Текст книги "Наклонная плоскость"

Автор книги: Евгения Лавренова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Терзания между «позвонить и спросить» и «не звонить и не спрашивать» длились три дня. Все эти три дня Маша ходила с трубкой, смотрела на нее, странно дыша, и ее сердце учащенно билось, затем она останавливала себя, шла курить и успокаивалась. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет, чтобы он сдох. Нельзя звонить. Нельзя. Что же делать? Ждать его около подъезда? А вдруг они выйдут оттуда всей своей чудовищной шестиголовой семьей. И все их головы увидят, как я истерзанная, пытаюсь спрятать свое тело за кустом. Что же он делает со мной? Как же можно? Через сутки у Маши кончились силы, она заснула тяжелым сном и проспала четырнадцать часов к ряду. Была суббота, и нужно было навестить Алешу. Маша шатаясь, зашагала в ванную, чтобы привести себя в порядок. С зеркала на нее смотрело одутловатое измученное лицо. Она бодрилась, умылась холодной водой, покрутила руками, чтобы размять суставы, помазала лицо кремом – на время оживившая порозовевшая кожа через миг приняла тот же цвет – старой слоновой кости. Маша села на ванную и стала выть, роняя и размазывая слюни.

Григорий и Варя переживали вторую молодость, он все время держал ее за руки, она от смущения всхлипывала. Он бесконечно гладил ее по голове. Они сидели вечером вместе Гриша, Глаша и мальчики. И вечера действительно были тихими и уютными, а дни светлыми и полными забот. Случилось лето и Гриша, за неимением большой суммы денег, отправил их всех на дачу, в придачу подселив к ним хорошую няню. Так любить семью было еще проще. Нежные разговоры по телефону два раза в день. Раз-два в неделю он вспоминал о Маше, как о чем-то далеком и прекрасном. Но однажды, вспомнив о ней, подскочил от ужаса. У нее же суд? Отдали ли ей ребенка? Какой же я мудак! Гриша трескаясь об углы, помчался за трубкой. Но по дороге, пока искал трубку, растерял свой благородный пыл. «А если отдали? Это значит, опять все возобновится. Что ей вообще говорить? А так приятно быть хорошим семьянином. Нет, уж лучше потерпеть. Наверняка, она бы и сама бы позвонила. Дейстивтельно, она то что не звонит? Ну, значит и не надо это ей. И не надо это ей.» Слова звучали бессмысленно. Но Гриша успокоил совесть глотком холодного пива. Целыми днями Гриша работал на новом объекте, а вечерами понял, что веселая жизнь кончилась отнюдь не у всех его друзей. Только из квартир она перетекла в небольшие галерейки. Гриша ходил на все, на открытия выставок, за закрытия, на честовования юбиляров, на джем-сейшны, а однажды, увлекшись этой светской игрой, даже придумал и устроил сеанс одновременного рисования, который имел большой успех в узких кругах. Там он познакомился с Жанной, приятной блондинкой промоутером. Чем то она напонимала Варю, однако в отличии от Вари, умела шутить и не имела ни одного ребенка, хоть бы даже очень маленького. Жанна была всегда чуточку холодной, ненавязчивой и Гриша никогда бы не подумал о ней ничего плохого, если бы один из друзей не сказал ему, что это именно она планирует Гришин досуг и зовет его через знакомых на все мероприятия, которые он посетил. Что же? Грише это льстило. Он стал с ней более ласков, и получил в ответ зардевшееся лицо восьмиклассницы. Тогда Гриша пошел дальше и на следующей случайной вечеринке подарил ей небольшую свою графическую работу, на которую затратил целых пятнадцать минут своего времени. Жанна приняла и опять зарделась. В этот вечер Гриша поехал ночевать к другу, он и сам не помнил мотивации, почему он к нему поехал? Ведь у него собственная квартира, да еще пустая. Когда он это обдумывал, в дверь к другу вошла Жанна. Она махнула Грише рукой, так как будто встретила его где-то в клубе случайно, а вовсе не на квартире его приятеля. Затем она разделась, вошла в комнату и начала быстро есть и шутить, а на Гришу как бы даже и не глядела. Ладно, подумал Гриша. Хорошо. Посмотрим. И тоже нажал на винегрет.

