355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эй. Джи. Рич » Рука, кормящая тебя » Текст книги (страница 15)
Рука, кормящая тебя
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:32

Текст книги "Рука, кормящая тебя"


Автор книги: Эй. Джи. Рич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Только не здесь, – сказал державший меня полицейский.

Медики уложили Билли на носилки, но подождали, пока первым не вынесут раненого полицейского. Он был без сознания, но жив.

Несмотря на всю суету, творившуюся вокруг, у меня было странное ощущение, что все происходит в замедленной съемке. Я подняла голову. Со двора были видны соседние жилые дома, а из окон домов хорошо просматривался весь двор. Окна были открыты, жильцы наблюдали, что происходит, и фотографировали нас на смартфоны.

Около дюжины полицейских окружили меня – предполагаемую преступницу и убийцу – плотным кольцом и повели прочь со двора. Когда мы проходили мимо тела убитого полицейского, меня заставили остановиться и посмотреть на него. Меня вырвало. Билли была права. Смерть этого человека – на моей совести.

Когда мы вышли на улицу, мне показалось, что я попала в сцену из какой-то криминальной драмы. В небе над нами висело несколько вертолетов, перекрестные лучи их прожекторов высвечивали здание приюта. Меня усадили в машину, и один из полицейских зачитал мне мои права.

Целый конвой полицейских машин сопроводил меня в участок. Меня сразу же отвели в комнату для допросов и пристегнули наручниками к столу.

Как и всякий ни в чем не повинный честный гражданин, я не сомневалась, что полиция во всем разберется и снимет с меня обвинения. И все же в душе поселился страх. А если нет?

Если второй полицейский умрет, у меня не будет свидетелей. Но даже если он выживет и даст показания, где гарантия, что он сам успел разобраться, что происходит? Оставалось лишь слово Билли против моего слова, причем Билли была пострадавшей – с пулей в ноге.

* * *

Полицейские думали, что я убила их товарища. Возможно, в каком-то смысле я действительно его убила. У меня была возможность прикончить Билли и ее собак, но я этой возможностью не воспользовалась. У меня все чесалось. Я прямо чувствовала, как на спине и груди высыпают мокнущие волдыри. Мне было трудно дышать. Я знала, что сильное волнение и страх могут дать абсолютно любые соматические проявления. Мне хотелось, чтобы в комнату кто-то зашел, и в то же время я очень этого боялась. Я ерзала на стуле, пытаясь почесать спину. И мне страшно хотелось в туалет.

Я перестала смотреть на часы после первого часа томительного ожидания. За мной наверняка наблюдали сквозь зеркальное стекло, но терпеть больше не было сил. Придется сделать лужу прямо на полу в комнате для допросов. Свободной рукой я кое-как спустила джинсы. Если те, кто за мной наблюдает, ждут представления, будет им представление.

Стараясь держаться так, чтобы стол закрывал меня от наблюдателей – насколько это вообще было возможно, – я присела на корточки. Но я слишком долго терпела – мочевой пузырь словно заклинило. Я очень надеялась, что никто не войдет в комнату прямо сейчас. Хотя, может быть, кто-то сейчас от души веселится в соседней комнате за стеклом.

Под столом, к которому меня приковали наручниками, растеклась огромная лужа, и несколько струек вытекло из-под стула. Мне пришлось убедиться, что стянуть джинсы одной рукой намного проще, чем надеть их обратно. А застегнуть молнию – вообще невозможно. Разумеется, я не могла не подумать о том, что собакам, посаженным в клетку, точно так же приходится пачкать свое пространство.

В комнату вошли два следователя, одетых в штатское. Один держал в руках папку, второй зажимал нос.

– Какого хрена ты здесь устроила?

– Когда мне дадут позвонить? У меня есть право на один звонок.

Следователь, зажимавший нос, стукнул кулаком в дверь:

– Принесите бумажные полотенца.

Когда их принесли, он швырнул мне рулон и велел вытереть лужу.

– Я в наручниках.

– Со штанами ты как-то справилась.

Я не стала ничего вытирать.

– У меня есть право на один телефонный – звонок.

