Текст книги "Наклонная плоскость"

Автор книги: Евгения Лавренова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

После непродолжительного лечения в психушке Кирилл сделался совершенно новым человеком, все что было привнесено в него Машей – детского, чуткого, нелепого, смешного – все это было оставлено за стенами больницы. Кирилл чувствовал себя соверешенно новым человеком, из стали и бетона, который знает, чего хочет, знает, как этого добиться и добъется во что бы то не стало. Вернувшись на съемную квартиру, он посмотрел на себя в зеркало, его черты заострились, подбородок сделал волевой крен вперед, морщины стали глубже, мышцы на животе выделились – он остался доволен. Перенесенные страдания вернули в него мужчину, «I L be beak» сам с собой пошутил обновленный терминатор и сам рассмеялся своей шутке, внутренне – внешне ни один мускул желтоватого рельефного лица не дрогнул. План вызрел в голове Кирилла, неловко вспомнить, во время клизмы. Как и говорил главный врач Анатолий Веньяминович «Клизма прочищает не только кишечник, но и мозги» И теперь Кирилл чувтсвовал, что это действительно так. Он оглядывал свою прошедшую жизнь и удивлялся, как могла эта сука превратить его в такого тюфяка: какие-то выставки—шмыставки. Какие-то друзья – рефлексирующие полудурки. Какие-то бесконечные заигрывания с богемой. На хуй! Теперь она будет плясать под мою дудку!

Вот такой решительный и беспощадный, как маузер красноармейца был теперь прочищенный от наносного мозг обновленного Кирилла. План его был, как у Каренина, отнять ребенка. Он заберет Алешу, через суд, честь по чести, а этой сучке оставит заниматься ее бесконечными поисками себя. А для начала он нанесет визит прекрасной волоокой Татьяне и даст ей, как следует, в темя.

Маша знала, что Варя должна была родить и три дня терпеливо ждала, ничего не предпринимая. На третий день молчания телефона она вдруг подумала, что что-то могло случиться с этой несчастной Варей, она волновалась, потому что понимала, тогда Гриша начнет казнить себя и никогда к ней больше не придет. Она написала СМС, «Как ребенок?» Потом стерла. «Может это не с Варей, а с ребенком что-нибудь. Как спросить? Что спросить?» Маша ходила по квартире и отрывисто прерывала все, что пытался сказать ей ее собственный ребенок. В конце концов, она послала просто знак вопроса. Гриша увидел его на экране. Ее волнение ему не передалось. Он расшифровал знак примерно так. «Ну что ж ты не идешь ко мне, мой суслик?» А ему было не до игривости. Он просто не ответил. Маша вернулась к обычной жизни. «Значит не может». И на всякий случай везде носила с собой телефон, в туалет, в ванную, выносить мусор, чтобы не пропустить. Все эти дни она чувстовала себя потерянной. «Как это можно? Не сказать ей ни слова.» Она садилась читать ребенку и в конце концов понимала, что даже не помнит названия сказки. Она не понимала, что говорит ей Алеша, важно это или нет, она не могла вспомнить, что именно ела на ужин. Чистила ли зубы? «Хорошо, бросил, родил, замечательно – скажи. Скажи же что-нибудь!»

Гриша сидел дома один. Татьяна Сергеевна забрала детей и не появлялась, чтобы не провоцировать глупых разговоров и он был ей за это благодарен. В отличии от Вари он знал, что проницительный мозг тещи давно в курсе всех событий. Телефон свой он просто разрядил и положил на полку, а сам пользвался другим, вынутым из дальнего ящика сименсом с мягкими стертыми кнопками. Чтобы не искушать себя. Как ни странно, искушаться не особенно хотелось. Гриша впервые был один, был на редкость спокоен, он ходил по дому туда-сюда, читал журналы, вынул из кладовки телевизор и смотрел его жадно – все подряд. Он варил себе огромные кастрюли макаронов с сыром и ел их горячими и холодными, целый день, деревянной ложной. Его мозг был девственно пуст. До возвращения Вари было еще двое суток. Врачи решили задержать ее еще на два дня.

