Текст книги "Фантастические сказки"

Автор книги: Ф. Энсти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Факраш исчез, чтобы никогда не вернуться. По всем этим соображениям, Гораций решил, что молчание – единственная возможная для него политика, и хотя некоторые моралисты могут осудить его поведение, как недобросовестное и уличающее в недостатке истинного мужества, я осмеливаюсь усомниться, чтобы какой-либо читатель, самый независимый, прямолинейный и равнодушный к славе и к насмешкам, поступил иначе в том крайне щекотливом и трудном положении, в каком находился Вентимор.

Прошло несколько дней, в которых каждый рабочий час был полон для Горация восторгами творчества. Каждому человеку с душой художника является иногда – хотя, в большинстве случаев, слишком редко, – откровение собственного скрытого могущества, такого, на какое он не смел и надеяться. Теперь все годы ученичества и теоретизирования, которые он уже начинал считать потерянными, стали приносить золотые плоды. Он придумывал и чертил быстро и своеобразно, с полным сознанием своего мастерства в разрешении представлявшихся задач, и с таким упоительным наслаждением погружался в разработку как общего плана, так и деталей, что ему почти становилось страшно, не является ли он жертвой самообольщения.

Конечно, вечера он проводил у Фютвоев, открывая в Сильвии все новые в более восхитительные качества. Словом сказать, он был очень влюблен, очень счастлив и очень занят – три состояния, не так часто встречающиеся вместе.

Как он и предвидел, он в самом деле избавился от Факраша, который, очевидно, был слишком поглощен разыскиванием Сулеймана, чтобы думать о чем-нибудь другом. Да и не было оснований, почему бы ему не продолжать своих поисков в течение жизни одного или двух поколений, так как могло потребоваться не меньше времени для убеждения его в том, что этого могущественного монарха уже нет на престоле.

“Было бы так грубо, если бы я это сказал ему, – думал Гораций, – когда он был так озабочен пересмотром своего дела. И это дает цель жизни бедному старикашке да и удерживает его от вмешательства в мои дела. Оно и лучше для нас обоих.”

Маленький званый обед Горация уже откладывался два раза, пока им не начал овладевать суеверный страх, что он никогда не состоится; но, наконец, профессора заставили окончательно назначить определенный день.

Накануне этого дня, после завтрака, Гораций призвал свою хозяйку для совещания насчет обеда.

– Пожалуйста, ничего замысловатого, г-жа Рапкин, – сказал Гораций, который хотя и желал бы устроить для Сильвии настоящий пир из самых тонких блюд, однако должен был считаться с предрассудками ее отца. – Совершенно простой обед, безукоризненно приготовленный и красиво сервированный, – то, что вы так прекрасно умеете делать.

– Я полагаю, сударь, вы потребуете Рапкина для услуг?

Так как бывший буфетчик при подобных обстоятельствах впадал в трансы, во время которых мог только улыбаться и кланяться с безмолвной учтивостью, роняя соусники и тарелки, то Гораций ответил, что он имеет в виду другого, чтобы не затруднять г-на Рапкина; по жена выразила такое доверие к способностям своего мужа выйти изо всяких затруднений, что Вентимор оставил этот вопрос открытым и предоставил ей взять лишнего помощника, если она найдет это нужным.

– Какой же суп вы дадите нам? – спросил он г-жу Рапкин, которая стояла перед ним совершенно бесстрашно, ожидая его распоряжений.

После долгой душевной борьбы она нехотя предложила мясной бульон, что Гораций нашел слишком простым; он отклонил его в пользу супа.

– Ну, потом – рыба, – продолжал он. – Как относительно рыбы?

Г– жа Рапкин несколько секунд рылась в недрах своей кулинарной памяти и, наконец, извлекла оттуда то, что она назвала «вкусной жареной камбалой». Гораций и слышать не хотел о камбале и настаивал на том, чтобы сварить лососину. Она предложила корюшку, которой он, по счастливому наитию, противопоставил палтуса под соусом из омаров. Однако соус представлял для нее непреодолимые трудности, и она предложила компромисс в виде трески, на что он, наконец, согласился, так как на эту рыбу профессор вряд ли мог посмотреть, как на проявление тщеславия.