Следователь с папкой в руках спросил:

– Вы знаете человека по имени Джимми – Гордон?

– Я хочу воспользоваться своим правом на один телефонный звонок.

Он попытался еще раз: сунул мне под нос фотографию места преступления – моей спальни.

– Дайте мне позвонить.

– Ты убила полицейского. На твоем месте я бы уже начал оказывать помощь следствию, – сказал тот, кто просил принести полотенца.

– Я буду давать показания только в присутствии адвоката.

Я понимала, что эти двое пытались вести допрос по устаревшей методике Джона Рейда, о которой нам рассказывали в колледже на первом курсе. В ходе допроса полицейский внимательно наблюдает за подозреваемым, чтобы понять, не проявляет ли тот признаки беспокойства: сложенные на груди руки, бегающий взгляд, покачивание ногой, частые прикосновения к волосам. Они делают вид, что ничего страшного не случилось: да ладно, поссорилась с парнем, подумаешь, большое дело. Но по иронии судьбы, как потом выяснилось, дело, на котором Джон Рейд сделал себе имя, было закрыто в связи с самооговором.

Один из следователей сделал знак в сторону окошка, мол, давайте сюда телефон, потом подошел к двери, открыл ее, и ему передали телефон – обычный стационарный аппарат. Он подключил его к розетке в стене и поставил на стол передо мной.

– Звонки только по городу.

Я набрала номер Стивена.

– Слава богу, – проговорил он с явным облегчением в голосе. – А я не ложусь, жду тебя. Между прочим, волнуюсь.

– Разговор может прослушиваться.

– Билли с тобой?

– Билли в больнице. Я в полицейском участке в Восточном Гарлеме.

– Скажи, что с тобой все в порядке.

– Я сижу в комнате для допросов, прикованная наручниками к столу.

– Хорошая шутка.

– Я теперь многое поняла. За сегодняшний день я узнала больше, чем за последние полгода. Мне еще не предъявлены обвинения, но, как я понимаю, меня арестовали по подозрению в убийстве полицейского.

– Не говори им ничего, пока я не приеду.

Прежде чем повесить трубку, я попросила Стивена позвонить Маккензи.

Следователи ушли и забрали с собой телефон. Они оставили мне бумажные полотенца, и теперь, зная, что брат приедет за мной, я оторвала от рулона сразу несколько полотенец и принялась вытирать пол – на случай, если Стивена приведут прямо сюда.

Очень скоро следователи вернулись и объявили, что сейчас мы поедем в Центральную тюрьму предварительного заключения.

– Но мой брат уже едет сюда.

– Скажи ему, чтобы нанял тебе адвоката.

– Он сам адвокат.

– Придется ему прокатиться в центр.

Оба следователя сели в машину вместе со мной. Я вспомнила, как наш профессор в Колледже уголовного права однажды принес на лекцию распечатку отзыва о Центральной нью-йоркской тюрьме предварительного заключения на сервисе Yelp. Нас почему-то страшно развеселило, что такое бывает. Отзыв на КПЗ! Когда профессор принялся зачитывать его вслух, мы буквально взвыли от смеха: «Начну с того, что скажу прямо… Вы, братки, жизни, в натуре, не нюхали. Я в этом гадюшнике разучился нормальной речи. Зато на эбониксе шпарю теперь что твой ниггер. У меня высшее образование, но кого это колышет? Я – управляющий крупной фармацевтической компанией. Я общаюсь с дипломированными врачами и докторами медицинских наук, причем я даже названия большинства этих наук не выговорю без поллитры. Я вообще человек тонкой душевной организации, а там я только и слышал: ниггер то, ниггер это – и чо ваще происходит, не понял».

Да, я запомнила этот отзыв почти слово в слово, так он меня рассмешил.

Может быть, я потом тоже напишу отзыв.

Мы свернули на Уайт-стрит и подъехали к двум серым строениям без окон: зданию суда и тюрьме предварительного заключения, которые соединялись навесным переходом на уровне третьего этажа. Тюремный фасад украшала фреска Ричарда Хааса «Иммиграция в Нижний Ист-Сайд». Забавно: размещение фрески как бы намекало, что иммигрантам прямая дорога в тюрягу.