Через час плохо склеенной беседы, Грише стало скучно, и он захотел спать, было это страшно неудобно, вот так уходить спать в чужом доме, но и оставаться совершенно не было сил. Он тихонько сказал об этом другу. На что тот стал неразборчиво бормотать что-то в усы, что мол, делать с Жанной? Гриша не знал этого, и вообще не думал, что был обязан что-то в ее отношении предпринимать и чувствовать за это какую-то ответственность. Когда он случайно обернулся, то нарвался на ее ожидающий взгляд. Гриша был озадачен. Он понял, что сделал что то, что Жанна расценила как аванс, только что именно – оставалось загадкой. Он отозвал друга в кухню и сказал, что ужасно хочет домой и чтобы он передал Жанне, что ему страшно неудобно, что пришлось вот так вот покинуть их по-английски. На что друг вдруг стал неестественно смеяться, тресясь как, старый павиан и бонтонно басить, что никогда не сможет передать такое женщине. Тогда Гриша ушел просто так. Тихо, пешком, как вор. На душе его стало почему то тоскливо. Неделю он просидел дома один. Его почему то больше никуда не звали.

Маша подолгу сидела на работе, разговаривать с кем то, делиться ей было лень. Попробовав несколько раз, она видела, что быстро надоедает подругам однообразием своих проблем. Они предлагали ей всяческие решения, а ей решения то собственно не требовалось. Ей требовалось страдать. Ей было даже лень дойти до суда, чтобы подать аппеляцию. Несколько раз она приезжала к Алеше, как и постановил суд. Но убеждаясь в очередной раз, что Алеша мало поменялся и сыт и обут, и по-прежнему нежно обнимает ее за шею, она теряла интерес и к нему тоже. В перерывах между тяжелым сном и работой, она садилась и перебирала свои фотографии. Сначала она рыдала, рыдала над каждой. И в один вечер могла дойти лишь до третьей или четвертой

Затем, когда они перестали действовать и вызывать в ней сильное облегчающее душу отчаяние, она доставала новые, потом, когда и те утрачивали магическую силу она достала те, что считала раньше неполучившимися, там, где сначала Гриша казался ей некрасивым. Теперь они были ей даже дороже – там были видны его морщинки и несовершенство тела, она находила все новые детали в нем и открывала заново – и любила все сильней. Живой же Гриша перестал для нее существовать – он стал чужим, лишним, отвратительным, странным, почти мифологическим персонажем, которого невозможно ни увидеть, ни дотронутся, да и думать о нем – не надо.

В конце лета у Маши завелся ухажер – у нее была масса прекрасных качеств. Он не был банальным, хорошо шутил, был хорош собой, умел одеваться, у него было множество интересных приятелей – Маша искренне старалась его хоть чуточку полюбить и даже, как ей казалось, в этом приуспела. Она слегка расстраивалась, если он не звонил, звук мобильника перестал вызывать в ней омерзение, она стала лучше спать, лучше одеваться, все оборвалось при попытке поцеловаться – странные монотонные движения его языка удивляли, странный привкус во рту напоминал привкус зубного кабинета. После долгого, как товарняк, беспощадного поцелуя, Машу вырвало. Она даже не пыталась объяснить это ошарашенному поклоннику. Она просто тихо села и попросила его уйти. Ухажер, конечно, ушел и, Маше было ужасно стыдно и она рыдала в отчаянии и не могла определить причину того, почему ее боль стала опять такой сильной. Потом она поняла, Гриша отравил ее изнутри, теперь ее плоть отторгала все, что не являлось им. Она поняла, что нуждается в нем, что не может жить без него. Вернее она-то может, и может быть даже весело, а тело нет. Тело ее отторгало жизнь, как таковую. Сначала она немного поправилась, потом лицо ее постепенно начало терять изящество и остроту черт, потом она стала чувстововать утреннюю скованность в суставах, затем обреченно повисла грудь, попа перестала быть такой упругой. Пока это было заметно лишь при тщательном осмотре, тем не менее и мужчины, которые раньше аттаковали ее целыми сворами, теперь лишь иногда проявляли к ней вялый в основном пошлый интерес. Она решила как то оживить тело, может это оживит и душу? Она купила карточку в фитнесс-клуб и на первом занятии действительно ощутила некоторый прилив эндорфинов, но затем занятия начали приносить ей лишь дополнительную усталость, нездоровый аппетит и запах пота.