Очередь дошла до менее трудных вопросов: быть или не быть закуске, жарить ли мясо или птицу.

– Что теперь есть по сезону? – спросил Гораций. – Вот посмотрим… – и при этом выглянул из окна, как будто ища указаний на улице…

– Верблюды, ей-же Богу! – воскликнул он вдруг.

– Верблюды, г. Вентимор? – повторила г-жа Рапкин, совершенно обалдев, потом вспомнив, что он имеет склонность к неуместным шуткам, она снисходительно кашлянула.

– Пусть я умру, если это не верблюды! – сказал Гораций. – А вы как думаете, г-жа Рапкин?

Из слабого тумана, который висел над дальней частью площади, выдвигался караван высоких серых животных с длинными, изящно изогнутыми шеями и жеманной походкой. Даже г-жа Рапкин не могла не признать в них верблюдов.

– Какого черта нужно каравану верблюдов на Викентьевой площади?! – сказал Гораций с внезапным испугом, в котором не мог себе дать отчета.

– Скорее всего, это из цирка Барнума, сударь, – говорила хозяйка. – Я слышала, что в этом году опять будут представления в Олимпии.

– Ну, конечно! – воскликнул Гораций с явным облегчением. – Здесь им по пути от Доков… по крайней мере, все в ту же сторону. Или же, вероятно, на той дороге ремонт. Значит… они повернут налево, за угол. Посмотрите, при них арабские погонщики. Удивительно, как эти люди правят ими!

– Мне кажется, сударь, – сказала г-жа Рапкин, – что они идут к нам; они как будто останавливаются у подъезда.

– Не говорите такой дьявольской… Прошу прощения, г-жа Рапкин, но почему же?… Господи, верблюды Барнума и Белея должны свернуть с дороги, чтобы зайти ко м н е? Ведь, знаете, это смешно! – сказал Гораций в бешенстве.

– Это, может быть, и смешно, сударь, – возразила она, – но они все легли на землю против нашей двери, как видите, и их негры делают вам знаки, чтобы вы вышли поговорить с ними.

Так оно и было. Один за другим верблюды – очевидно, самые чистокровные – подогнули ноги, точно складные скамейки, и улеглись в ряд по знаку своих вожатых, которые теперь обратились с глубокими поклонами к окну, где стоял Вентимор.

– Кажется, мне лучше сойти вниз и узнать, что им нужно, – сказал он с несколько болезненной улыбкой. – Может быть, они не нашли дороги к Олимпии…

«Хочу только надеяться, что здесь не заметан Факраш, – думал он, спускаясь по лестнице. – Но он явился бы сам… во всяком случае, не стал бы посылать мне вестей на таком количестве верблюдов!»

Как только Вентимор появился па пороге, все проводники бросились ниц, своими плоскими черными носами уткнувшись прямо в камни.

– Ради Бога, встаньте! – сказал Гораций сердито. – Это не Гаммерсмит. Поверните налево, к Вокзальному Мосту, и спросите полицейского, где ближайший путь к Олимпии.

– Не гневайся на рабов твоих! – сказал главный погонщик на превосходном английском языке. – Мы здесь по повелению Факраша-эль-Аамаша, нашего господина, которому мы обязаны повиноваться. Мы привезли тебе все это в дар.

– Привет вашему господину, – сказал Гораций сквозь зубы, – и скажите ему, что лондонскому архитектору верблюды не могут пригодиться. Скажите, что я весьма благодарен, но принужден отказаться от них.

– О, высокородный господин, – объяснил погонщик, – верблюды не дар, но они навьючены дарами. Так как мы не смеем ослушаться приказа нашего господина, то дозволь внести в твое жилище эти ничтожные знаки его благоволения и отбыть с миром.

Гораций и не заметил, что на всех верблюдах были тяжелые вьюки, теперь снимаемые погонщиками.

– О, если это необходимо! – сказал он не слишком-то любезно. – Только, пожалуйста, поторопитесь: вот уже собирается толпа, и я не хочу, чтобы сюда пришла полиция.

