Текст книги "Из жизни полковника Дубровина"
Автор книги: Федор Шахмагонов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Наступление намечалось на утренние часы. Вечером генерал и его штаб рассматривали позиции. Поднимался туман над поймой, кое-где можно было разглядеть свежевырытую землю, царило полное безлюдье. Тишина.
Все затаилось. Все зарылось в землю.
На рассвете на русские позиции обрушился артиллерийский удар. Вслед за этим пошли волнами пикирующие бомбардировщики. Казалось, что все там превращено в дым и пепел. Земля встала дыбом от разрывов.
– От такого огня, – сказал командующий артиллерией, – даже в бетонных укрытиях солдаты сходят с ума...
Как и всегда, отрепетированным сотни раз маневром ринулись вперед танки, пока самолеты пикировали на позиции. За танками выдвинулись бронетранспортеры с автоматчиками. Когда танки достигли первых траншей, тронулись бронетранспортеры.
В бинокль было видно, как "юнксрсы" направились в глубину обороны, а по первым траншеям, утюжа их, прошлись танки и двинулись ко второму ряду траншей, преодолевая с ходу противотанковые рвы.
Позиции оставались безмолвными.
Я смотрел в бинокль, не в силах оторваться от окуляров. Сердце сжималось тоской.
Хоть какая-нибудь надежда для наших солдат! Никакой... Слишком неравны силы.
– Оказывается, надо сделать усилие, и все становится на место, – сказал генерал командиру дивизии.
Танки вгрызались все глубже и глубже. не доезжая первых траншей, остановились бронетранспортеры, из них высыпали автоматчики и в полный рост побежали за танками. Ближе, ближе. Чего им опасаться? Траншеи проутюжены танковыми гусеницами. После артиллерийского огня, после пикирующих бомбардировщиков, после танков кто же мог там уцелеть...
С наблюдательного пункта различить отдельные звуки боя было невозможно. Землю сотрясали бомбовые разрывы, били танковые пушки, слышался треск пулеметных очередей. Все слилось в сплошной гул.
Вдруг автоматчики залегли.
Генерал оглянулся на командира дивизии.
– Та же история! – ответил командир дивизии. – Они пропустили танки и отсекли пехоту...
– Поверните назад танки! – приказал генерал.
Но танки уже приблизились к лесу и начали вспыхивать один за другим, как факелы.
Они перестроились уступом и сделали еще один заход на лесок. И еще раз смешался их строй, они поползли назад, петляя и обходя невидимые с наблюдательного пункта препятствия.
А на автоматчиков поднялась в контратаку русская пехота. Удар в штыки, Но этого удара незащищенные танками автоматчики не приняли, они побежали к бронетранспортерам, а в это время начала бить редкими залпами наша артиллерия из лесочка.
Генерал ввел в бой второй эшелон танков.
И тут все смешалось,
Второй эшелон был встречен артиллерийским огнем, лишь только достиг линии, занятой автоматчиками, а из леса выскочили несколько русских танков.
– "Тридцатьчетверки"! – крикнул командир дивизии... – И мы опять не можем на них бросить авиацию – своим достанется...
– Пусть всем достанется! – приказал генерал.
Пошла команда командиру эскадрильи "юнкерсов".
Но пока эта команда дошла, немецкие танки попятились, а наши "тридцатьчетверки" уползли в лес. Удар с воздуха пришелся по немецким танкам. Атака захлебнулась.
Генерал потребовал нового артиллерийского удара.
Удар состоялся, но уже не в ту силу, с которой начинали артподготовку на рассвете.
– Атака пехоты! – приказал генерал. – Пока мы их не выбьем живой силой, танки не пускать!
– Потери! – заикнулся было командир пехотного полка.
– Во Франции командиры бригад шли впереди солдат! – бросил ему генерал.
Полковник молча проглотил упрек и вышел из блиндажа.
Пехотный батальон дивизии СС двинулся в атаку.