Сначала меня обыскали. Тот, кто смотрит документальные криминальные сериалы, знает, как это бывает. Но одно дело сидеть на диване у себя дома, есть шоколад и смотреть телевизор, и совсем другое – когда тебя раздевают догола и обыскивают в тюрьме предварительного заключения. Меня отвели в камеру, где, к моему несказанному облегчению, больше никого не было. Пока не было. Я слышала, как переругиваются другие женщины-заключенные, но их самих я не видела. В камере было холодно. Кажется, кто-то мне говорил, что в нью-йоркских тюрьмах помещения для заключенных практически не отапливаются, даже зимой.

Мне нужно было суметь доказать, что Билли привела в приют этих аргентинских догов. Мне нужно было суметь доказать, что она находилась у меня в квартире в то утро, когда убили Беннетта, – подтверждением могли служить электронные письма Распутницы. И эти же письма доказывали, что она убила Сьюзен Рорк и Саманту. Но примет ли суд электронные письма в качестве доказательства?

Я прикинула, что до утра оставалось еще несколько часов. Часы у меня отобрали при обыске, но сейчас было, наверное, никак не меньше трех ночи. Металлическая скамья оказалась такой скользкой, что я постоянно с нее съезжала и никак не могла сесть нормально. О том, чтобы заснуть, нечего было и думать. Вот она, «темная ночь души», как сказал поэт. Больше всего меня мучила мысль о том, что по моей вине один человек погиб, а второй серьезно ранен. Как очень верно заметила Билли, искать виноватых – занятие неблагодарное и бесполезное, но чувство вины все равно не отпускало. Чтобы хоть как-то отвлечься, я стала читать надписи на стенах. Никогда не забирай пистолет мертвеца. Прошу прощения, но какой у меня выбор? Делай все, что в твоих интересах.

В качестве дополнительного развлечения мне пришлось выслушать громкую ссору двух женщин в одной из соседних камер. Они спорили из-за очереди к телефону.

А потом у меня в голове что-то сдвинулось: от логических рассуждений и практических соображений – к эмоциональным переживаниям и воспоминаниям, возвращаться к которым мне совсем не хотелось. Я буквально почувствовала этот «сдвиг» и вдруг поняла, что сижу на полу, скорчившись в той же позе, в какой сидела у себя в ванне после того, как нашла тело Беннетта. Я знала, что со мной происходит. Посттравматический стресс. Я только что видела человека, растерзанного собаками, – уже во второй раз. Я заставляла себя дышать ровно и глубоко, чтобы унять учащенное сердцебиение. Я представляла себе умиротворяющую картину: теплое море, белый песчаный пляж, вода искрится на солнце, я плыву в этой сверкающей зеленовато-голубой воде, и меня ничто не тревожит. Это мысленное упражнение всегда действовало безотказно и помогало мне успокоиться. Но только не в этот раз. Теплая морская вода ощущалась как кровь.

Я поднялась и принялась ходить по камере из угла в угол. Мне вспомнилась история, которую рассказал Стивен, когда вернулся из Афганистана. Во время визита в тюрьму он заметил отдельную камеру в дальнем конце сырого темного коридора. Он заглянул в крошечное окошко в двери и увидел, что это была тесная одиночка. На узкой койке, лицом к двери, лежала молоденькая девчонка лет, наверное, тринадцати. Просто лежала, глядя в пространство совершенно пустыми глазами. В камере не было ничего, кроме койки. Ни унитаза, ни раковины. Стивен попросил переводчика спросить у начальника тюрьмы, за что она здесь сидит. Какое такое преступное деяние мог совершить этот ребенок? Начальник тюрьмы объяснил, что девочку привел отец. Она убежала из дома со своим парнем. Их поймали, вернули домой, но они снова сбежали. Стивен спросил, почему у нее в камере нет воды и почему ее держат в одиночке – ведь это жестоко. Начальник тюрьмы сказал: да, ему самому ее жалко, но у них нет надзирателей-женщин, чтобы о ней позаботиться. Стивен понял, что девочка медленно сходит с ума; он сообщил о ней в посольство США, и они сумели добиться, чтобы ее освободили.