Единственное, чего она теперь боялась – это встретить его на улице. Она уже не так хороша, она уже не так хороша, она уже не так хороша для него. На что ему смотреть? Его призрак теперь мерещился ей на улице, и она разве что не кидалась прятаться за деревья, чтобы призрак ее не увидел. Но выглядывая из-за ветки и убеждаясь, что это совсем другой, чужой, чуждый ей, некрасивый незнакомый человек, она разочаровывалась. Она тогда в отчаянии говорила себе, что время ее вышло, время прекрасных совпадений для нее – вышло. Вечером она стала молится, чтобы бог убил ее или принес ей облегчение. Но бог, видимо, решил убивать ее потихонечку, не спеша, а про облегчение и вовсе забыл. Подруга, которая всерьез заинтересовалась ее состоянием сказала, что у Маши обычная депрессия. Пыталась убедить ее сходить к врачу, начать принимать антидепрессанты и не убивать себя из-за какой то еруды. Маша удивилась слову «ерунда». Она поняла, что люди с трудом понимают, о чем она вообще им рассказывает и решила больше ни с кем не делиться. Никогда. Теперь на людях она старалась, как могла быть веселой, довольной, чтобы все оставили ее наконец в покое.

Жаркое лето подошло к концу. На даче пошли дожди и хотя еще не было холодно, Варя начала ныть, что ей скучно и она хочет домой. Гриша задумался, он рассчитывал и сентябрь провести один, забрав только Матвея, которого нужно было отправлять в школу. Но делать было нечего. Гриша приехал и долго загружал машину, то так, то этак микшируя детей, жену и многочисленный домашний скарб, чтобы все это отправилось восвояси.

Варя надела городское и стало видно, какая она стала полненькая. Ее чистое лицо теперь кроме преданности и любви выражало еще чувство глубокой благодарности. И Грише становилось не по себе, когда она встречалась с ним взглядом. Он старался весело говорить с ней обо всем, но не допускал слишком тесного контакта. Все дни напролет были поглощены разнообразными заботами о детях, Варя рано ложилась, вместе с Глашей. И Грише долгое время удавалось уклоняться от разговора с Варей наедине. И вдруг у Матвея сделалась ветрянка. Детей сдали бабушке. И вот наступил вечер. Глаша быстро и спокойно заснула. А Варя не успела ускользнуть. Ей и самой не очень-то хотелось откровенности. Они остались одни в большой гулкой квартире, которая потихоньку начала промерзать от отсутвия тепла. Было тихо, только слышно, как во дворе мусорная машина неловко жонглирует баками. Гриша пришел на кухню. Варя стояла к нему спиной, она еще некоторое время гремела посудой подстать мусоровозке, а потом опустила руки и голову. Страх разлился по затылку Гриши. Он не чувствовал никакого стыда или раскаяния, он страшился неизвестности. «Хочешь чаю?» – спросила Варя и лицо ее было просительно заискивающим. «Давай, попьем» – бодро сказал Гриша. Вот они пили чай, сначала нарушать тишину голосом было страшно, потом привыкли и разговаривали о чем-то незначительном, опять о детях, о работе. Каждый раз, когда Варя замолкала, Гриша начинал глупо улыбаться, чтобы прервать паузу. Варя тоже глупо улыбалась.

«А что?» – сам себе говорил, уходя спать, Гриша. «Все нормально, живем с женой, очень хорошо. И очень хорошо.» В кровати Гриша не мог понять, что не так. Да, он не любил Варю. И что? Судя по всему, он и до этого ее не любил. Теперь она это знала? Ну и что? Она наверняка и до этого догадывалась. Он попытался поцеловать ее, чтобы переубедить себя делом. Варя ответила страстно и трепеща. Теперь нужно было продолжать. «Ладно» – подумал Гриша и со скрываемой о самого себя неохотой довел дело до победного конца. Но после этого вынужденного акта, он почувствовал тепло Вари, которая опять стала мягкой и благодарной. Она перестала бояться его и это передалось. Они вместе уснули спокойно и умиротворенно.