У каждого нашивка на рукаве, плечо в плечо. Поднялись из траншей и пошли в полный рост. Отборная гвардия, кормленные, поенные на захваченных землях, захваченным хлебом, грабители двадцатого столетия. Их и держали для таких вот минут, когда рассудок должен слепо подчиниться приказу. С ними и полковник.
Кто-то из офицеров льстиво заметил:
– Это гордый дух тевтонских рыцарей!
Не было только барабанного боя, его не услышали бы. Но впереди двигалось развернутое знамя со свастикой.
Ближе, ближе. Один батальон, за ним второй. Шли строем, в линейку.
За Круппа, за рурских магнатов, за денежные мешки, за гитлеровский престиж.
Артиллерия молчала, дабы не тронуть своих, молчали и русские позиции. Молча шли цепи атакующих. Но вот они открыли огонь из автоматов. Не по цели, огонь устрашения. И эти автоматные очереди заглушили ударившие из траншей пулеметы.
В бинокль было видно, как редеют ряды атакующих.
Они не ложились, падали убитые и раненые.
Но побежали! Траншеи близки. Устилая трупами землю, рвались к траншее, к схватке. Навстречу взметнулись рыжеватенькие фигурки в гимнастерках. Встречная штыковая атака.
На какое-то мгновение человеческие фигурки смешались. Упало эсэсовское знамя. Стихли выстрелы, донесся далекий крик. И вот тевтонская гвардия побежала. Бегущие смяли ряды подошедшего батальона, не дали ему открыть огонь, и батальон ввязался в штыковой бой.
И в эту минуту выползли "тридцатьчетверки" из леса и в обход рукопашной схватки устремились на немецкие позиции, прямо на наш наблюдательный пункт.
Рота охраны залегла в цепь, а генерал кинулся к командирскому танку, он пошел впереди танковой колонны в контратаку на "тридцатьчетверки", а волна отступающих уже захлестывала транш&и.
Вместе с офицерами я сел в бронетранспортер, и он нас понес под защиту укреплений и танков.
Но и генералу в командирском танке пришлось ретироваться с поля боя.
Мы встретились вечером на командном пункте армии.
Он вызвал меня на допрос пленного. Офицер, который обычно переводил, был убит.
Ввели избитого старшину, паренька лет двадцати двух.
– Ты показываешь, – начал генерал, – что против нас в районе Коропа действует одна дивизия...
– Я этого не показываю... Я не знаю... У меня была красноармейская книжка, и там сказано, из какой я дивизии и из какого полка.
Генерал подвинул к себе лист допроса, снятый с пленного еще в дивизионной разведке.
Прочитал вслух:
– Двести девяносто третья стрелковая дивизия...
– Так точно! – ответил старшина.
– Кто командир?
– Полковник Лагутин!
– Откуда он взялся, полковник Лагутин?
– Откуда берутся полковники? – ответил вопросом на вопрос старшина и пожал плечами.
– Раньше в боях участвовали?
– Нет, не участвовали!
– Не может быть, чтобы это была необстрелянная дивизия.
Старшина промолчал.
– Много танков?
– Много! – ответил старшина.
– Меня разведка уверяет, что там всего десятка два танков, а ты говоришь много!
– Для нас и два десятка много!
Генерал махнул рукой.
Пленного увели.
– Разведка уверяет меня, что там действует одна стрелковая дивизия русских и несколько десятков танков. Если это так, то очень плохо! Две наших дивизии не могут пробить ее оборону!
– При полном господстве авиации! – добавил я.
Генерала одолевали и другие заботы.
Танковому корпусу удалось иод Трубчсвском переправиться на восточный берег Десны, и тут же начали поступать радиограммы, что корпус не в силах отразить контратаки. А к утру пришло сообщение, что корпус покинул левый берег и отступил.
После войны я нашел в дневнике начальника генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковника Гальдера такую запись:
"...Танковая армия в ходе своего наступления через р. Десна своим левым флангом настолько вцепилась в противника, что ее наступление на юг приостановилось. Она вынуждена была даже оставить уже захваченные участки местности".
"Вцепилась в противника". Я сказал бы "сцепился с ней противник до рукопашной".