Он вернулся в комнаты, где застал г-жу Рапкин, остолбеневшую от изумления.

– Все… все в порядке, – сказал он. – Я забыл… Это только несколько восточных вещей оттуда же, откуда и медный кувшин, знаете. Они присланы мне… на осмотр.

– Уж как-то чудно посылать товары на дом на верблюдах, сударь, не правда ли? – сказала г-жа Рапкин.

– Вовсе не чудно, – сказал Гораций. – Это очень предприимчивая фирма, которая придумала такой способ рекламы.

Один за другим, вереницей, входили смуглолицые погонщики; каждый складывал свой груз на пол с каким-то гортанным восклицанием и удалялся, пятясь, пока гостиная не была завалена горами мешков, тюков и ящиков, после чего явился главный погонщик и сообщил, что по числу подарки уже все.

«Интересно знать, сколько ждет себе на чай этот парень, – думал Гораций, – одного золотого как-то мало, но это все, что я могу. Попробую дать».

Но надсмотрщик отказался от всякого вознаграждения с благодарным достоинством. Когда же Гораций проводил его до ворот, то застал у ограды полицейского.

– Знаете, это не годится, – говорил полицейский. – Верблюды загородили всю улицу… Пусть проходят, а то я обязан…

– Да ладно уж, служивый, – сказал Горации, всовывая ему в руку тот золотой, от которого отказался погонщик, – они сейчас двинутся дальше. Они привезли мне несколько подарков от… от одного приятеля с Востока.

Тем временем проводники влезли на ставших на колени верблюдов, которые затем поднялись вместе с ними, двинулись по площади и, колыхаясь на ходу, скоро оставили за собой толпу, которая тупо таращилась на караван, пока верблюд за верблюдом исчезли в тумане.

– Я бы рад иметь таких знакомых, – сказал полицейский. – Ваш приятель, видно, из тороватых, не так ли?

– Очень! – сказал Гораций с яростью и вернулся к себе в комнату, откуда г-жа Рапкин уже ушла.

Его руки тряслись, но не от радости, когда он развязывал мешки и тюки и открывал ящики чужеземного вида, при взгляде на содержимое которых у него занялся дух.

В тюках оказались ковры и ткани, которые он определил по внешнему виду, как баснословно древние и выше всякой цены; в мешках заключались золотые кувшины и посуда чужеземной работы и невероятных размеров, ящики были полны драгоценных камней: нитей молочно-розоватого жемчуга величиной со среднюю луковицу, ниток нешлифованных рубинов и изумрудов, самые мелкие из которых едва поместились бы в обыкновенную коробку для воротников; и бриллиантов, грубо ограненных и отшлифованных, каждый величиной с кокосовый орех, в центре которых искрилось прозрачное призматическое сияние.

По самому скромному счету общая стоимость этих подарков едва ли могла быть меньше нескольких сот миллионов; по всей вероятности, никогда, во всей истории мира, ни одна сокровищница не содержала в себе таких богатств.

Было бы трудно для каждого, кто увидал бы себя внезапно обладателем такого громадного, неисчислимого богатства, сделать какое-либо замечание, вполне достойное такого случая, но, конечно, ни одно из них не оказалось бы таким неподходящим и действительно неуместным, как восклицание Горация, которое, хотя и было глубоко прочувствованно, но заключалось только в единственном слове: «О, черт!»

7. БЛАГОДАРНОСТЬ – ЯРКОЕ ПРЕДВКУШЕНИЕ ГРЯДУЩИХ БЛАГ

Большинство людей, увидав себя внезапно обладателями такого огромного богатства, испытали бы некоторую радость. Вентимор же, как мы видели, попросту вышел из себя от злости. И хотя такое его состояние может поразить читателя, как непонятное и абсолютно бессмысленное, однако наш герой был более прав, чем это может показаться на первый взгляд.

Несомненно, что с деньгами, которых стоили эти сокровища, он был бы в состоянии перевернуть денежные рынки Европы и Америки, повергнуть общество к своим ногам, создавать и разрушать царства – словом, властвовать над всем миром.