Маше проснулась от того, что кто-то неистово бил в дверь. Когда она очнулась в своей кровати, перед глазами все прыгало. Мелькали какие-то невнятные символы, которые горели огненными змеями, на всем, на стенах, на комоде, на модных римских шторах. Это был кошмар, но Маша непривычная к невротическим проявлениям все еще думала, что кто-то действительно ломится к ней в квартиру. Она схватила со стола тяжелую лампу и слабо соображая, пошла, волоча за собой тапочки, к дверному глазку. Никого не было. В ухе ужасно звенело, так что Маша для начала пошла проверить посудомойку. Посудомойка стояла смирно, звук в ухе сделался заметно тише, но не пропал совсем. Маша оглядывалась, бессмысленно вертя головой. Постепенно она поняла. Это был сон. И звука нет никакого. Все – в ней, все, что происходит с ней теперь, происходит исключительно в границах ее мозга. Дрожащими пальцами она достала пачку сигарет и жадно курила одну за другой, не докуривая и сплющивая окурки. Это доставляло ей радость – видеть эти невинные трупики сигарет. От курения сердце стало биться еще сильнее. От страха и ненависти к себе, к миру Маша вдруг плюнула, плюнула прямо на пол. Потом успокоилась, устыдилась сама себя и вытерла слюну рукавом халата. Ее тошнило. Да что же это такое? – думала она. Он же сволочь, сволочь! Ему же ничего не делается там. Трахает свою жену белобрысую. И ничего ему не делается. Она схватила телефон. Она захотела закричать ему в трубку, так громко и противно, как хватит голоса. А-а-а-а-а – а-а-а-! Орать, пока настроение не испортиться у него и его белобрысой коровы! Она посмотрела на телефон, потом в зеркало, на свое все еще величественное лицо. Нет. Она не позвонит ему. Лучше сдохнуть, лучше сдохнуть. Но не терпеть фиаско. Она не будет ныть что-то невнятное в трубку, она не будет хвататься за штаны. Маша выпрямилась и зашагала по квартире картинно гордо. Она не будет! Не будет. Через минуту она устала от собственной бравады. Она подошла к шкафу, долго рылась в его недрах, извлекла пакет, который запретила себе доставать, вынула оттуда его майку. Она все еще хранила его запах. Маша зарылась в нее лицом, вытерла слезы. Сжав ее в комок, она улеглась на пол, так, как будто опять спала с ним. Как бы сделать так, чтобы он узнал, как ей плохо, плохо, плохо без него. Почему же он ничего не чувствует? Что там у него вместо чувств, что? Она умирает, умирает. А он курит, спит, ест куриный суп, храпит, в конце концов. Почему? Я не прошу себя любить, я прошу помощи, я прошу помощи, я прошу помощи. Маша причмокнула, как ребенок и заснула.

На следующий день, Маша встала заметно повеселевшей, вместо кошмара ей приснились довольно необыкновенные стихи:

Когда я вижу, как грудь моя, бывшая нежной,

как лилия и розовой,

как пах новорожденного

разлагается и становится и грузной и вязкой,

коричневеет, как переспелая груша —

я ревную ее к тебе

Когда я знаю что мой ум,

когда то бывший острым, как дамасский клинок,

и изворотливым, как крымская ящерица

становится упрямым и тупым, как бодливая корова

и медленным, как очередь в терапевту —

я опять ревную ее к тебе

Когда я вижу, как лоно мое,

бывшее жарким, как доменная печь,

и сильным, как гальванический пресс,

теперь стало усталым и пахучим,

как дешевый пошехонский сыр,

я опять ревную ее к тебе

Когда я вижу как воля моя,

Бывшая, как ствол высокого дерева,

питаемого бурной рекой,

стремившегося ввысть и приживавшего на себе аистиные гнезда, превратилось в тополь,

обрубленный и смердящий пухом своим

в носы вечно больных сморкающихся горожан —

я ревную ее к тебе

Когда я вижу как любовь моя, бывшая, как героин,

чистый и мгновенный,

растекающийся горячим ядом по венам,

превращается в талый снег,

стекающий с карусели, скрепящей на ветру заброшенного двора —

я ревную ее к тебе

Маша вдруг стала чувствовать, как Гриша слышит ее, слышит ее тело и ей ничего, ничего не надо для этого делать – просто любовь, любовь ее вдруг стало слышно в наступающем звенящем холоде следующего года.