На 293-ю стрелковую дивизию полковника Лагутина генерал двинул три танковые дивизии, подтянул корпусную артиллерию, вызвал крупные силы авиации.
Он собрал стальной таран не меньшей силы, чем при форсировании Мааса по флешам "линии Мажино".
В первый день этот таран потеснил дивизию и, осветив долину факелами горящих танков, прорвался на восточный берег Десны.
С наблюдательного пункта генерал следил за переправой, видел и я в бинокль все, что там происходило.
Через противотанковый ров танки прошли по заваленным в ров машинам и трупам своих солдат.
Дважды пятились танки, из полсотни машин на узком участке прорыва осталось семнадцать танков. Генерал вновь бросил их в атаку.
Танки прошли, но из семнадцати девять сгорели.
Генерал переправился на другой берег. Бой отодвинулся в глубину. Генерал пошел по полю взглянуть, кто удерживал атаку танкового полка.
Траншеи, несколько блиндажей, дзот с бревенчатым накатом, развороченный авиабомбой прямого попадания.
Ни одного противотанкового орудия. Офицер для поручений насчитал девять трупов красноармейцев и среди них командира с двумя кубиками. В винтовках у них не оставалось ни одного патрона. Танк. Под танком красноармеец, разорванный на куски взрывом противотанковой гранаты. Раздавленный красноармеец и сгоревший танк. Девять человек, девять танков.
Генерал шел по полю боя. В сторонке, там, где траншея замыкалась разбитым блиндажом, вдруг раздалась длинная автоматная очередь. Генерал упал на землю, его прикрыли солдаты. Мы спрыгнули в траншею. Автоматчики открыли огонь по разрушенному блиндажу.
Блиндаж молчал.
– Бронемашину! – приказал генерал.
К блиндажу двинулась бронемашина оперативной группы, поливая пулеметным огнем блиндаж.
Она подошла к блиндажу, расстреливая его из пулемета. За ней побежали автоматчики. У блиндажа разорвалась связка ручных гранат. Машина накренилась и вспыхнула. Автоматчики кинулись в блиндаж. Несколько очередей. И все стихло.
Генерал встал и подошел к блиндажу.
В разбитом блиндаже раненный в ноги лейтенант.
У него были трофейный автомат и ручной пулемет с диском. Автомат и пулемет остались, но без патронов, Связкой гранат была разбита бронемашина, она же взрывом поразила и лейтенанта.
Один – и десять убитых автоматчиков, один – и разбитая бронемашина.
Генерал обернулся к командиру дивизии и процсдгл сквозь зубы:
– На Ромны!
Узкая полоска наступления, отмеченная пожарами и пепелищами, горящими танками, разбитой техникой.
По этой дороге смерти генерал и его опергруппа двинулись ночью в Ромны. Генерал решил там обосновать командный пункт.
Он пришел к выводу, что фронт прорван и можно наращивать удар на Киев.
Позади Конотоп, перерезана дорога Киев-Чернигов.
Ромны были обозначены на оперативной карте как захваченный город.
К городу подъезжали ночью. Тогда еще не очень-то остерегались налетов советской авиации. Шли со светом.
Но в город можно было въезжать с потушенными фарами: он горел со всех концов.
Опергруппа генерала двигалась как бы по стальному коридору между настороженно выстроившимися танками.
Танковые пушки били по невидимым целям, а быть может, просто для устрашения.
Вдруг откуда-то, словно из-под земли, из какого-нибудь подвала начинал бить пулемет. Пули цвикали по танковой броне и бронемашинам. Танки разворачивали пушки и били по пулемету. Но двигаться к пулеметной точке боялись.
Ни один танкист не решался выйти из машины, а на окраине то вспыхивала, то затихала перестрелка.
– Что происходит? Город взят или не взят? – спросил генерал у командира дивизии.
– Регулярных частей Красной Армии в городе нет! – ответил командир дивизии. – Но мы здесь встретили сопротивление...
– Партизаны?
– У партизан нет артиллерии, и они не сражаются в городах. Вооруженные жители...
– Разгоните эту шайку!