И Маша немного успокоилась. Она сжала зубы и обрела способность соображать. Она быстро нашла Грише миллион оправданий: визиты в род дом, подготовка детской, четвертый ребенок – тут право не до адюльтеров. Ничего, он еще появится, вот разберется и появится. Она снова начала красить губы на своем побледневшем лице, снова начала прислушиваться к сыну, она отступила и приготовилась ждать долго, сколько понадобится. И вечерами стала вынимать из памяти воспоминания, одно за другим, как пожелтевшие фотокарточки. Однажды она вернулась с работы, и не обнаружила сына и няню. «Странно», подумала Маша, няня была педантична, как посудомоечная машина. И действительно, в ту же минуту в дверь позвонили. Маша выдохнула. На пороге стояла няня, но без ребенка. Увидев Машу, она слегка попятилась назад, а потом заговорила сдавленным голосом: «Мария Владимировна, Алешу забрал отец, так сказали в школе, я звонила Кириллу Андреевичу, он не берет трубку.» «Спасибо», сказала Маша. «Спасибо» и поспешно закрыла дверь. Дома она схватила телефон и судорожно начала набирать номер, предчувствуя бесконечно долгие гудки. Но ошиблась, на другом конце провода раздался зычный голос Кирилла. Он сказал: «Я забрал ребенка, я считаю что его должен воспитывать отец и докажу это в суде. Думаю, никаких препятствий для этого не найдется». Первую минуту Маша тупо кричала: «Почему? Почему?» Затем начала громко рыдать: «А-а-а-а! Не отнимай у меня ребенка, что я тебе сделала? А-а-а-а!» Она плакала прямо в трубку и Кирилл услышал в этих стонах ритм ее тела, ее горячее дыхание, увидел, как вздымается ее грудь, раскрываются и опадают маленькие ребра, как сжимают руки, подаренный им белый телефон и как волосы, мокрые от слез липнут к ее белой щеке. Ему стало плохо. Сбой в компьютере супергероя. Он разъединил, чтобы не запороть жесткий диск. Потом он долго собирал в кулак волю и все свое вновь обретенное мужское, жесткое и непреклонное. Он вдохнул, выдохнул, вдохнул, выдохнул, стал дышать медленно шумно носом, ровнее и ровнее, глубже и глубже и стал успокаиваться, как учила его Маша. И собрал – это был терминатор, потрепанный после первой битвы. Маша же забыла все приемы успокоения, и, пока организм сам не устал корчиться на ковре в рыданиях, дала ему вдоволь насладиться безвольными мышечными сокращениями. А когда наконец отвибрировал последний разряд, она даже не могла понять, что ее так напугало? Почему судьи непременно должны решить дело в его пользу? Ведь она не алкоголичка, у нее есть работа и зарплата. Алеша любит ее и, как ей кажется, любит больше отца. Потом она подумала, что Кирилл может сделать так, чтобы судьи думали так, как нравится ему. Она ходила из угла в угол. Ей было не с кем посоветоваться. Она позвонила единственной подруге-юристу, которая сказала, что нужно нанять детектива, который зафиксирует неприличное поведение ее супруга и тем самым дискредитировать его перед судом. Маша опустила руки, она в течении семи лет не могла заметить ничего неприличного за своим супругом. Что может сделать детектив? Что делать? Кто может помочь ей? Она решила, что хоть и не имеет четверых детей, и лоно ее пустует, но все же она имеет право на поддержку человека, который… Что именно «который» Маша сформулировать не могла, однако знала, что может, может рассчитывать на поддержку этого человека. Она набрала номер Гриши, от волнения зубы ее стучали. Абонент не отвечал или «был временно недоступен». Маша прослушала это сообщение несколько раз. Она впервые успокоилась и удивилась. Ну это уже слишком. Что же это он? Сменил телефон что ли из-за нее? Как глупо… как будто она какая то навязчивая идиотка. Что же это происходит? Она решила не мучить себя и поговорить с ним.