Гриша ходил по квартире, меряя шаги – 64, 65, 66, коридор, кухня, детская, упс Варя, опять коридор, кухня, детская – 124, 125, 126.

ГРИША

Я люблю ее. Маша. Маша. Маша – надо позвонить. Мое тело разрывается от любви, ломит, суставы, ноги – 368,369,370,371, сколько прошло? Пол года? Почему я не зыбыл ее? Маша – ее запах. Мое тело раздирает от любви, от любви его волочит по всей квартире бессмысленно взад-вперед, взад-вперед, Маша, Маша – жаркая подруга моя. Маша, Маша, Маша!

Упс – опять Варя чешет с чаем. Твою мать. Полежала бы. Чего таскаться?

Надо сесть куда-нибудь. Вот так.

Дневник: Варю я теперь называю Борька. Она обижается. А чего обижаться? Это от Буренка. Она молоко дает. Она молоко дает. У нее добрые мутные такие глаза, как у Борьки. И ее всегда можно хватать за сиськи. И даже нужно. Даже нужно. Бац так – и ровная струйка прямо на обои – все равно менять, все равно менять эти обои. Так мы теперь развлекаемся. Бац – и прямо теще в лобешник. И хохочем. Хорошо, что в Варя все время в халате ходит, прямо с оружием наперевес. Она ругается на меня. «Что же ты – молоко же». Варя любит говорить совершенно очевидные вещи. Родители обычно радуются, когда дите их начинает называть все предметы. Вот так и мы с Варей. Молоко же, Гриша. А я ей: «правильно, Варя – это молоко, а это сиськи, а это лифчик на твои сиськи с молоком. Все ты правильно понимаешь». Шлеп! – это я ей по заднице даю. Красавица моя! И еще раз – Шлеп! А она. «Гриша, что ты пинаешься?» А это уже вопрос, высший, так сказать, акт человеческого развития. Варя еще и не на такое способна. Твою мать. Как же хочется, прижаться к ней и руку ее взять так и целовать, по-тихонечку, по сантиметру двигаясь вверх только дотрагиваясь губами, боясь обжечь ее горячим дыханием своим и плакать, плакать от счастья. Руку. Где же ее рука? Надо позвонить, позвонить? И что будет? Ну и позвоню я? И все это будет? А потом что? А сейчас все так остро, остро, даже слезы мои от воображаемого поцелуя ее руки. Вот что я написал, получился квадрат. Еще для ровности – МАША.

Маша сидела, держа ровно спину возле пишущей машинки, ее мягкий живот покоился на бедрах, волосы были собраны в громадный пучок, который походил на оргомное лохматое чудовище. Она чувствовала, что сейчас с помощью этой старой машинки будет писать прямо на протянутой от Гриши струне. Она готовилась записать на ней сигналы как, чтобы не соврать, не соврать ни одной ноты. Она взметнула пальцами, как пианист. «Лист, послышался ей скрипуший голос тетеньки из консерватории. Блуждающие огни.» Первая фраза вышла безошибочно.

МАША Гриша, я люблю тебя и знаю, что ты меня слышишь. Я думала ты бросил меня, но ты просто скрылся, пропал, бросить – это акт, это крик, это ссора, это поступок, а ты просто пропал и продолжаешь слышать меня. И не важно, какая я стала, и не важно, что уже не та, это даже хорошо, значит реальность ничего не испортит, не внесет никаких изменений в нашу с тобой любовь. Это первое. Это первое, а второе, это то, что я сейчас держу твою руку, она теплая и я чувствую эту твою выпирающую косточку и чертов кривой сломанный мизинец и плачу, и не могу дописать мои мысли, потому что у меня в руке твоя узкая и легкая рука и она мешает мне печатать. У-у-у.