– Придется это сделать утром...
– Где мы разместим командный пункт?
– Здание школы...
К зданию школы связисты потянули провода, радисты установили рацию...
Над городом висел чад, танки не выключали моторы.
Однако утром подошла еще одна танковая дивизия, н танки двинулись вперед, 293-я стрелковая дивизия как будто бы исчезла. Наступление сдерживали лишь несколько танков да налеты истребителей на танковые колонны. Генерал рвался вперед. В штабе произносилось слово "прорыв". Но официально никто не решался утвердить это предположение.
Сузилась полоса наступления. Местами танки выстраивались двойным рядом, и по этому бронированному коридору перебрасывалась на автомашинах пехота.
Танков было много, все они сосредоточились на узкой полоске, на фронтальное наступление они не решались.
В ночь на 18 сентября на командном пункте в Ромнах, где уже, казалось бы, воцарилось спокойствие, получили радиограмму, что восточнее города отмечено движение русских войск. К утру в городе послышалась канонада.
Генерал поднялся на пожарную каланчу. Оттуда просматривался город, его окраины и поле за городом. Сначала мы увидели отходящую немецкую пехоту. По городу ударила советская артиллерия.
Танковый строй прошили несколько "тридцатьчетверок" и отрезали отступающую пехоту, а потом из леса на поле высыпала кавалерия.
"Тридцатьчетверки" подавили пулеметные точки, и конники врубились в пехоту. Можно было видеть с расстояния в несколько сотен метров, как конница обтекает город.
Генерал спустился с вышки и нырнул в командирский танк. Опергруппа едва успела разместиться по бронемашинам. Поступил приказ отходить в Конотоп.
В это время я впервые увидел наши краснозвездные истребители. В колонне началась паника, немецкие танки расползались по лесу. Эх, если бы летчики знали, что в колонне движется чуть ли не весь штаб танковой группы во главе с командующим! Они были заняты поддержкой атаки конников.
Так впервые встретились на поле боя командир кавалерийского корпуса генерал Белов Павел Алексеевич и командующий танковой группы. Кто знал, что предстоит еще одна их встреча и еще один побег генерала от кавалерийской группы Белова...
18 сентября я порадовался за удар в Ромнах, а наутро пришло сообщение, что Киев оставлен нашими войсками.
В плен был взят командующий одной из наших армии, оборонявших Киев. Его привели к генералу.
– Можем ли мы ожидать общей капитуляции?
Командарм был мрачен, измучен бессонницей, но держался достойно и был скуп в ответах на слова.
– Капитуляция? Почему вы заговорили о капитуляции? – спросил он в ответ.
– Вы потеряли несколько армий! Украина открыта...
– Капитуляции не будет!
– Когда вы заметили мои танки?
– Обнаружили мы их восьмого сентября, но о повороте армий с Московского направления мы узнали в первые же дни начала вашего рейда...
– Почему же ваши войска не оставили Киева?
– Таков был приказ!
– Вы командовали армией, вы-человек, сведущий в крупных операциях... Не считаете ли вы, что дальнейшее сопротивление Красной Армии приведет только к бесполезному кровопролитию?
– Мне трудно заниматься прогнозами, находясь в плену! – ответил командарм. – Одно могу я сказать, сопротивление еще только нарастает.
После падения Киева две трети всех войск Восточного фронта объединились для удара на Москву.
Усилилась танковая группа, пришли новые машины, острие удара медленно поворачивалось на северо-восток. Центром сосредоточения войск стал Рославль. Я воспользовался приездом в Рославль, чтобы отправить очередное сообщение в Центр через тайник Максима Петровича.
Удар на Орел и Брянск-такие я делал выводы. Но, полагаю, что и на этот раз я не сделал открытия. Сосредоточение крупных танковых сил в районе Рославля не могло не быть отмечено нашей разведкой. А получится ли направление на Орел или Брянск-это зависело от многих условий, которые не могли быть предусмотрены не только разведчиком, но даже и командованием тех войск, которые шли в наступление, так же и командованием тех, кто оборонялся. Нельзя было подчинить единой воле миллионы случайностей.