– Но все же, – сказал себе Гораций со стоном, – мне вовсе не хочется переворачивать мир вверх дном, ворочать денежным рынком. Хочу ли я, чтобы самые важные лица в Лондоне низкопоклонничали передо мной, стараясь от меня чего-нибудь добиться? Так как я бы превосходно знал, что все почести воздаются мне не за мои личные заслуги, то я едва ли мог бы считать себя польщенным. И зачем мне созидать царства? Единственное, что я умею и люблю, это – созидать дома. Потом, можно ли думать, что я лучше сумел бы властвовать над миром, чем все те, кто уже пробовал? Сомневаюсь.

Он припомнил всех миллионеров, о которых читывал или слыхивал; кажется, никому из них богатство не принесло радости. Большинство из них очень страдало от расстройства пищеварения. Часто они бывали подавлены заботами и ответственностью своего положения; единственными людьми, которые никогда не могли добиться от них аудиенции, были их друзья; вся их жизнь проходила при ярком свете газетных разоблачений, и каждая почта приносила им сотни писем с просьбами и несколько – с угрозами; их детям грозила постоянная опасность от похитителей, а сами они, не зная покоя в жизни, не могли быть уверены, что не будет потревожен даже их прах. Расточали они или сберегали богатство, на них все равно смотрели враждебно, и какой бы капитал они после себя ни оставили, они могли быть вполне уверены, что через несколько поколений он будет совершенно растрачен.

– А самый крупный миллионер на земле, – заключил Гораций, – бедняк в сравнении со мной?!

Но тут было и другое соображение: как ему обратить в деньги свое имущество? Он достаточно знал толк в драгоценных камнях, чтобы понимать, что рубин, например, цвета «чистой голубиной крови» и величиной с дыню – такими были большинство из этих рубинов – будет стоить, если его даже раздробить, значительно больше миллиона, но кто купит его?

Представляю себе, размышлял он со злостью, что я захожу к какому-нибудь ювелиру у Хаттопского Сада с полудюжиной камешков в саквояже. Если он поверит, что они настоящие, то, конечно, с ним случится припадок; вероятнее же всего, он подумает, что я изобрел какой-нибудь фокус для их фабрикации и был настолько глуп, что перестарался относительно величины. Как бы то ни было, он захотел бы узнать, каким образом они попали в мои руки; ну, а что мог бы я сказать? Что они составляют часть подарочка, сделанного мне каким-то джинном в благодарность за освобождение из медного кувшина, в котором он просидел около трех тысяч лет! Как ни взглянешь, все неубедительно. Кажется, попятно, что он мог бы ответить. И каким бы я оказался ослом! Затем, положим, что история попадет в газеты!

Попадет в газеты? Да, конечно, и непременно. Как будто возможно в наши дни молодому, доселе безработному архитектору вдруг окружить себя чудесными коврами, золотой посудой, гигантскими драгоценными камнями, не привлекая внимания какого-нибудь предприимчивого репортера. Его будут интервьюировать; любопытная история о приобретении им богатства обойдет все газеты, он станет предметом недоверия, подозрений в насмешек. В своем воображении он уже видит заголовки на газетных листах:

БИЛЛИОНЫ ИЗ КУВШИНА

ИЗУМИТЕЛЬНЫЕ АРАБЕСКИ АРХИТЕКТОРА.

ОН ГОВОРИТ, ЧТО В КУВШИНЕ СИДЕЛ ДЖИНН.

СЕНСАЦИОННАЯ ИСТОРИЯ.

ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ПОДРОБНОСТИ.

И так фраза за фразой… Он заскрежетал зубами при одной мысли об этом. Потом слухи дойдут до Сильвии, и что подумает она? Конечно, ее, как и всякую благомыслящую девушку, оттолкнет мысль, что ее жених в тайных сношениях со сверхъестественным существом. А ее отец и мать позволят ей выйти за человека, хотя богатого, но получившего богатство из такого подозрительного источника? Никто но будет верить, что он не вступал ни в какой подлый торг, прежде чем согласиться выпустить пленного духа на свободу, – тогда как он действовал в полном неведении и настойчиво отклонял всякое вознаграждение, когда понял, что именно он сделал!