Маша уткнулась красным носом в клавиатуру старой машинки и та ощетинилась, выставляя напоказ костистые буквы. Пока Маша всхлипывала и ворочилась, машина печатала разные невнятные символы на бумаге, то поярче, то совсем почти невидимые и неразборчивые. Через три минуты Маша вытащила заплаканный поплывший лист и пришпилила его кнопкой к стене своей спальни.

Гриша и Варя шли в поликлинику – выписываться. Коляска бороздила мягкую грязь, оставляя щетинистые следы. Варя молчала, она стала большой и бледной и какой-то все время заспанной. По утрам она теперь молилась громко и сердито, раньше она стеснялась этого, а теперь ничего. И Гриша уже не говорил ей ничего, авторитета у него больше не было. Вот и сейчас Варя бормотала «Господи, господи, господи, господи», спотыкаясь и чертыхаясь, если застревала коляска. В очередной раз, когда коляска увязла в мягкой раскидистой луже, Вар, я стоя сапогами в жиже, пыталась вытолкнуть ее с молитвой очень похожей с виду на матерную брань. Гриша стоял и смотрел. Что было делать еще? И дети стояли и смотрели. «Я не могу больше!» Вдруг закричала Варя «Уходи, уходи, сволочь, что ты смотришь? А? Что ты смотришь, что ты меня мучишь? Уходи отсюда к своей этой… ты же ненавидишь меня.» Гриша подошел и рывком вытолкнул коляску из ямы. Затем дал руку Варе и ее вывел из воды. Она беспомощно встала посреди дороги. Он закурил. Говорить было больше не о чем.

«А и хрен с ней. И уйду. Глашу – мне, ну и еще возможно кого-нибудь.» Глаша смотрела на него своими темными поумневшими глазами. Он знал, что хоть она еще и не говорит, она обязательно пойдет с ним, просто возьмет за руку и пойдет и не спросит его, где мать, своим маленьким ротиком. Вечером Гриша, как шпион сложил Глашины вещи, взял ее, посадил на детское кресло и повез на дачу. Дорога тонула в тумане, разметку было плохо видно. Гриша напевал песню, игравшую по радио. Он думал, ничего, натопим там дров, сделаем мастерскую, ничего, макароны сварим. Глаша сидела и смотрела во все стороны, ее пухлый ротик иногда улыбался папе.

Вдруг впереди засверкали яркие фары грузовика. Гриша не видел дорогу и сощурился. Чтобы не столкнуться, он стал постепенно замедлять ход. Машина поравнялась с ним с грохотом, с грохотом каким-то странным, для машины проезжающей мимо, даже если это фура. Гриша вцепился в руль, но руль вырвало в сторону. Перед глазами были только блуждающие огни.

Первое что он почувствовал, когда очнулся, что изо рта течет что-то теплое и липкое. Левой руки он не чувствовал. С трудом повернув голову он услышал отчетливый детский плач, бодрый, резкий, профиль девочки хорошо читался, судя по всему, с ней все было в порядке, « слава богу», подумал Гриша и отключился оттого, что изо рта, вылился, как ему казалось уже литр крови.

Гриша очнулся в больнице, захотел ощупать сдавленный рот рукой, сделал пару конвульсивных движений и сначала не понял, что произошло, мозг подавал сигнал, но отклика от руки не было. Он лежал и боялся приподняться, все подавая и подавая сигналы в тот район возле левого бедра, где должна была находиться кисть, но ничего не происходило, сигнал возвращался в мозг легкой, но пронзительной болью. Он судорожно послал задание правой кисти, и та больно сжалась, по-скорпионьи впившись сама в себя ногтями. Грише почудилось, что он парализован, на самом деле все было иначе – левой руки просто не было.