Пришло известие, что приостановлено наступление па Ленинград, ибо командование группы армий "Север"
заявило, что своими силами оно не может продолжать наступление. И из группы армий "Север" и из группы армий "Юг" перебрасывались крупные войсковые объединения для удара на Москву. Собиралась армада, в которую Германия вкладывала все свои силы.
А для меня готовилась неожиданная встреча с моей юностью.
* * *
Штаб группы армий «Центр» 24 сентября нацелил танковую группу на Орел-Брянск-Тулу. Наступление было назначено на 30 сентября, на два дня раньше всей группы армий, чтобы иметь в первые два дня поддержку всего воздушного флота Германии, сосредоточенного на Восточном 4'фонте.
Под Ленинградом были полностью приостановлены наступательные операции, продолжал лишь свое движение вдоль побережья Черного моря (})OH Клейст со своими танками, используя успех под Киевом.
Танковая группа генерала получила пополнение и состояла из трех тацкозых корпусов, двух армейских корпусов, кавалерийской дивизии и различных частей усиления.
Три танковых корпуса можно было тогда приравнять по своему составу к нашим трем развернутым танковым армиям.
Тысячи машин и около тысячи танков были сосредоточены на узкой полосе в районе Глухова. Рука генерала на штабном совещании прочертила жирную черту на свежей карте. Стрела уперлась своим острием в Орел...
– А дальше? – спросил кто-то из командиров корпусов.
– Если к тому времени с Москвой будет решено фронтальным наступлением, мы поворачиваем на Горький... Если потребуется помощь для удара по Москве, то на Тулу и через Тулу на Москву...
В треугольнике Глухов, Брянск, Орел располагалось небольшое село. Обнаружить его можно только на тактической карте. Судьба связала меня с этим селом, окруженным Брянскими лесами, далеким от железной дороги.
Еще до начала испанских событий я побывал в этом селе.
...Шли маневры, в которых принимала участие и та воинская часть, в которой я служил. Это была десантная рота. По условиям военной игры воздушно-десантный полк был выброшен в тыл "противника". Небольшая ошибка в расчете, и меня с парашютом отнесло на лес.
Я пытался, управляя натяжением строп, попасть на лесную поляну, но сильный боковой ветер сносил меня на макушки высокого сосняка.
Стремительно надвигалась земля, секунды оставались до посадки, под ногами мелькали разлапистые сверху сучья сосен, на полянке я успел заметить две девичьи фигурки в пестреньких платьях.
Я попытался смягчить удар о макушку сосны, по йоги скользнули в хвою, меня ударило о ствол, и очнулся я на кровати, на мягкой пуховой перине в крестьянской избе.
Стояла такая гнетущая тишина, что первой моей мыслью было, не оглох ли я?
В неширокое оконце, привычное для деревенских построек, падал яркий солнечный свет, пробиваясь сквозь занавеску и листву густого фикуса.
Я догадался, что это раннее утро. В окно были видны яблони, осыпанные яблоками.
Горница невелика, я в ней один. Два шага от изголовья кровати до окна, дощатая перегородка, сосновые бревна горят, как янтарь.
Я прислушался еще раз, надеясь уловить хоть какойнибудь звук, все еще опасаясь, не оглох ли? Тишина...
И вдруг мягкий удар по полу, мягкий и пружинистый.
Спрыгнула на пол кошка. Стало быть, не оглох.
Поглядел на себя. Руки поверх одеяла, попробовал шевельнуть ногой, не шевелится, боль пронзила до сердца...
Где-то за стеной скрипнула дверь, еще одна, легкие шаги, и в горницу вошла девушка. Ее глаза, черные, блестящие, как облитая росой черная смородина, встретились с моим взглядом, она улыбнулась, приложила палец к губам и села на стул возле кровати.
– Предупреждаю сразу! Разговаривать вам нельзя!
Врач запретил! А теперь сделайте мне знак глазами, – вы слышите меня?
Я на мгновение закрыл глаза.