Глаша была уже дома, нужно было мыть ей в раковине попу, восхищаться тем, как она срыгивает, качать в коляске ночью, давая Варе спать и Гриша делал все это, и даже с удовольствием. Глаша была похожа на Гришу больше мальчиков, и он чувстовал, что она будет бойчее и выразительнее всех его детей, как не кощунственно сознавать это родителю через две недели после рождения ребенка. Он любил ее, а вот Варя, напротив, не так как прежде отдавалась материнству. Она оставляла Глашу орущей, а сама запиралась в ванне и подолгу рассматривала свое отражение, свою богатую слегка повисшую грудь, чесала и мазала волосы всякими бальзамами, трогала белый обезволевший от беременности живот, пыталась втянув, приладить его к остальному мраморному телу. Рассматривала ноги свои, она вставала на носки, подтягивала пальцами кверху попу, которая конечно разрослась, но тем не менее оставалась упругой и круглой. После этого она спосойно выходила из ванной и неспеша брала ребенка, который к тому времени уже успокаивался сам собой. Грише приходилось все чаще и чаще быть отцом не только номинально, но и на деле. Однажды ночью в очередной раз укачав Глашу, он, глядя на синее ночное тело Вари, вдруг вздумал написать ее портрет и все не мог дождаться утра, чтобы начать. На следующий день Варя сидела грустная и голая, на руках ее была Глаша врямя от времени хватавшая грудь. Они позировали. Гриша был доволен и даже взволнован, но когда Варю тянуло поговорить, он резко останавливал ее. К нему вернулось, наконец, простое удовольсвие от рисования, от кисточки, от запаха краски, от того, как пачкается палитра.

У Вари затекали ноги, страшно хотелось есть. Она стравила перед собой сыр и хлеб и ела это, запивая минералкой. Туда же приходили пастись двое старших сыновей. Младшего забрала Татьяна Сергеевна.

Гриша рисовал Варю и раньше, рисовал быстро и оставалось много времени для секса. Это было в те времена, когда она еще не очень то понимала, что это такое и все время хихикала, но все же оставалась страшно довольной. Теперь же Гриша рисовал ее, как мог бы рисовать труп, он даже не смотрел на Варино лицо, хищно оглядев тело, он начинал суетливо тыкать кисточкой, как казалось Варе с противоположной стороны, просто хаотично размазывая краску. На четвертый день у старшего Матвея случился запор, он кряхтел в туалете, как старый дед и ругался чем-то отдаленно напоминающим мат. Тогда Варя сказала, что встанет со своего тюремного ложа и приготовит детям суп. Гриша был недоволен, он хотел продолжать и пошел смывать раздражение горячей водой из душа. Варя приготовила суп, все аккуратно вымыла, покормила Глашу и села ждать, пока разварится картошка, ожидание показалось ей томителельным. Тогда Варя прошаркала в сторону мастерской и приоткрыла, занавешаный старым полотенцем холст. С картины на нее смотрело усталое одутловатое лицо отелившейся коровы, спокойное, умиротворенное и тупое. И поза, и тело, и мышцы, все растеклось по холсту голубоватым пятном. Варя вышла, закрыла дверь мастерской, руки ее тряслись, ей хотелось уничтожить этот чертов портрет, вместо этого она подошла к буфету и уже не стесняясь, выхлебала из горла полстакана водки. Теплые слезы хлынули сами собой. Гриша вышел из душа в набедренной повязке. Вышел повеселевший и довольный. Но наткнулся на заплаканное лицо жены. О портрете они не говорили в этот вечер, да и вообще старались поменьше говорить. Но уже через два часа все вернулось на свои места, они бодро и весело обсуждали очередную бытовую проблему: «покупать Сашке новые сапоги или пусть доносит Матвеевы» И строили планы на будущее.