Еще некоторое время Гриша обрабатывал эту информацию, затем, с трудом, управляя правой рукой, как тяжелым бластером, перекинул ее на левую сторону. Мягкость одеяла, теплое бедро, ребра, прикольно – нету. Где же она начинается? Гриша полз малоподвижной правой все выше и выше, а вот… какие-то тряпки и трубка. Гриша попытался подняться с плоской подушки, чтобы рассмотреть. Но раскисшее во время операции тело не поддавалось. С интересом Гриша пошевелил пальцами ног. Ноги определились сразу. И на том спасибо – подумал Гриша. Гриша помнил все, что с ним произошло, помнил плачущую Глашу. Он был уверен, что с ней все в порядке и все же хотелось узнать, не поранилась ли она, не ушиблась, не испугалась ли? Гриша рывком встал, преодолевая резкое головокружение, телефона не было, вообще ничего не было, по чему можно было идентифицировать его, как Григория Терещенко, кроме собственного сознания. Забавно, подумал Гриша. Может я теперь никто? В палату зашла полная пожилая медсестра и по-борцовски проворным броском уложила его обратно на спину, причитая «ишь ты, вставать, с ума совсем посходили» После чего сестра принесла чаю и рассказала, что приходила женщина и очень убивалась за него. Так и говорила, «убивалась за вас». Очень красивая, прибавила сестра и Гриша было подумал, что это Маша, но ненадолго, Маша знать не могла об этом, знать не могла.

Гриша опять остался один, он пил чай и удивлялся тому, что не может одновременно пить чай и подокнуть себе подушку под спину, чтобы было удобнее. Вот что такое инвалидность, подумал Гриша. Он представил себе, как поставят ему бледный платмассовый протез вместо руки и если он когда-нибудь встретит Машу, этот протез вместо него с неприятным скрипом будет

сжиматься на маленькой Машиной груди. Гриша заплакал. Он смотрел на свою правую руку с худым живописным запястьем и с рыжеватыми волосками и ему было жалко левой такой же, только со сломанным мизинцем. И зачем он разрабатывал этот мизинец, пытался выпрямить его, раз все равно так. И почесаться нельзя теперь, и сопли и слезы – все одной рукой, думал Гриша, роняя все это вместе, пока никто не видел.

Дверь распахнулась и вошла Варя. Гриша надеялся увидеть пухлое аккуратное лицо Глаши, но в палату вошли только мальчики. Он попытался скрыть разочарование, даже от себя и по очереди погладил всех детей по-голове. Осунувшегося Матвея, который почему-то избегал смотреть папе в глаза, Сашу, который, наоборот, непонятно чему улыбался и совсем еще маленького Енисея которому, судя по выражению лица, было вообще глубоко наплевать на происходящее.

«А где Глаша? Как она?»

«Все нормально, только синяки на коленках», сказала Варя улыбаясь.

«Чему она улыбается?» – подумал Гриша. «Странно, чему можно сейчас улыбаться?»

«С тобой, говорят врачи, все нормально будет, сотрясение мозга только и зубы вставить» – продолжала Варя. Гриша смотрел на Варю с ужасом.

«Со мной все нормально, Варя, только я левша, ты знаешь. И пишу я левой рукой. А ем и задницу могу вытирать правой, это правда. Так что со мной все даже очень хорошо»

Варя пожала плечами.

«И я не говорю про живопись Варя, я говорю о содержании семьи.»

Варя опять пожала плечами.

«Что ты пожимаешь плечами?»

«Тебя никто не просил ночью с ребенком на дачу ехать. Что ты еще хочешь от меня услышать? – бормотала Варя свои претензии, но не слишком зло, так чтобы не дать Грише окончательно сорваться. Гриша тоже понял, что ссоры не будет.

«Извини», сказал он. «Ничего» – ответила Варя. «Приведи Глашу, а?»

– А другие дети? … начала Варя и опять осеклась. С рукой или без руки, с его нелюбовью и портящимся характером, с работой или без, она любила Гришу. «Да, хорошо» – сказала она, поставив пакет с термосом и повернулась, чтобы уйти.

«Варя! – крикнул Гриша. Варя обернулась.

«Прости меня».

«Хорошо» – сказала Варя.