– Вот видите, какая удача! Врач очень боялся за ваш слух. У вас сильное сотрясение мозга, и вы очень долго пробыли без сознания... Еще перелом ноги... Нога у вас в гипсе...
Деловитость и строгость милой незнакомки были прелестны.
– Меня зовут Варен, – продолжала она почему-то шепотом. – Вы у нас в доме! В селе есть больница, но и сказала, что буду ходить за вами лучше, чем в больнице... Отец никак не хочет вас отпускать, пока не поправитесь... И еще мне будет помогать моя сестренка, Машенька. Она школьница, а я в Москве учусь... Нам сказали, что зовут вас Никитой Алексеевичем, что фамилия ваша Дубровин. Командир части приезжал на машине забрать вас в госпиталь, но вы...
Варя на секунду запнулась, перед тем как произнести трудное слово.
– Врач сказал, что вы нетранспортабельны...
Мне хотелось узнать, в какой я деревне. Варя угадала мой вопрос.
– Это большое село, здесь центр колхоза "Заветы Ильича". Мой отец председатель колхоза, Иван Иванович Хренов... Маму зовут Марья Ефимовна.
Обстановка была обрисована исчерпывающе.
В то же утро я перезнакомился молча со всем семейством. Пока я был оставлен на попечение сестричек.
Вскоре приехала ко мне мать. Тогда она работала в Центральном Комитете партии.
До революции в селе... было имение барона фон Дёрвиза, обрусевшего немца, выходца из Восточной Пруссии, крупного капиталиста и ученого человека. Он по доброй воле и желанию своему передал большевистскому правительству все свое состояние, вплоть до вкладов в иностранные банки, и стал учителем...
Его замок, сооруженный в конце прошлого века, вычурный и тяжелый. В двадцатых годах там разместили колонию для беспризорных, а позже открыли санаторий для детей, больных костным туберкулезом.
Надобно сказать еще несколько слов о младшенькой, о Марьюшке. Мать моя забрала ее учиться в Москву, чтобы не тосковала по сестре, а быть может, и потому, что очень она пришлась ей по сердцу своим характером.
...Пришел ответ на мой запрос по поводу реляций барона. Из Центра мне посоветовали передать фон Рамфоринху, что переговоры о прекращении войны возможны, лишь когда ни одного солдата не останется на советской земле, когда правительство Гитлера будет отстранено и Германия обязуется восстановить разрушенное.
Барону не сиделось в Берлине, он приехал на фронт в канун наступления.
Я ему изложил ответ Центра, внутренне ликуя над ним и надо всеми, кто стоял за его спиной.
– Недурно! – сказал он. – Условие первое – ни одного солдата на советской земле. Это разумно. Германия восстанавливает причиненный ущерб. Это меня не касается. Назовем это репарациями. Их выплачивать будет немецкий народ, но ни я, ни мои коллеги... А вот третий пункт, относительно Гитлера и его партии, – это сложнее. И мне с моими друзьями нелегко вырвать власть у него из рук... Но что вместо Гитлера? Что и кто?
Если мы устраним Гитлера и наци, то на их место придут или коммунисты, или социалисты... А этого ни я, ни мои друзья допустить не можем... Это посягательство на наши интересы... Наци несут не только завоевательные функции: они и охраняют нас от рабочего движения... Можете это передать и...
Барон замолк. Взглянул на меня своими бесцветными глазками и чуть заметно усмехнулся.
– А впрочем, не надо торопиться... Я чуть было не сказал, что вы свободны от обязательств, мною на вас возложенных. А это бы означало, что вам в танковой группе делать нечего... Но не надо торопиться!
Полоса для главного удара была определена лишь в несколько километров.
На рассвете ударила артиллерия. На позиции Красной Армии обрушился огонь в несколько сот стволов на один километр прорыва. Затем весь воздушный флот группы армий "Центр", усиленный за счет группы армий "Юг"
и "Север", завис над позициями на восточном берегу Десны. Двинулись танки.
Танки первого эшелона рвались на минных полях, проваливались в рвы, за ними двинулся второй эшелон, и линия обороны была проткнута, как раскаленным шилом. В какой-то мере это было для барона оплата по векселю.
В узкий коридор устремились моторизованные войска, танки растеклись по тылам Красной Армии. Они рвались вперед, сокрушая и сжигая все на своем пути. Их фланги прикрывали эсэсовские части.
Три танковых корпуса, защищенные армейскими корпусами и эсэсовскими частями, устремились по направлению к Орлу, оседлав шоссейную дорогу.
Впереди гремели бомбовые удары, над танковыми колоннами висели истребители.
Генерал и его опергруппа двинулись за наступающими опять по бронированному коридору, как это было в Ромнах.
Стрелу на карте генерал начертил значительно жирнее, чем это получилось в бою. Сунулись на Путивль, и танковый корпус целиком вынужден был повернуть обратно, сузив полосу прорыва. Под Штеповкой были начисто уничтожены два немецких пехотных полка.
В первый день танки прошли километров сорок в глубину, заняли Севск.
Барон собирался уезжать, когда ему кто-то сказал, что впереди "населенный пункт с немецким имением".
Разведка установила, что имение это принадлежало барону фон Дервизу. Барон выразил желание осмотреть бывшую баронскую усадьбу. Оказывается, он слышал о немецком бароне, отдавшем свое состояние большевикам.
– Если он жив, мне любопытно было бы с ним встретиться, – сказал Рамфоринх. – Я вас попрошу быть у нас переводчиком, если он забыл свой родной язык в этом глухом и диком углу. Мне трудно понять психологию моего соотечественника...
...Следуя за опергруппой генерала, мы с бароном выехали в село ранним утром.
На въезде в село, на пригорке, с давних пор стояла ветряная мельница. Скорее всего, недосуг было ее разбирать.
На всхолмье, у ветряка, генерала поджидали командир корпуса и командир дивизии,
Село тянулось вдоль берега неширокой речушки и уходило на другой ее берег в гору. На горе поднимался своими шпилями из дубовой рощи замок Деовиза, виднелись арочные ворота в готическом стиле, жилые дома. Фермы стояли раньше вдоль берега. Не осталось ни одной животноводческой и хозяйственной постройки.
– Здесь выполнен приказ Сталина! – доложил командир дивизии. – Взорвана плотина и электростанция, сожжены все общественные постройки, в селе не осталось ни одного жителя. Замок пуст. В залах только детские кровати...
– А жаль, что не везде вот так же выполнен приказ Сталина! – с иронией произнес барон. – Долго им пришлось бы возрождать пустыню...
Генерал скосил глаза на барона, но увидел на его губах ироническую усмешку и промолчал. Потом он мне как-то заметил:
– Если бы был везде выполнен приказ Сталина, мы оказались бы в выжженной пустыне...
У ветряка вся эта живописная группа пережила неприятные минуты. В воздухе вдруг появилось несколько советских самолетов. Они обрушили удар на танковую колонну, движущуюся по дороге. Барон имел возможность увидеть, как немецкие танкисты шарахаются от советских самолетов.
Генералу, барону и его штабу пришлось залечь в мокрые от дождя траншеи и окопчики. По рации из командирского танка были вызваны истребители. Над селом загорелся воздушный бой.
Три советских истребителя схватились с восьмеркой "мессершмиттов".
Я лежал в окопчике рядом с бароном. Он следил за боем.
Три советских истребителя устроили умопомрачительную карусель для восьмерки "мессершмиттов". Через несколько секунд вспыхнули два немецких самолета, черные точки летчиков отделились от машин, раскрылись над ними парашюты.
Остались шесть против трех. Ни один из шестерки не мог зайти в хвост советскому самолету. И вот еще два из шестерки задымились и отвалили в сторону, четверка вышла из боя. Советские истребители прошлись над остатками колонны, поливая пулеметным огнем бронетранспортеры с пехотой, и ушли на восток.
– Откуда это? – спросил барон, глядя на генерала с нескрываемым удивлением. – Много ли у русских этих самолетов?
– Когда мы начинали, их почти не было, а теперь появляются все чаще и чаще... Я полагаю, что эти образцы вошли в серийное производство.