Курить на улице было все теплее и приятнее, чем Гриша и воспользовался. Он взял с собой ведро, выкинул его, а провонявшую розовую емкость взял с собой. Во дворе Гриша мало кого стеснялся. Лавочка была занята тихой кожанной молодежью с подведенными веками, и Гриша перевернул ведро и сел на его розовую твердь. Вдруг из-за дерева показался силуэт – высокий, перетянутый в талии, совсем неземной и неподходящий для этого двора. Силуэт вглядывался в Гришу. Маша выступила вперед и стала различима в свете ночного фонаря. Она подошла к Грише. Он взял ее за руку, рискуя быть рассмотренным из окна. Она убрала руку и сказала тихо, что вынуждена была прийти потому, что он не берет трубку и что муж украл у нее ребенка, и она просит его помощи и совета. Гриша, как был, с мусорным ведром и в тапочках, так и залез в Машин джип. По дороге он позвонил Варе и сказал, что у его друга Олега опять передозировка и даже не позаботился о том, чтобы поставить в известность самого Олега, который не употреблял уже года четыре, приобрел за это время жену, ребенка, живот и страдал запорами. Варино унылое коровье «хорошо» только разозлило его и успокоило совесть.

По дороге, вместо надрывного рассказа о ребенке, они опять смеялись. Гриша говорил, что Маша втянула его в роман, к тому же в детективный, судя по всему. А он «предпочитает сайнс-фикшн. Вот если бы твой муж был инопланетянином или хотя бы роботом, вот тогда другое дело.» Еще он интересовался, почему «Маша не ропщет и не заламывает белые руки, что бы к ней непременно шло». А Маша вместо того, чтобы рыдать, отвечала, что «непременно заломит их сразу же по прибытии, а пока она не страдающая мать, а водитель.» Тогда Гриша предлагал пересесть за руль, чтобы увидеть уже наконец горе убивающейся матери. А Маше было даже как-то неловко, что у нее такое неважное горе и она не способна, как следует, убиваться от него. Жесткость Кирилла как-то вылетела из ее головы и теперь казалось, что ее ребенок просто гостит у добропорядочного отца. Как только они вошли в квартиру, руки опять были заняты и заломать их в ближайшие часы не было никакой возможности. Уже глубокой ночью, лежа на ковре, она уткнувшись носом в плечо Гриши, вспомнила, наконец, о сыне. Стала тихо всхлипывать и расказывать историю про то, что Кирилл грозил ей судом, про то, что он прямолинейный и жесткий. Гриша в вопросах судебных тяжб был девственно чист и поэтому посоветовал то, что, как ему казалось, видел в каком-то французском кино. А именно: вызвать милицию и сказать, что муж, мол, украл ребенка, взбалмошный, невоздержанный и вообще. Тем самым нанести ему, мужу, привентивный удар. Маше, тоже страдающей полнейшей юридической безграмотностью, эта мысль показалось не лишенной смысла. Она успокоилась и впервые за эти недели заснула сном праведника. Гриша же решил пойти на кухню и доложиться Варе, что все более ли менее с другом уладилось, но он тут переночует. В ответ получил такое же вялое «Хорошо», что и прежде. «Хорошо, так хорошо» – цинично подумал Гриша.

У Кирилла с Алешей не ладилось. Он не хотел ходить в новую школу, становился бледен, ни на что не жаловался, а от прямых вопросов уходил на невнятное блеяние. Цедил: не знаю, не знаю. «Ты что, маленький?» Орал Кирилл и сжимал до боли кулаки, пока собственные. Затем он успокаивался и давал ребенку сладостей до запора и вдоволь японских мультфильмов.