Вдруг стало тихо. Женщины, ругавшиеся из-за очереди к телефону, умолкли. В пустом коридоре не было ни одного надзирателя. Городскую нью-йоркскую тюрьму не зря называют Склепом. У меня было чувство, что я оказалась в могиле – похороненная заживо.

Эта ночь либо сломит меня окончательно, либо сделает сильнее. Всегда интересно понять, чего ты стоишь на самом деле. Возможно, кто-то другой на моем месте сейчас сумел бы собраться и мобилизовать все внутренние ресурсы. Возможно, кто-то другой сейчас размышлял бы о том, что и где он упустил, что сделал не так, в результате чего один полицейский погиб, а второй угодил в реанимацию. Билли можно было остановить, кровавую бойню можно было предотвратить. Но какой смысл теперь рассуждать об этом? Это уже ничего не изменит.

Я села на пол, прислонившись спиной к стене. В голове вертелись первые строки стихотворения Эмили Дикинсон: «После великой Боли все Чувства – как в онемении / Нервы строги и чопорны, словно надгробия в Склепе…» Теперь понятно, почему мне вспомнились именно эти строки.

Это была последняя мысль, которую я сумела запомнить, а потом меня разбудил звон ключей и голос надзирателя:

– Чьи фамилии я называю, выходим и стоим молча. Все собираемся и идем в суд. В зале суда – никаких разговоров. Ни с кем не болтать, никому никаких знаков не делать. Сидим тихо, смотрим прямо перед собой, ждем, когда вас вызовут.

Он назвал пять фамилий, но моей среди них не было.

За мной пришли отдельно, минут через десять. Двое полицейских надели на меня наручники, вывели на улицу, усадили в машину и повезли в здание уголовного суда, располагавшееся меньше чем в сотне метров от здания тюрьмы. Это было показательное «конвоирование арестанта» для представителей прессы и телевидения.

Перед входом нас уже дожидалась небольшая толпа репортеров с камерами и микрофонами. Меня провели в здание суда прямо сквозь эту толпу. Мы поднялись на лифте на четвертый этаж, и меня завели в какую-то тесную комнатушку без окон, где меня ждал Стивен. Полицейские ушли, оставив меня наедине с братом.

– Черт, у меня в голове не укладывается…

Стивен обнял меня и поцеловал в лоб.

И вот тут я не выдержала и расплакалась.

– И что теперь?

– Тебе будет предъявлено обвинение в убийстве полицейского.

– Но ведь это собаки Билли. Она собиралась натравить их на меня.

– Послушай, у нас всего пара минут. Я буду просить об освобождении под залог, но на это надежды мало.

– А что со вторым полицейским? Его смогут спасти?

– Он сейчас в реанимации. Врачи говорят, жить будет.

– Я понимаю, что с моей стороны это чистой воды эгоизм, но как скоро он сможет дать показания? Возможно, он видел, как все было на самом деле.

– Как только я что-то узнаю, то сразу тебе сообщу.

– А Билли сейчас в той же больнице?

– Ее уже выписали. Царапина, ничего серьезного. За ней приехала бабушка и забрала ее домой.

– Но ее собаки загрызли полицейского.

– Она сказала полиции, что это ты выпустила их из клеток. Что ты знаешь об этих собаках?

– Билли отдавала им команды на немецком. Это были травильные собаки.

– Господи!

Я сказала, что знаю, как обращаются с теми, кого подозревают в убийстве полицейского. Я читала «Прямую трансляцию из камеры смертников» Мумии Абу-Джамала. Я видела кошмарные видеозаписи, сделанные на суде над Эстебаном Карпио: его избили до полной неузнаваемости и заставили носить маску типа «намордника» Ганнибала Лектера. Я сказала Стивену, что если меня признают виновной, то двадцать три часа в сутки мне предстоит проводить в полной изоляции.

В комнатушку вошел полицейский и объявил Стивену, что его время вышло. Стивен сказал, что он со мной не прощается, поскольку через пару минут мы с ним увидимся в зале суда.