Нет, уж слишком. Стараясь по мере сил отдать справедливость благодарности и щедрости джинна, он не мог избавиться от горького чувства при мысли об абсолютном отсутствии сообразительности, проявленном в таком обременении его дарами, столь бесполезными и компрометирующими. Никакой джинн, как бы он ни был стар и чужд теперешнему свету, по имеет права быть таким дураком!

Тут из– за наваленных мешков и тюков, заполнивших всю комнату, выглянула физиономия г-жи Рапкин.

– Я хотела спросить вас, сударь, когда еще не привозили этих товаров, – начала она с неодобрительным сухим покашливанием, – что вам угодно на завтра для закуски? Я думала, если бы найти сладкое мясо по подходящей це…

Горацию, окруженному теперь несметными сокровищами, вопрос о сладком мясе показался нелепым, переход к нему был слишком резок.

– Я не могу теперь заниматься этим, г-жа Рапкин, – сказал он, – мы решим это завтра. Я слишком занят.

– Я думаю, большая часть этих вещей будет отправлена назад, если они присланы только для осмотра?

Если бы он только знал, куда и как отослать их!

– Не… знаю, – сказал он, – возможно, что я их оставлю.

– Ну, уж купите ли, нет ли, ну а я так не взяла бы их и в подарок, потому что они так грязны и вонючи. Кому они нужны? Да и двинуться тут нельзя: все завалили. Скажу-ка я Рапкнну, чтоб стащил их на чердак, прочь с дороги.

– Нет, – сказал Гораций резко, больше всего боясь, как бы Рапкин не открыл истинную сущность его сокровищ. – Не трогайте их, ни вы, ни он. Оставьте все так, как есть, понимаете?

– Как вам угодно, г. Вентимор; только, если их нельзя трогать, то не знаю, как вы посадите своих друзей за обед завтра. Вот и все.

В самом деле, принимая в соображение, что стол, каждый пригодный стул и даже пол были завалены драгоценностями и что Гораций сам едва протискивался между воротами, следовало признать, что гостям будет тесновато.

– Как-нибудь устроюсь, – сказал он с оптимизмом, от которого был очень далек. – Что-нибудь придумаю, предоставьте это мне.

Уходя в контору, он принял все предосторожности, чтобы пресечь любопытные поползновения хозяйки, он запер гостиную, ключ унес с собой; однако в то утро дело у него пошло уже совсем иначе, чем прежде, когда он с легким сердцем и полный надежд сидел за чертежным столом на Большой Монастырской. Теперь он не мог сосредоточиться: и пыл, и вдохновение покинули его. В припадке раздражения он отшвырнул циркули и оттолкнул от себя блюдца с акварельными красками и китайской тушью.

– Толку не будет! – воскликнул он громко. – Я чувствую себя сегодня совершенным болваном. Я не в состоянии прилично начертить и собачьей конуры!

При последних словах он ясно почувствовал чье-то присутствие в комнате и, оглянувшись, увидел джинна Факраша. Тот улыбался ему ласковее прежнего, спокойно ожидая теплого привета благодарности, так что Гораций несколько устыдился своей неспособности отнестись к нему именно так.

«Он положительно добрый старик, – подумал он с упреком самому себе. – Он хочет мне добра, а с моей стороны свинство – так мало радоваться свиданию с ним. И все-таки черт бы взял все это! Я не согласен, чтобы он, точно кролик, вскакивал ко мне в контору, как только вздумает».

– Мир тебе! – сказал Факраш. – Умерь смущение твоего сердца и поделись со мной твоей печалью.

– О, ничего особенного, благодарю вас, – сказал Гораций, чувствуя себя окончательно смущенным. – Я стал на мертвую точку в работе, и это раздосадовало меня немного, вот и все.

– Так, значит, ты еще не получил даров, которые я приказал сложить в твоем жилище?

– Ах, конечно, получил! – ответил Гораций. – И я… я прямо не знаю, как благодарить вас за них.

