В тот же день я начал войны с Византией, с остготами, с маркоманами и с сарматами… Я победоносно окончил все четыре похода, и с тех пор гунны слепо бросаются за мною, когда я веду их с моим мечом в руке. Они знают, что я получил его от Бледы… в наследство. И это победоносный меч! Никогда еще не бывал я побежден, никогда! Даже в Галлии, – с внезапным жаром вскричал он, – когда римляне и вестготы составили против меня бессмысленный союз. Я бы напал на них, если бы внезапно хлынувшая из гортани кровь не приковала меня к ложу и если бы явившийся мне вторично бог войны не повелел мне вернуться.

– Отступи пока, непобежденный, – сказал он, – а через три года, втройне увеличив свои силы, возвратись и победи! Тогда-то враги мои начали шептать, что меч мой не может сокрушить одного врага: римского папу! Глупцы! Они думают, что я вернулся из страха перед гневом христианского Бога, которым мне грозил седобородый священник на улице в Мантуе. Но среди гуннов, как среди германцев, существует поговорка: кто попадает в Рим, становится христианином или умирает. Я давно знал ее и смеялся над нею. Однако мне было как-то жутко, когда в Мантуе я отдал приказ двинуться на Рим. Вечером того же дня наткнулся я на римского архиепископа и его священников, моливших меня о пощаде и на коленях предлагавших мне подарки. Но все это не могло бы заставить меня изменить мои планы. Это сделало сновидение. Перед рассветом мне приснился сон: будто из поросшей камышом реки возвышается царственная голова с еще юношескими, белокурыми, как у германцев волосами. Голова поднималась все выше и, наконец, передо мною предстала закованная в броню высокая фигура.

– Меня звали Аларих, – произнесла она, в знак предостережения поднимая правую руку, – однажды я осадил Рим и умер тотчас же. Больше не смею сказать. Берегись, Атгила! – и он исчез в волнах.

Я вскочил, испуганный сном и громким, дребезжащим звуком над моей головой. Уже было светло. Я взглянул на лук, висевший на стене, и увидел, что тугая тетива его лопнула, и концы ее медленно раскачивались из стороны в сторону.

– Это очень дурная примета, – с ужасом прошептал Хелхаль.

– Я подумал тоже самое и приказал отступить.