А потом снова изводил ребенка вопросами, он хотел быть честным, он хотел добиться от него «Папа я хочу жить с тобой», чтобы уж тогда, чувствуя за собой правоту, потирать руки и дьявольски скалить зубы. Но Алеша мешал его планам, он видел, что папа старается и не хотел его расстраивать, поэтому он запрещал себе или просто боялся говорить, что хочет домой, но и оставаться с папой тоже было невозможно. В новой школе ему не нравилось, учителя там лебезили и заискивали перед детьми. Алеша не знал, что значит лебезить и заискивать. Однако застывшая, как сама вечность, улыбка измученной некрасивой учительницы пугала его. Ему казалось, что если что-то пойдет не так, она непременно ударит его или расплачется. С детьми было еще хуже, они был старательны, и часто говорили слова, которых Алексей не знал. Но ему казалось, что и дети их не знают и говорят лишь из желания понравиться взрослым. Один мальчик подошел к нему на перемене и спросил, верует ли Алексей в Бога и знает ли он что такое казуистика? Алеша не знал, ни про бога, ни про казуистику, и потому боялся странного мальчика и еще больше не хотел идти в школу. После школы за Алешей заезжала охрана. Толстый дядя по дороге выполнял все, что скажет Алексей и это единственное, что казалось действительно забавным в его пребывании у папы. Дядю можно было послать за мороженым и за чизбургером с колой и за киндер-сюрпризом, и за пистонами, а потом еще раз за мороженым: дальше этого фантазия Алеши не шла. После толстого дяди Алеша поступал в распоряжение Екатерины Леонидовны. В первый день она рассказывала ему про то, что видела непосредственно в окне Алешиной комнаты. Говорила, «Вот видишь эту большую штуку? Это строительный кран. Он поднимает огро-о-омные тяжести. А вот это птичка.» Судя по всему, до Алеши возраст подопытных детей Екатерины Леонидовны не преодолевал четырехлетней отметки. Алеше было ужасно скучно и он зевал. Когда же он пару раз пытался сам рассказать что-нибудь Екатерине Леонидовне, начинала зевать она, причем смачно, с характерным звуком, выставляя даже далекие запломбированные зубы. Няня могла вещать только сама, приемный механизм информации, так называемый буфер, был у нее забит чем-то другим или отсутсвовал. Часов в восемь приходил папа и сердце Алеши сжималось. Вот опять сейчас отец, напрягши вены, будет изо всех сил веселить его, катать, валять, дергать за волосы, показывать борцовские приемы, а потом резко охладеет ко всему этому, хотя Алеше казалось, что он достаточно точно имитирует детскую радость во время этих игрищ. Потом папа снова возьмет его интимно за локти и будет спрашивать. «Ну что? Тебе хорошо со мной?» «Хорошо» – ответит Алеша. Но папе этого будет мало, он начнет злится, краснеть, спросит, как дела в школе, начнет проверять тетради, но каждый раз будет терять мысль, когда Леша начнет объяснять. Потом он застанет папу с бутылкой, которую тот будет красиво по-цирковому крутить, перед тем как сделать глоток. Но теперь уже он не будет спрашивать, зачем крутить бутылку? В прошлый раз папа от этого так шумно поставил ее на стол, что Алеша понял, что спросил что-то неприличное. Насколько легче было с мамой. У нее можно было спросить про все, даже про секс, хотя Алеша до сих пор слабо понимал, что же это такое.

Гриша приходил домой вечером, списать свое отсуствие на появившийся заказ не составляло труда. Варя была вялой, грудь ее воспалилась и Глашу приходилось кормить из бутылки. Они ложились вместе в кровать, Гриша увлеченно рассказывал о работе, затем сладко зевал, поворачивался на бок и не спал, а думал, что делать? Что делать? Как сделать так, чтобы все это увязалось в единую цепь, хотя бы в мыслях. Варя тоже вертелась и сопела. Один раз Гриша овладел ею, после секса возникла неловкая пауза, которую Гриша вынужден был заполнить очередным увлекательным рассказом о новой работе. Варя вздохнула. Думать о том, что она догадывается о чем-то не было причин. Однако вздохнула она противненько. Свободно себя чувствовал Гриша лишь когда удалялся от дома километра на три. Тогда совесть его отпускала.