Зал суда располагался на том же этаже. Полицейский провел меня внутрь и усадил за отдельный стол, предназначенный для обвиняемых и их защитников. Справа от меня открылась неприметная дверь, и в зал вошла группа женщин в наручниках и оранжевых комбинезонах. Им было велено занять места на скамье присяжных. Стало быть, мне не отказано в праве предстать перед коллегией присяжных равного со мной социального статуса. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Стивен вошел через общий вход и сел за стол рядом со мной.

Судья зачитал обвинения. Стивен сделал мне знак, когда надо было объявить, что я не признаю себя виновной. Все закончилось меньше чем за полчаса. В освобождении под залог было отказано.

* * *

Еду разносили по расписанию, и это был единственный способ следить за временем. Правда, есть я не могла. Всепроникающий запах мочи и кала напрочь отбивал аппетит. Мне не хотелось ложиться на скамью; по возможности я старалась вообще ни к чему не прикасаться. Во рту после вчерашней рвоты было противно и гадко. От одежды воняло потом. Чесотка вроде бы унялась, но сыпь осталась. Тревога переродилась в страх – что случится в ближайшие десять минут, что будет завтра и что вообще сделается с моей жизнью.

Вскоре после обеда – сэндвич с колбасой и маленький пакетик молока, к которым я даже не притронулась, – за мной пришел надзиратель. Он надел на меня наручники и отвел в крошечный кабинет, располагавшийся на том же этаже, сразу за поворотом тюремного коридора. В кабинете меня ждал Маккензи.

– Можете снять с нее наручники, – сказал он, поднимаясь мне навстречу.

– Вы уверены? – спросил надзиратель.

Маккензи лишь раздраженно махнул рукой. Когда надзиратель снял с меня наручники и вышел за дверь, оставив нас наедине, Маккензи шагнул ко мне, крепко обнял, прижал к себе и не отпускал очень долго. И хотя у меня было достаточно поводов для беспокойства, конкретно в ту минуту меня беспокоило только одно: что я плохо выгляжу и от меня плохо пахнет.

– Ты же знаешь, что это дело рук Билли, да?

– Я уже был в приюте и проверил учетные карточки. Там указано, что двух аргентинских догов в приют сдала «Морган Прагер».

Он внимательно смотрел на меня – ждал, как я восприму это известие.

– Ну конечно.

– Стивен сказал, что это были травильные собаки. Я проверил все ближайшие к городу центры дрессировки и выяснил, что за последние два года с аргентинскими догами никто не работал. Либо их дрессировали совсем в другом месте, либо она натаскивала их сама. Есть какие-то соображения, где она могла их держать?

– Я у нее никогда не бывала. Я даже не знаю, где она живет.

– Я тоже. – Наверное, я не смогла скрыть, как приятно мне было услышать эти слова, и Маккензи заметил, как я просияла, потому что повторил еще раз: – Я тоже не знаю, где она живет. И адрес, который она указала, когда работала у меня, оказался фальшивым.

– У ее бабушки – конный завод в Коннектикуте.

– Чтобы его обыскать, нужен судебный ордер.

– Где бы она их ни держала, как минимум полгода назад они у нее уже были.

Я спросила, что пишут о моем деле в газетах.

– Уже завтра они все забудут и схватятся за что-то новое.

– Надеюсь, это будут убийства Сьюзен Рорк, Пэт Леви и Саманты Купер.

– Да, Стивен мне все рассказал.

– Она будет не первым убийцей, кому удастся уйти от правосудия, – сказала я.

– Все на чем-то срезаются, даже такие, как Билли.

– За исключением тех случаев, когда не срезаются.