Следующие несколько месяцев прошли более ли менее тихо. Гриша учился осваивать быт без руки, поглядев на желтые протезы и отказавшись от них. Освоившись с кухней и туалетом, Гриша подошел к мольберту. Первое – что он нарисовал, не без удовольсвия глядя на отражение в зеркале своего жилистого зада, это собственное ню. Раньше он бы постеснялся, ну а инвалиду многое прощалось. Потом он написал себя в профиль и тоже без руки. Затем нарисовал портрет обратно с рукой, но глядя на него стал чувствовать острые фантомные боли и, повинуясь Варе, не разрешавшей ничего жечь и выбрасывать, с трудом пристроил портрет старой соседке, который стал единственным украшением ее тихой голубоватой комнаты. Правая рука начала слушаться и работала кисточкой, восполняя недостаток левой. Однако заказы стало выполнять сложнее, технически, просто не грохнуться со стремянки было очень сложно, нельзя было держать в руках баночку с краской, нельзя одновременно курить и пить кофе, нельзя самому выволочь коляску из подъезда, нельзя побриться, не обрезавшись, нельзя зашнуровать ботинки, нельзя подбросить Глашу, нельзя водить машину, много чего нельзя. За эти пол года без руки он многому научился, но износился, стерся в борьбе за стабильное существование.

Маша постепенно оживала, она не была радостной, нет, она утратила способность влюбляться, она стала походить на тех симпатичных светлых женщин, которые обычно прислуживают в церкви. Она перестала краситься, просто одевалась и находила упоение в спокойной умиротворенной простоте своего красивого лица. Она видела, что снова вызывает восхищение, но теперь уже не мужчин, а тетенек, с которыми она стояла по утрам на воскресных службах. Нельзя сказать, чтобы она стала религиозной, нет, но ей хотелось спокойствия и благости, она находила это в церкви. Лишь иногда вдруг учащавшийся пульс и острое пронзительное желание курить напоминало ей о прошлом. Тогда, вместо того, чтобы мусолить воспоминания, она садилась и, вопреки обретенной христьянской традиции, не молилась, а медитировала, так ей было естественней и привычней. Сына бывший муж теперь ей отдавал охотно. Он и вообще бы отдал его уже, Татьяна ждала ребенка, но боялся признаться в своем воспитательном фиаско, а Маша, закостенев, воспринимала отсутствие ребенка не как катастрофу, а как наказание за грехи, поэтому она тоже перестала бороться за него и несчатный ребенок, путаясь в сетях амбиций и покаяния, кочевал от одного родителя к другому.

Маша с Алешей шли возле Новодевичьего монастыря, отстояв молебен в Смоленском соборе, они почти не разговаривали. Вдруг дыхание Маши сбилось, ее как будто прокололи чем-то. На скамейке сидел Гриша, Маша встала, как вкопанная, она топталась на месте, хватая воздух ртом. Она не могла сказать ничего и странным шопотом принялась объяснять Алеше, что им срочно надо домой. Они повернули домой, но Маша опять встала. Алеша смотрел на неожиданно вспотевшее лицо матери рассеянно. Маша была в платке, она понимала, что это не важно, но не хотела, чтобы Гриша видел ее в платке, она судорожно вытянула наружу прилежно зализанную прядь волос, демонстрирующей стойкость переродившейся Маши, потом заправила обратно. Можно снять этот чертов платок, но холодно, зима, надо подкрасить глаза что-ли? Сейчас он уйдет. Какая разница? Зачем он вообще мне нужен. Пока мама боролась с собой, Алеша, необыкновенно проницательный для своего возраста, стал делать вид, будто лепит снежную бабу. Маша наконец решилась, она сказала сыну подождать ее здесь, и неровными шагами направилась в сторону скамейки.

Она встала поодаль. Гриша, опустив голову, смотрел на снег. Странная у него была фигура какая то, что-то не так… Маша стояла и ждала, когда он поднимет глаза. Гриша закурил, не оглядываясь, ловко орудуя одной рукой и встал, чтобы идти дальше. «Гриша» – сорванным глухим голосом прокряхтела Маша. «Гриша!» – второй раз вышло удачнее. Гриша посмотрел на нее. Маша подошла. Вместо всех месяцами выбираемых слов они стали улыбаться друг другу, как дети. «Маша», прошептал Гриша, и выкинул несчастную сигарету, которая занимала единственную руку. Она стояла, смотрела на него и слезы лились из ее глаз, она так хотела обнять его, но боялась и просто плакала, опустив руки по швам. Потом они трогали друг друга, целовали друг другу руки. Шептались невнятно и плакали долго и отчаянно.