– Несколько пустячных подарков, – ответил джинн, – никак не соответствующих твоему достоинству… Но пока я ничего лучшего не мог дать тебе.

– Почтеннейший, они просто подавляют меня своим великолепием! Они неоценимы и… и я не представляю себе, что я буду делать с таким избытком.

– Избыток хороших вещей – это хорошо, – был поучительный ответ джинна.

– Только не в данном случае. Я… я вполне ценю вашу доброту и щедрость, но, право, как я уже вам говорил, я не могу принять такой награды.

Факраш слегка нахмурил брови.

– Как же ты говоришь, что не можешь, когда эти вещи уже в твоем владении?

– Я знаю, – сказал Гораций. – Но… вы не обидитесь, если я буду говорить совершенно откровенно?

– Разве ты для меня не то же, что сын, и могу ли я гневаться на слова твои?

– Хорошо, – сказал Гораций, загораясь надеждой. – Итак, по чести, я очень бы хотел… если только вы ничего не имеете против… чтобы все вы это взяли назад.

– Что? Не просишь ли ты, чтобы я, Факраш-эль-Аамаш, согласился взять обратно дары мои? Не значит ли это, что они имеют столь малую цену в твоих глазах?

– Они слишком драгоценны. Если бы я взял подобное вознаграждение за… за совсем простую услугу, я бы перестал себя уважать.

– Так умный человек не рассуждает, – холодно сказал джинн.

– Если вы считаете меня дураком, я тут ничего не могу сделать. Во всяком случае, я – не неблагодарный дурак. Но я чувствую совершенно ясно, что не могу оставлять у себя ваших подарков.

– Значит, ты хочешь, чтобы я нарушил мою клятву вознаградить тебя по заслугам за твое доброе дело?

– Но вы ведь уже наградили меня, – сказал Гораций, – тем, что заставили богатого купца пригласить меня строить ему жилище. И… простите мою откровенность, если вы действительно хотите мне счастья (в чем я уверен), вы избавите меня от этих драгоценностей и товаров, потому что, говоря искренне, они не сделают меня счастливым. Наоборот, они причиняют мне крайние неудобства.

– В старину, – сказал Факраш, – все люди стремились к богатству; никакое количество сокровищ не могло удовлетворить их желаний. Значит, иметь богатство считается недостойным в глазах смертных, и ты находишь его тяжелым бременем! Объясни, в чем дело?

Горацию показалось неделикатным высказать истинные причины.

– Я не могу отвечать за других людей, – сказал он. – Знаю только то, что я не привык быть богатым, мне бы лучше разбогатеть постепенно, так, чтобы сознавать, что я всем обязан – насколько возможно – моим собственным трудам. Потому что – нечего мне и говорить вам, г. Факраш, – само по себе богатство не приносит людям счастья. Вы должны были заметить, что оно может… ну, даже навлекать на них затруднения и неприятности…

«Я говорю избитые, прописные истины, – думал он, – по пусть это будет и нахальство, – лишь бы достичь цели!»

Факраш был глубоко взволнован.

– О, юноша дивной умеренности! – воскликнул он. – Твои чувства не менее возвышенны, чем чувства самого Великого Сулеймана (мир ему!). Хотя даже и он не вполне презирает сокровища, ибо имеет золото, и слоновую кость, и драгоценные камни в изобилии. Да и я до сих пор еще не встречал человеческого существа, способного отвергнуть их, когда их предлагают. Но раз ты утверждаешь – и, как видно, искренне, – что мои ничтожные и негодные дары не улучшат твоего благосостояния, и раз я хочу тебе добра, а не зла, то будет так, как ты хочешь. Потому что превосходно сказано: «Ценность дара зависит не от него самого и не от дающего, а единственно от принимающего».

Гораций едва мог поверить, что он действительно победил.

– Чрезвычайно мило с вашей стороны, – сказал он, – вы отнеслись к этому так хорошо. И если бы вы смогли заставить тот караван зайти за ними как можно скорее, это было бы для меня большим облегчением. Я хочу сказать… а… а дело в том, что я жду нескольких друзей обедать ко мне завтра, и так как у меня и вообще тесновато, то мне трудно будет принять их, ничего не убравши.