– Стивен сейчас договаривается с адвокатом по уголовным делам. Кэрол Андрес придет к тебе завтра утром. Она первоклассный специалист, один из лучших в стране. Они с моей женой вместе учились. Кстати, чтобы уже окончательно прояснить ситуацию с Билли… Сегодня утром я с ней разговаривал. В больнице, до того, как ее выписали. В общем, заранее было понятно, что ничего не получится, но я все равно поехал к ней и попытался убедить помочь следствию и рассказать всю правду. Я спросил, где она держала своих аргентинских догов. С ней в палате была ее бабушка. Она тут же набросилась на меня и попросила не беспокоить «бедную девочку». А Билли сказала бабушке, чтобы та спустилась в кафе, выпила кофе и дала нам спокойно поговорить. Ее буквально трясло от ярости. Только это была тихая ярость. Она не повышала голоса, чтобы не привлекать внимание медперсонала, но глаза прямо-таки полыхали злостью. Она уже поняла, что я верю тебе, а не ей. И она поняла, что не может мной манипулировать.

– Ты познакомился с Распутницей. – Я рассказала ему всю историю.

– Я сразу понял, что здесь что-то не так.

– Но все равно продолжал с ней встречаться.

– Я понимаю, что это избитая фраза, но она была как наркотик. Меня начало отпускать только тогда, когда она стала работать у меня в офисе. Я видел, как она обращалась с людьми, от которых ей ничего не надо. – Он жестом показал охраннику, нетерпеливо топтавшемуся за дверью, что ему нужно еще пять минут. – Она не спросила, как себя чувствует тот, второй полицейский, выживет он или нет. Мне кажется, она ни капельки не сомневается, что ей все сойдет с рук. И мне кажется, она упивается собственной безнаказанностью.

– Этим она и опасна. В каком-то смысле я даже рада, что меня держат в тюрьме. Здесь она до меня не доберется.

– Я нанял хорошего детектива, так что мы продолжаем искать следы этих догов. И мы очень надеемся, что раненый полицейский скоро придет в себя и сможет дать показания.

Я попросила Маккензи связаться со следователем из бостонского полицейского управления и рассказать ему об электронных письмах, в которых Билли под именем Распутницы признается в убийстве Сьюзен Рорк.

– А электронные письма вообще принимаются судом как доказательства? – просила я.

– Если удастся доподлинно установить, кто именно их отправлял.

Маккензи сказал, что ему надо идти. Ему очень не хочется бросать меня здесь одну, но от него больше пользы «на воле».

Я не могла с этим поспорить. Я вообще ничего не могла.

Я могла лишь надеяться, что случится чудо и справедливость все-таки восторжествует.

Когда Маккензи ушел, меня отвели обратно в камеру и велели ждать, пока они не укомплектуют полный список «единиц» – так нас здесь называли. Всех, кто вошел в этот список, согнали в одно помещение, где сковали наручниками попарно и повели вниз, на улицу. Там нас уже дожидался автобус, чтобы вести в Райкерс. Сидеть пристегнутой к кому-то еще было очень неудобно, к тому же у автобуса напрочь отсутствовали рессоры; с учетом того, что нас везли как дрова и по не самым лучшим дорогам, поездка вышла болезненной. Раньше я бывала в Райкерсе исключительно в качестве психолога-аспиранта, отрабатывающего требуемое количество часов клинической практики. Меня посетила совершенно бредовая мысль, что можно попробовать воспользоваться «служебным положением» в личных целях, но очередной приступ жуткого кашля женщины, в паре с которой я была скована, быстро заставил меня выкинуть эту дурь из головы. Женщина кашляла всю дорогу и никак не могла успокоиться. Шалонда, транссексуал, к которому – вернее, к которой – я питала искреннюю симпатию, рассказывала, что в Райкерсе туберкулезом болеют в три раза чаще, чем в среднем по городу, и в большинстве случаев местная форма туберкулеза резистентна к лекарственным препаратам.

Нас, женщин, отделили от мужчин и повели в Центр Роуз М. Сингер, женскую тюрьму. Меня отстегнули от напарницы и проводили в одиночную камеру в отдельном крыле, где я насчитала всего восемь дверей. Я не знала, куда повели остальных женщин. В камере стояла низкая койка с матрасом; имелись также металлическая раковина, унитаз и что-то вроде откидного столика у стены. Я присела на койку, вся напряженная и настороженная. Конечно, мне вспомнились все мои подопечные. Интересно, тот балагур, вечно травивший дурацкие анекдоты, еще здесь? А любитель прекрасного, оголившийся в музее Метрополитен? И Шалонда… Как же не вспомнить Шалонду и ее слова, сказанные на прощание: «Это прекрасно, когда ты сама себя удивляешь!»