Часть вторая

Прошло три месяца. Татьяна Сергеевна переселилась к Варе, Маша была наконец приглашена на заседание суда. Гриша же постепенно свыкся со своим положением. Варя все чаще и чаще стала прикладываться к крепким напиткам, а что было еще удивительнее, стала уходить куда-то, натягивая джинсы и рисуя губы. С Гришей они теперь разговаривали только по утилитарным нуждам: подержи дверь, открой окно, поставь чайник. К тому же Варя стала огрызаться: тебе надо, ты и открой, сам себе положишь, а один раз даже допустила «уши прочисти», чем окончательно сняла все обязательства с Григория. Теперь, если ему требовалось срочно отвалить, он вспоминал это «уши прочисти» и катил себе с ветерком на другой конец города. С Машей их отношения минули стадию острого секса. Он мог теперь у нее в квартире спокойно полежать, почитать, посмотреть совместно кинцо какое-нибудь, приготовить что-нибудь, вроде утки. И даже оброс у Маши некоторым хозяйством: зубной щеткой, несколькими парами трусов, запасными джинсами, аккуратно сложенными на полке и зарядкой от мобильника, специально купленной для Машиной квартиры за 154 рубля. Одну его майку Маша вместо стирки припрятала, когда ей было страшно в доме одной или грустно, она вынимала ее из шкафа и вдыхала чудесный, магический, как ей казалось, его запах, иногда она даже брала ее в кровать, когда ей было особенно одиноко и уткнувшись в нее носом, ей становилось спокойно и хорошо. Опасаясь, что майка потеряет однажды целительный аромат, она хотела сложить ее в пакет, но в последний момент устыдилась самой себя: спать с ней она считала нормальным, а вот запечатывать запах в полиэтилен казалось ей извращением. Хотя она не отрицала наличие в себе фетишизма. Даже окурки его она выбрасывала неохотно, если было что, обязательно докуривала, если не было – долго держала в руках и руки ее постепенно начинали дрожжать от нежности. Она наконец обнаружила в себе талант, который искала долгие годы – оказываетя она великолепно фотографировала мужское тело, Гришино тело, другие тела ей попробовать так и не довелось. Она могла фотографировать его бесконечно, как он жарит яичницу без трусов, как курит на подоконнике, как чешет левую лодыжу, как пьет пиво, отражаясь в зеркале, и все выходило у нее трепетным и сиюминутным, таким, что она легко могла возбудиться, глядя на собственные фотографии. Когда совсем потеплело, она стала выводить несчастного возлюбленного на крышу – там он сидел или стоял или делал вид, что собирается спрыгнуть – исключительно голым, а она фотографировала. Однажды соседи вызвали милицию, но они успели ретироваться и добежать до квартиры, чтобы спрятаться от блюстителей уличного порядка. Маша снова чувствовала себя девочкой, у которой нет никаких планов, ну и черт с ними, у которой будущее призрачно и туманно, ну и не надо будущего. Она жила наконец, сегодняшним днем и только отсутсвие Алеши омрачало иногда ее существование. Суд должен был состояться через неделю, муж хотел забрать ребенка, чем он хотел крыть в суде, оставалось неясным. У Маши же, кроме чудом раздобытой справки из психдиспансера, ничего не было. Но ей не было страшно. Разве могло случится с ней что-то ужасное, когда она так счастлива. Ведь счастье дает Бог, с какой стати тут же отнимать его. Маша еще не знала, что у Бога нет вот такой вот простой человеческой логики. Вечером перед судом Гриша сидел на диване и утешал Машу, она дрожжала, думая о завтрашнем дне, а он целовал ее ощетинившийся от страха пушок на всем теле. Вдруг Грише позвонили и ему отчего то стало неприятно. Так будто телефон зазвонил прямо из желудка. Говорила Татьяна Сергеевна, в ее голосе ощущалась острая неприязнь, она глухо шипела: «Ну ка домой, слышь? Варя потеряла ребенка. «Как потеряла, где?» «В пизде» – неожиданно грубо сказала теща. «Забыла коляску на улице. Всех привела, а Глашку оставила.»

«Вы искали ее?» «Искали, нету. В милицию подали, сейчас же иди домой, сволочь» «Да» – сказал Гриша и быстро собрался. Он сейчас не хотел говорить ничего Маше. Только сказал, потом все объясню и механически чмокнул ее в лоб. Простояв в пробке сорок минут, он начал плакать от отчаяния. Хотя он знал, что вряд ли чем-то поможет, ему надо было срочно попасть домой, надо было доехать и все исправить. Он не мог позвонить Варе и решил набрать тещю.

«Татьяна Сергеева – я еду. Что там?»