– Где? Украина в развалинах, мы под Москвой...
– Быть может, на Волге, а быть может, и еще дальше, в Сибири... – ответил генерал. – Мне довелось прочитать показания одного гражданского инженера. Он показал, что эвакуация промышленности на восток началась в первый же день нашего наступления.
– Я это знаю... Но когда же они успели? Вывезти оборудование в массовом масштабе и монтировать его заново, на это нужно годы! Я не могу поверить в такую мобильность советской промышленности... Это, должно быть, работа сибирских авиазаводов...
– Не знаю! – сухо ответил генерал. – Но если они появятся над Москвой, а к ним еще и тяжелые русские танки...
– Что же тогда случится? – спросил Рамфоринх.
Генерал не ответил.
Двери во все дома-нараспашку. До прибытия саперов никто не решался зайти ни в один дом.
В домах мин не обнаружили. Колодцы завалены землей.
За несколько часов фронт значительно отодвинулся.
Танки рвались вперед, торопясь оседлать шоссейную дорогу. Но генерал, памятуя о своих приключениях, позаботился о безопасности Рамфоринха. Пустая деревня страшила.
Между танками медленно проползла в гору штабная машина. Остановилась у ворот.
Генерал оставил в распоряжении Рамфоринха старшего офицера из опергруппы.
Барон вышел первым, за ним офицер, потом уже и я.
Над воротами вывеска: "Детский оздоровительный санаторий". Расчищенная дорожка, умощенная булыжником, вела к подъезду.
Командир саперной роты отрапортовал офицеру, что замок проверен, мин нет.
Барон медленно направился к замку.
В замке чистота. Больничная чистота. В комнатах и залах детские кроватки, на втором этаже классы, больные дети здесь ч учились.
Все оставлено, никто ничего не убирал. На стенах географические карты, в шкафах книги, в ботаническом кабинете в неприкосновенности остались незамысловатые коллекции насекомых и чучела лесных зверьков.
Барон задержался в учительской.
Просторный, полукруглый зал. Огромные окна открывали широкий обзор, из них видны парк, парадный въезд, кирпичный мост через речку, село, далекая пойма реки.
Барон остановился у окна. Подозвал меня.
– Фон Дервиз прекрасное выбрал место. Я здесь устроил бы себе охотничий замок. В лесах и на лугу запретил бы всякое появление двуногих, развел бы оленей, кабанов, лосей... Жизнь дается один раз! Каждый должен брать от нее все по своим возможностям...
Барон обернулся к офицеру:
– Вы сообщите по своей линии, что я беру это имение. Я в Берлине все устрою...
Барон обернулся ко мне. Улыбались его губы, глаза не улыбались.
– Вот видите, как все делается у людей дела! Через несколько дней я пришлю сюда рабочих, и замок приведут в надлежащий вид...
– Надеюсь, вы пригласите меня на первую вашу охоту?
– О, да! Обязательно! – ответил с усмешкой барон.
– Когда ждать приглашения?
Барон был готов к этому вопросу.
– Ну, скажем, на первый зимний снег!
Барон прошелся по залу.
– Никогда не надо откладывать хорошие вещи. Сейчас попрошу очистить этот зал и расставить столы для дружеского обеда. Я хочу отметить свое приобретение...
Барон прогулялся по парку, осмотрел все постройки.
Мы стояли у окна в зале, когда на горке, на дороге, поднимающейся из села к замку, появилась странная процессия.
Двигалась колонна подвод, запряженных лошадьми.
Эту процессию .можно было назвать большим обозом.
Десятка три подвод. На подводах дети.
– Что случилось? Что это за явление? – спросил барон, обращаясь к офицеру.
Офицер пожал плечами и пообещал немедленно справиться. Но я догадался и без его справки.
– Эго дети из санатория! – ответил я барону и взглядом задержал офицера. – Все понятно. Они слишком поздно эвакуировались. Танки перехватили все дороги, и они возвращаются назад, а с ними, быть может, и учителя, и врачи...