– Это всего легче, – ответил Факраш, – и потому не бойся, что когда наступит время, ты не будешь в состоянии принять своих друзей надлежащим образом. А что касается каравана, он двинется немедленно.

– Ах, Господи, ведь я забыл вот что, – сказал Гораций, – я запер на замок дверь той комнаты, где находятся ваши подарки, они не будут в состоянии войти без ключа.

– Для слуг джиннов не существует ни затворов, ни заграждений. Они войдут туда и возьмут все, что принесли тебе, раз таково твое желание.

– Вот уж спасибо, – сказал Горации. – Но вы, конечно, понимаете, что я вам нисколько не меньше благодарен, чем если бы я оставил вещи у себя? Видите ли, я хочу посвятить все свое время и энергию окончанию чертежей для этого здания, которым, – прибавил он ласково, – я никогда не мог бы заняться, если бы не ваша помощь.

– Когда я пришел, – сказал Факраш, – я слышал твои жалобы на трудности работы. В чем же они состоят?

– О, – сказал Горации – немножко мудрено угодить всем, кто здесь заинтересован, и в том числе самому себе. Я хочу создать нечто такое, чем бы я мог гордиться и что мне дало бы известность. Это большой дом, и дела с ним будет много, но я с ним отлично управлюсь.

– Да, это большое предприятие, – заметил джинн после нескольких вопросов, которые никак нельзя было назвать глупыми, и ответов на них. – Но будь уверен, что все это кончится для тебя самым благоприятным образом, и ты заслужишь большую славу. А теперь, – сказал он в заключение, – я должен тебя покинуть, потому что еще не имею никаких верных вестей о Сулеймане.

– О, я не буду задерживать вас, – сказал Гораций, который уже несколько минут был как на иголках, боясь, как бы Бивор не вернулся и не застал бы у него таинственного гостя.

– Видите, – прибавил он наставительно, – пока вы будете пренебрегать своими, гораздо более важными делами из-за моих, едва ли ваши поиски подвинутся вперед, не так ли?

– Как превосходно сказано! – ответил джинн. – Время, потраченное на добрые дела, нельзя назвать потерянным!

– Да, это, конечно, очень хорошо, – сказал Гораций, чувствуя, что надо противопоставить этому изречению что-нибудь, хотя бы изобретения. – Но у нас также есть поговорка… как это? Ах, припоминаю: «Бывает, что ласка оказывается более неприятной, чем обида».

– Чудесно был одарен тот, кто придумал это изречение! – воскликнул Факраш.

– Я думаю, – сказал Гораций, – он понял это из собственного опыта! Кстати, куда же вы думаете направиться… я хотел сказать, где искать Сулеймана?

– Я намерен отправиться в Ниневию и там разузнать.

– Отлично, – сказал Гораций с искренним одобрением, так как надеялся, что это путешествие займет время. – Чудесный город – Ниневия, судя по всему, что я о нем слышал, хотя, пожалуй, не вполне то, что было раньше. Потом есть еще Вавилон… вы бы могли побывать и там. А если и там ничего не слышно, почему не слетать в Центральную Африку и не обыскать ее хорошенько? Или в Южную Америку: жалко ведь упускать шансы. Вы еще не бывали в Южной Америке?

– Я даже и не слыхивал о таком крае; и как бы попал туда Сулейман?

– Извините, я не сказал, что он там. Я хотел только выразить что он может быть там, как и во всяком другом месте. Но если вы собираетесь отправиться сначала в Ниневию, то лучше не теряйте времени, потому что добраться туда, кажется, не очень легко… хотя, впрочем, для вас и не особенно трудно.

– Я не посетую, – сказал Факраш, – хотя искать пришлось бы долго, потому что в странствии есть пять преимуществ…

– Знаю, – прервал Гораций. – Поэтому не задерживайтесь теперь, чтобы описывать их. Мне уже хотелось бы, чтобы вы двинулись в путь, и, пожалуйста, не прерывайте ваших поисков из-за меня, потому что, благодаря вам, я отныне великолепно устроюсь сам… если вы будете так добры и велите убрать вещи.

– Твое жилище не будет ими завалено ни на час дольше, – сказал джинн. – О рассудительный человек, для которого богатство не имеет значения! Узнай, что я никогда не встречал смертного, который бы мне так нравился, как ты. Больше того: будь уверен, что такое величие души, как твое, не останется без воздаяния.

– Сколько раз должен я вам говорить, – сказал Гораций, вспыхивая от нетерпения, – что я уже более чем вознагражден? Ну, мой добрый, благородный, старый друг, – прибавил он с чувством, которое было не вполне притворным, – пришло время нам расстаться… навсегда. Позвольте мне думать, что вы вновь посещаете милые вам места, проникаете в уголки земного шара (ибо знаете вы это или нет, но земля наша есть шар), до сих пор еще вам неизвестные, отдыхаете умом в странствиях и в изучении рода человеческого и никогда, никогда, ни на минуту не теряете из вида свою главную цель: свидание и примирение с Сулейманом (мир ему!). Вот величайшее, единственное благо, которое вы можете мне дать. Прощайте же и счастливого пути!

– Пусть Аллах никогда не лишит твоих друзей твоего присутствия, – ответил в свою очередь джинн, который был явно тронут этой речью, – ибо воистину ты – наилучший из юношей!

И, отступив назад, в камин, он исчез в одно мгновение.

Вентимор упал в свое кресло со вздохом облегчения. Он уже начинал бояться, что джинн никогда не уберется, но вот его нет… и слава Богу!

Ему было немного стыдно за свою радость: ведь Факраш был, по-своему, очень добрый старик, только он всегда все делал через меру, просто у него не было чувства меры. «Ведь если бы, – думал Гораций, – кто-нибудь выразил желание иметь канарейку в клетке, то такой старый джинн принес бы ему целые стаи грифов в клетке, вдесятеро большей, чем «Хрустальный Дворец». Все-таки теперь-то он понял, что ничего я не могу от него брать, и не обиделся, так что все устроилось. Теперь я могу сесть за дело и кончить эти планы в мире и спокойствии.

Не успел он начать, как услыхал в соседней комнате шаги, которые возвестили ему, что Бивор наконец вернулся. Его ждали домой день или два том, назад, и хорошо, что он случайно запоздал, так думал Вентимор, входя к нему, чтобы рассказать о неожиданном счастливом событии, которое с ним произошло с тех пор, как они не виделись. Не нужно и говорить, что, рассказывая, он воздержался от всякого упоминания о медном кувшине или о джинне, как о несущественных подробностях.

Поздравления Бивора стали очень сердечными, как только он понял, что это не шутка.

– Ну, друже, – сказал он, – я так рад! Знаете, в самом деле рад. Подумать только, как вам сразу повезло! И вы даже не знаете, от кого этот Вакербас услыхал о вас… Просто случайно увидел карточку на двери и вошел, я думаю. Я так полагаю, что не будь я случайно в отлучке… и ради каких-то жалких двухтысячных домишек… Ах, я не завидую вашей удаче, хотя уж, право… А этого стоило подождать: вы скоро затмите меня совершенно, если только не изгадите дела… То есть я хочу сказать, товарищ, если вы не станете предлагать вашему купчине готический замок, когда ему хочется Коринфского портика и кучи зеркальных окон. Вот какой вам грозит подводный камень. Нечего обижаться на меня за маленькое предостережение!

– Нисколько, – сказал Вентимор, – только я не стану предлагать ни готического замка, ни зеркальных окошек. Смею думать, что он будет доволен моим проектом.

– Будем надеяться, – сказал Бивор. – Если вам встретится какое-либо затруднение, – прибавил он с оттенком покровительства, – так приходите ко мне.

– Благодарю вас, – сказал Гораций, – я так и сделаю. Но пока подвигаюсь немного.

– Мне все-таки хотелось бы взглянуть, что вы там сделали. Я мог бы дать вам то или иное маленькое указание.