«Что там, вспомнил, блядь» – продолжала Татьяна Сергеевна немилосердно материться. «Что мы можем сделать? Все ищут. Варя ревет.»

«Почему, почему она оставила ее?» – спросил Гриша

«Потому, что нажралась. По твоим стопам решила пойти.»

Когда он доехал до квартиры, все говорило о катастрофе, в комнате были врачи скорой, они кололи что-то Варе, которая беспрестанно подвывала, по всей квартире были староверы – женщины в длинных юбках и неуместных головных уборах. Татьяна Сергеевна тоже одела ситцевый платок на голову и теперь с трудом отделялась от остальных. Гриша не знал, что ему делать. Все женщины, казалось, смотрели на него, как на прокаженного. Гриша не верил, что Татьяна Сергеевна могла всем рассказать подоплеку данного действа, однако взгляды их говорили об обратном. Наконец скорая уехала, и он смог подойти в Варе. Бледная, она вытянулась, как труп вдоль кровати и лежала, закрыв глаза. Гриша дрожжащей рукой взял ее за руку. Из Вариных глаз тут же потекли слезы. Татьяна Сергеевна шумно подошла и демонстративно отняла Гришину руку, села рядом сама и стала гладить Варю по голове. На Гришу же смотрела с картинной брезгливостью. Гриша попятился, чтобы уйти. Татьяна Сергеевна встала и, так чтобы было слышно даже консьержу, хлопнула дверью, а затем закрыла задвижку. Гриша прошел в детскую, там никого не было. Он решил спросить, где дети и пошел обратно. Он схватил ручку, дверь не открывалась. «Откройте, пожалуйста.» Ответа не последовало. Тогда Гриша стал с силой стучать, а потом и бить в дверь ногой. Он услышал голос Вари: «мама, открой.» Вышла Татьна Сергеевна и не меняя маски презрения сказала: Что надо, изверг? – кажется, она получала от этого удовольствие

«Где дети?» – спросил Гриша.

«Община пока взяла, тебе то что?» – ответила теща и с силой попыталась захлопнуть дверь. Гриша оперативно успел поставить ногу, и по ней пришелся мастерский тещин удар. Внутри что-то хрустнуло, Гриша выпучил глаза от боли и набрал воздуха, чтобы не заорать. Теща с интересом посмотрела на Гришу, затем вниз на ногу, и убедившись, что раздробленных органов на полу нет, своей маленькой ножой ловко задвинула Гришину ногу обратно в пределы коридора. «Мама, не надо.» – услышал он голос Вари, но ничего не изменилось. Дверь снова была заперта. В квартире было звеняще тихо. Он зашел в детскую. Давно он здесь не был, только если нужно было кого-нибудь одеть или взять что-нибудь. Он увидел огромного верблюда, которого сам подарил когда-то Матвею. У верблюда не было глаз, а из ноги торчал параллон. На полу валялся в пыли рисунок – та самая ваза, разрисованная Матвеем, с которой когда-то начались и кончились его занятия живописью с папой. В углу лежал пластмассовый шлем Саши и его сабля, замотанная скотчем. Рядом – не совсем чистые трусы Енисея. Гриша взял их, сел на пол и заплакал, утирая ими образовавшиеся сопли. Как же долго он не был дома, больше трех месяцев, гораздо больше. Теперь ему казалось таким счастьем, если бы сейчас все было просто, как раньше, все были бы дома, и можно было всем вместе пообедать или поиграть во что —нибудь и даже одевание детей теперь казалось ему каким то недоступным раем. Он знал, что это иллюзия, однако дал себе волю обманываться. Был уже четвертый час ночи, он ужасно устал и попытался лечь спать на детскую кровать. Тогда его стали преследовать образы Глаши. Глаша, его единственная девочка, где она сейчас? Он представил ее ручку, которая с силой сжимала, все что ни попадя. Может быть, сейчас кто-то отрезает ей эти ручки, а она плачет, плачет. Гриша стал стонать от страха, как в кошмарном сне. «Господи, помоги, Господи помоги, Господи помоги! Дай ей хотя бы умереть без боли! Дай мне умереть без боли. Я все сделаю, я все сделаю, что нужно! Я буду хорошим, хорошим, я все искуплю, только не отрезай ей руку, господи!» Гриша сполз с кровати, дошел до шкафа и быстро допил все то, что не успела прикончить Варя, шатаясь дошел до кухни, там закурил, вторую, его вырвало в мусорное ведро. Ну вот, пришла в голову мысль Грише напоследок, теперь можно и поспать.