Я легла на койку, подложив руки под голову, поскольку подушка мне, видимо, не полагалась. На когда-то побеленных, а теперь попросту грязных стенах не было ни одной надписи – ничего, за что можно зацепиться взглядом. Я закрыла глаза и попыталась представить себе какую-нибудь другую спальню, совсем непохожую на камеру, где я сейчас находилась.

Чья спальня первой пришла на ум? Спальня Билли, в особняке ее бабушки. Нет, даже не спальня, а целое крыло, превращенное в картинную галерею. Белоснежные ковры от стены до стены, полотна известных современных художников от Мотеруэлла до де Кунинга. А в смежной комнате – яркий, как будто наэлектризованный черный холст с красным росчерком, похожим на букву Н, налитую кровью. Работа Пола Леви. Деда Пэт.

У меня перехватило дыхание.

Перед глазами встала живая картина: Пэт показывает мне свои обнаженные автопортреты, а ее собака – ротвейлер! – бросается на окно, потревоженная шумом снаружи. Когда обнаружили тело Пэт, собаки рядом не было. Ее вообще нигде не было.

Как же я не подумала об этом сразу? Билли устроила в нью-милфордский приют девочку-ротвейлера. Когда мы с ней туда ездили в первый раз, она спросила Альфредо, как дела у собаки, которую она привезла. Я хорошо помню, как она сказала ему: «Я за нее волновалась».

Я попросила охранника отвести меня к телефону.

Маккензи практически сразу выяснил, что у ротвейлера стоял микрочип. Его просканировали и узнали, что владелицей собаки была Пэт Леви. Альфредо сказал, что не стал сканировать чип при поступлении собаки в приют, поскольку Билли сказала, что хозяин умер. Он подтвердил готовность засвидетельствовать в суде, что ротвейлера привезла Билли. Он сказал, что его ошарашила вся ситуация: собака, вверенная его заботам, оказалась уликой в расследовании убийства.

Маккензи передал информацию Бьенвенидо, двоюродному брату Амабиле, следователю по уголовным делам в полицейском управлении округа Саффолк, который занимался делом Пэт Леви.

Стивен привез в полицию мой компьютер, и техники из экспертно-криминалистического центра установили личность Распутницы по IP-адресу. Это была Билли.

Как только Билли подпала под подозрение, полиция конфисковала ее машину, и хотя та была отмыта до блеска внутри и снаружи, в салоне все равно обнаружились волоски, совпадавшие с шерстью аргентинских догов.

Билли арестовали в доме ее бабушки. Мне хочется думать, что ее посадили в ту же камеру, где сидела я. Кэрол Андрес, адвокат по уголовным делам, нанятая для меня Стивеном и Маккензи, добилась того, что, как только главной подозреваемой стала Билли, с меня сняли все обвинения. Ей были предъявлены обвинения в убийстве полицейского при исполнении служебных обязанностей, в покушении на убийство второго полицейского, а также в убийстве Пэт Леви. Еще через несколько дней бостонская полиция нашла молоток, которым была убита Сьюзен Рорк. Билли спрятала его в той же кладовке в бабушкином доме, где она хранила свои детские игрушки. Губная помада цвета «тирамису», обнаруженная в бардачке машины Билли, принадлежала Саманте Купер – что было подтверждено экспертизой ДНК. Полиция Нью-Йорка передала информацию в Торонто, и к списку обвинений добавилось еще и убийство Саманты Купер. Оставался только Беннетт. Или Джимми Гордон. Как сказал мне прокурор, чтобы предъявить Билли обвинение в этом убийстве, необходимо произвести эксгумацию тела Джимми. Мне было страшно представить, как это воспримет его мать. Смертную казнь отменили в штате Нью-Йорк в 2007 году; но даже без обвинения в убийстве Джимми Гордона Билли светит пожизненное заключение без права на досрочное освобождение.