В одиннадцать часов они все проснулись от звонка. Теща, как пантера выбросилась из комнаты, чтобы не дать Грише взять телефон и вновь почувствовать себя хозяином, но Гриша в силу молодости успел схватить трубку раньше.

«Сержант Григорьев: у вас пропала дочь?»

«Да, у нас, у нас» – ответил Гриша.

«По всей видимости девочка нашлась и сейчас она поедет в приемник-распределитель номер 15 по центральному округу.»

«Зачем в приемник, что нам делать?»

Гриша констатировал, что забота государства о детях со времен республики «Шкид» ушла далеко вперед. Приходили какие-то органы опеки, милиция, психологическая помощь, задавали идиотские вопросы, вроде того, как часто ваши дети едят доширак.

«Какой доширак?» Недоумевал Гриша. У меня, вон порш за окном, – говорил Гриша бравируя своей старенькой, но стильной машиной. «Порш, ковш» – я не знаю, не впечатлилась сотрудник опеки женского рода в сумашедшем платье цвета фукси с начесом.

«А жалобы на вас имеются. И не работаете вы. Где справка о доходах? И жена у вас с неустойчивой психикой, а еще у нас записано, что вы сектанты.»

«Сама ты сектантка» – чуть было не вырвалось у Гриши. Но он решил этого не говорить, а просто открыл ноут-бук и там страничку Википедии, в которой имелась статья про староверов.

Вот! – сказал гриша, указывая пальцем на начало статьи

«Что это вы мне свой компьютер под нос суете?» – искренне удивилась женщина. «Там в интернете вашем, чего только не напишут, маму родную продадут на органы. И не перекрестятся.»

Тетя оторвала от папки «Дело» свои ясные глаза и выразительно посмотрела на Гришу. Гриша опять сдежался, ласково улыбнулся даме в фукси и частично благодаря его сдержанности через неделю Глаша благополучно вернулась домой.

Алеша же домой не вернулся. На суде он не отвечал ни на какие вопросы, но постоянно смотрел на маму. И это дало повод Маше, которую обвинили во всех смертных грехах, рассчитывать на пересмотр дела. А пока ей разрешили видеть Алешу два раза в неделю под присмотром отца. Адвокат сказал, что шанс на выигрыш у них есть, пока же ее бывший муж заметно лидировал по количеству идиотских обвинений. В частности, в качестве обвинения фигурировал снимок, на котором Маша фотографирует на крыше голого мужчину. И хотя ничего страшного в нем не было, судьи решили, что настояшая мать не должна ходить по крыше с голым мужиком – у судей были свои преставления о материнстве.

Она знала, что у Гриши что-то случилось, но не знала, что именно. Это давило на нее сильнее того, что Алеша пока не вернулся. Но второй раз она не могла также запросто взять и явиться к нему домой. Если все хорошо – он должен позвонить сам. Через неделю ожидания, она не поленилась купить новую сим-карту, вставила ее в телефон и решительно набрала его номер. Она ожидала услышать что угодно, кроме бодрого: «Алле, алле, говорите, вас не слышно». И уже, убирая трубку ото рта, явно кому-то другому, кто был близко – «не знаю, незнакомый номер какой-то.» Маша долго сидела с трубкой, сердце ее билось даже под коленкой, потом она резко встала и импульсивно выкинула с балкона телефон. Странный это был жест, выкинуть невинный аппарат, теперь наверняка его подбирет какая-нибудь ПТУшница, или, как их там сейчас называют. Трубку было жалко и от жалости к ней, и к себе Маша заплакала. Что же это он, бодрый голос? Почему не позвонить ей просто. Почему? Не сказать, что все хорошо. Что же я не человек. Почему? Почему?