Я знаю, бывают люди, которые верят, что прошлое можно «закрыть» и уже никогда к нему не возвращаться. Меня всегда раздражало такое ошибочное представление, что всякое горе преодолимо и что человек, позабыв все плохое, может спокойно жить дальше и все наладится само собой. Мне всегда казалось, что так не бывает. Хотя, может быть, у кого-то это получается. Или они убеждают себя, что у них получилось.

Кому как удобно.

* * *

Как человек, злостно обманутый не одним социопатом, а сразу двумя – причем не просто обманутый, а чуть было не ставший жертвой серийного убийцы, – я начала сомневаться в своей пригодности для работы, которую себе выбрала. Но я продолжала писать диплом и разбираться с определением того типа людей, который я изучала. В «Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств» нет понятий «социопат» и «психопат». Там есть понятие «диссоциальное расстройство личности», которое определяется как «систематическое пренебрежение к правам других людей и нарушение этих прав» по трем и более из следующих семи показателей:

1. Неспособность соответствовать социальным нормам.

2. Безответственность.

3. Склонность к обману.

4. Безразличное отношение к другим людям.

5. Безрассудство и рискованное поведение.

6. Неспособность планировать наперед.

7. Раздражительность и агрессивность.

Для выявления склонности к психопатии чаще всего используется опросник, составленный канадским психологом Робертом Хейром. Хейр писал, что социологи обращают внимание главным образом на окружающие условия и социальные факторы, поддающиеся изменению, в то время как психологи и психиатры при постановке диагноза учитывают генетические, когнитивные и эмоциональные особенности человека.

Случай Билли я описала в последней главе своего диплома. Закончила я вопросом: Можно ли простить этих людей?

Себя я простить не могла.

«За что тебе себя прощать? – искренне не понимали Маккензи и Стивен. – За то, что ты хорошо думаешь о людях? За то, что ты добрая и доверчивая?» Но мне нужно было найти другой путь к прощению. Кто-то считает, что способность прощать в определенный момент возникает сама собой, а кто-то считает, что эта способность – собственный выбор, что она проявляется как еще одна форма сочувствия, как подарок себе самому.

Не стесненная в средствах бабушка Билли наняла целый штат адвокатов, которые добивались, чтобы ее внучку перевели из тюрьмы в частную психиатрическую клинику. И это при том что психопатия, по мнению многих специалистов, вообще не поддается лечению. Сейчас Билли содержится в психиатрической больнице особо строгого режима для заключенных при Манхэттенском психиатрическом центре, где за ней наблюдает судебный психиатр, назначенный прокуратурой, и независимый эксперт, приглашенный защитой. Это то самое здание с решетками на окнах, которое мы с Билли видели на другом берегу реки Гарлем, когда забрали Тучку из муниципального приюта и устроили ей небольшую прогулку по набережной, чтобы она порадовалась вновь обретенной свободе.

Селия говорила, что, когда ты знакомишься с человеком в период кризиса, у вас сразу же появляется общая история. Вы пропускаете стадию маленьких повседневных неловкостей и откровений. Минуя все мелочное, пустяковое и банальное, вы переходите прямиком к сути.

Маккензи видел меня в тюрьме. Он видел меня наивной, испуганной и ревнующей. Он видел, как я упорно не замечала того, что творилось у меня перед носом. И все-таки он меня видел.

И хотел видеть снова. У каждого из нас есть фантазии, которые вдребезги разбиваются о реальность. Вряд ли я представляла себе наш первый поцелуй прямо на выходе из Райкерса, когда я была с грязной головой, немытая и максимально далекая от идеального образа желанной женщины. Но Маккензи это не остановило. Он притянул меня к себе, взял мое лицо в ладони – так нежно и вместе с тем властно – и поцеловал в губы. Мне вспомнились слова песни Бетти Эверетт: «Если хочешь узнать, влюблен он в тебя или нет, ты все поймешь по его поцелую». Реальность оказалась лучше фантазий. Лучше – потому что желание было спокойным и мягким, без тревожного возбуждения, свойственного одержимости. Лучше – потому что он был настоящим, и я точно знала, кто он такой.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю