Текст книги "Наклонная плоскость"

Автор книги: Евгения Лавренова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Гриша спросил: Можно вас увидеть? Она назвала адрес и через полчаса она открыла дверь.

Маша бережно проводила его в комнату. Почему то она понимала, что если и бросаться на шею, то не сразу. Она стеснялась его. Он был «чертовски привлекательный», но абсолютно чужой. Гриша тоже стеснялся ее, ее неожиданно буйных распущенных волос, дорогого халата и фарфорового белого лица героинь раннего Голливуда. Они не знали, как начать, чтобы не испортить хороший спектакль в первом акте какой-нибудь нелепостью. И они не спешили. Впереди была ночь, как минимум. Маша придурковато улыбаясь, постелила ему в другой комнате и пошла спать к себе, пожалав спокойной ночи и Гриша тоже пошел к себе. Он не бросился на нее, не стал целовать, а дал волю событиям развиваться своим чередом. «Постелила в гостинной – буду спать». Спектакль обещал абсурдное развитие. Маша закрыла дверь бывшей супрежеской спальни и выключила свет. Они лежали вдвоем в разных комнатах в темной наэлектризованной сексом квартире и почему то не шли друг к другу. Через пятнадцать минут Маша перестала глупо улыбаться. Брови ее взлетели недоуменно вверх. Начало концерта затягивалось, как в московской консерватории. Ну где же гулкие шаги конферансье? Только злобный кашель зрителей и звуки мобильных телефонов. Маша решила сходить в туалет, чтобы пошуршать, напомнить о себе. Хлопки зрителей. Мы здесь, мы готовы. Но конферансье все не выходил. Музыканты стали отвлекаться и хихикать.

Гриша лежал в гостинной и тоже улыбался. Он повернулся на спину и заложил за голову руки. Поза наглого самца. В этой позе он думал о том, кто все-таки победит в этом чертовки привлекательном противостоянии. Когда в коридоре заскрипело, он довольно засмеялся. В приятных думах этих он чуть было не задремал, вот это ему не понравилось. Так можно и лишиться собственного счастья. Такого уличная ведьма не простит. И он взял и стукнул тапочком, чтобы напомнить, что еще жив. Маша прислушалась. На сцену вышла первая скрипка, огляделась по сторонам и поняв что рано, виновато пробралась между рядов обратно за кулисы.

Маша поняла тактику и тоже заулыбалась. Она готовилась к соитию, и настраивалась. Все, тело готово. От переизбытка неизлитой энергии она вдруг вскочила, сделала несколько кругов по комнате и усилием воли загнала себя обратно под одеяло. Прошло еще пятнадцать тихих минут. Странный….. маньяк какой-то, подумала Маша, зажгла лампочку и взяла почитать книгу. Слова в смысл не складывались. Гриша увидел свет в комнате напротив. Что это еще? Нет, на свету он не может. На свету он увидит ее всю, такую прекрасную и оробеет. Еще опозоришься от счастья, чего доброго. Нет, свет не входил в планы Гриши. Вот второй раз можно и на свету. Что это она делает там со светом? Может ножик точит?

Маша опять встала и походила, поймала себя на том, что зевнула. Может он там заснул? Ну и черт с ним, подумала она. Легла в кровать и решительно зажмурилась, пусть зарежет ее. В принципе, ей даже лестно быть зарезанной руками этого непонятного человека. Еще через пять минут он все-таки пришел, и Маша испытала такие ощущения, которые даже не знала, что могут проистекать от любви. В некоторые мгновенья она думала, что умирает, и готовилась встретиться с господом. Твою мать! – нелогично думала Маша перед этой встречей, растекаясь бессмысленной улыбкой податливого тела. Твою мать! Потом она легла, вдыхая запах его тела и ей казалось, что это наркотик, и очень страшно было, что действие его временно. Поэтому она вдыхала запах аккуратно, стараясь распределить его во все уголки мозга, чтобы потом составить обратно из различных частей и попытаться воспроизвести целое.

Ночью она вскочила, было пять. Она в первый раз подумала о ребенке, что он подумает, что скажет. Нужно было срочно переложить Гришу в соседнюю комнату. Она сомневалась, будить его или нет, ей было и жалко и неудобно. Наконец она аккуратно дотронулась до него.

Гриша вскочил и споросоня молча, ничего не спрашивая, направился в соседнюю комнату. По дороге он проснулся настолько, чтобы не дать Маше выйти теперь уже из другой комнаты ровно до 7 часов 45 минут. Маша вышла в коридор в халате, озираясь, но напустив на себя как можно более индиферентный вид. Последи коридора в трусах стоял Алеша.

Мама, кто там? – без лишних реверансов спросил мальчик. Там? – Маша обернулась, как будто тоже хотела рассмотреть….. «Там, там знакомый мой, друг моей подруги».

Алеша смотрел на маму выжидательно и грустно. Маше ударило в висок что-то неприятное. Какое ему дело вообще? Он еще маленький. Где его природная деликатность в конце концов? «Давай, одевайся в школу». Маша в ускоренном темпе оделась, скоропостижно скормила завтрак ребенку и лишь в последний момент зашла к Грише, чтобы оставить ключи. Он все это время аккуратно сидел на диване, одевшись и со скромным видом изображая мужа подруги. Единственное, что он позволил себе… ехидно подмигнуть.

Гриша оказался один в чужом доме, окруженный чужими вещами, здесь было хорошо, хотелось побродить, порыться в шкафах, попить кофе и может быть еще поспать в детской комнате с игрушками и географичекими картами. Но наслаждаться этим странным положением было некогда. Нужно было домой. Гриша боялся, что сейчас, когда расцвело, зазвонит телефон и он зазвонил.

Когда он брал трубку, руки дрожжали. Но вместо Вари или Татьяны Сергеевны услышал голос: служба опросов вас беспокои…

Как это все было неловко. И уйти неловко от этой женщины с припухшими веками и темпераментом вулканической лавы. И не уйти. Гриша быстро оделся, чтобы меньше думать, и захлопнул за собой дверь. Оглядевшись в незнакомом месте, он вытянул руку, чтобы поймать такси. Маша обернулась быстро и теперь ехала домой в предвкушении еще одной порции счастья. Она представляла себе, как они сейчас позавтракают, она сварит ему кофе и даст геркулесовой кашки с клубникой, все ее женское, что она так долго прятала, вылезло наружу, растекшись на поверхности сладкой белой массой. Потом она обязательно отвезет его домой ко всем этим его детям, не жалко – и высадит она его раньше за углом, чтобы не смущать. Она ехала и смеялась своим резко поглупевшим мыслям, хихикала в лифте и никак не могла вставить ключ в замочную скважину. А когда она вошла, она увидела, что в доме никого нет. Тишина.

Варя в эту ночь долго глядела в потолок, она знала что Гриша недолюбливал маму, думала, что он уехал из-за нее и страшно обижалась. Конечно, Татьяна Сергеевна не была обазцом такта, но Гришу она любила искренне, пожалуй даже больше чем Варю, как-то восторженней. Варю она считала обыкновенной и ничего ей не прощала. Грише же охотно позволяла гораздо больше, зная, как тяжело ему приходиться жить в несвойственой для него среде. А он, неблагодарный, не мог потерпеть и дня ее присутсвия и ушел куда-то среди ночи. Наверное, к своему толстому матершиннику Прокопу. И спит там сейчас на сомнительной чистоты простыне и вдыхает запах непосредсвенно Прокопа, который он издает, как и всякий грузный и не очень педантичный человек. Среди этих мыслей Варя вдруг почувствовала боль в спине, наверное роды. Подкрался страх, все-таки больно это, рожать.

А! Вот опять. Ребенок явно хочет наружу. «Но зачем так засаживать в спину то? Ну, хочешь и вылезай, здесь все ждут тебя. А! Черт, прости господи. Твою мать, пресвятая богородица. Это я так. Да твою мать же!» Спину как будто раздирало на части. «Надо будить маму, по-моему началось, как-то быстро. Где же Гриша, с ним рожать не так страшно, и кто меня отвезет? Где то надо такси искать, можно же вызвать наверное. А! Зараза! Что я лежу, так и родить недолго. МА! Твою мать! Ма-а-а-а-а-а! Я рожаю!» Татьяна Сергеевна вызвала скорую. Грише звонить не стала принципиально. Пропуск родов отличный козырь, хватит лет на пять стабильных упреков. Она искренне любила Гришу, но в стоительстве отношений с зятем ей явно не хватало козырей. В пять утра Варю привезли в ближайший род дом. Хотели, как всегда оформить контракт, чтобы родить за деньги в отдельной палате с фикусом, а не в холодном боксе с стальными родовспомогательными инструментами, но что-то не успели. И сейчас хмурая сестра в приемном покое распаковывала бритву, чтобы сбрить Варины русые волосы на лобке, чтобы ребенок не дай бог их не увидел, когда будет вылезать на свет божий. Варя испытала ужас. «39 год какой-то. Где они берут такие бритвы – их уже не делают лет пятнадцать. Почему они ржавые? Боже, как страшно.» Варя легла на кушетку и уставилась в лампу дневного света вокруг которой клубились желто-зеленые подтеки. «Ну что ты трясешься вся?» Спросила усатая мед сестра со слоновьими ногами. Нижняя часть этих причудлвых ног была как штанишки у породистых кур, кожные складки низпадали прямо на синие войлочные тапочки.

«Четвертый, а все трясешься.» Варя понимала, что медсестра просто не может быть доброй. Она больная, у нее усы и куриные ноги. А Варя здоровая и красивая. А с усами и не родишь ведь, наверное. Откуда взятся доброте?

«А можно я сама побрею?» – приподнялась Варя. «Ну что ты там набреешь себе сама? Небось, даже ног не видишь. Давай я уж, расставляй ноги» – и занесла волосатую руку над Вариным лоном. Она брила очень долго и было больно, лезвие было тупое, медсестра работала им как рубанком, и казалось Варе, что у нее просто не может быть там столько волос. Что она делает? А! – закричала варя. «Что? Схватки?» – спохвтилась медсестра. «Нет. Больно. Просто больно почему-то» – застеснялась Варя. «А как рожать то будешь? Тоже будешь на нервы действовать?» «Нет, но больно.»

«Иди в душ!» – скомандовала усатая. «Ишь, троих наплодила, а все орет – больно, больно.»

Варя стояла в душевой кабинке, она рукой провела между ног, на пальцах осталась кровь, «господи, зачем же брить то так жестоко, о, господи. Она же заразу занесет так какую-нибудь.» После душа Варя увидела маму, кровь все еще сочилась на белую драную простыню. Варя подумала, что теперь она уже не сможет ничего почувствовать, никогда, что медсестра вырезала ей все жизненно важное, и оставила только то, что надобно для родов.

«Мама!» Она заплакала и обняла Татьяну Сергеевну!

«Ну ты чего?» Всплеснула руками Татьяна Сергеевна. «Четвертого рожаешь и вот тебе раз». «Она порезала мне все там», заливалась слезами Варя.

«Ну где порезала, что ты говоришь? Давай я посмотрю…»

Сидеть с задранными ногами на маленьком колченогом стуле перед матерью было неудобно и унизительно, мама, как назло, смотрела туда долго, Варя рыдала, глотая слезы.

«Да там вокруг чуть-чуть содрано, ничего страшного, все там на месте, Варя.» – успокаивала Татьяна Сергеевна. «Бог терпел и нам велел» – решила вспомнить вдруг о вере Татьяна Сергеевна. Усатая вошла неожиданно, Варя еще не успела сгрупироваться.

«Иди на клизму!» Скомандовала она и больно, как Варе показалось, специально ущипнула Варю за локоть. Варя решила больше не переживать, отдаться в руки судьбе, она вспомнила, что вместо плача и истерики может просто тихо молиться и бог все сделает или не сделает. «Действительно, все в руках божьих» и она успокоилась. Через час ее еще не распределили на койку, сказали ждать утренней смены, но дали одеяло и разрешили присесть на мягкий кожаный диван. Варя успокоилась окончательно и уже думала о том, что вела себя неприлично, так испугавшись советской бритвы, и конечно «сестра просто обязана всех их ненавидеть, раз они сами не в состоянии побриться дома, уезжая в родильный дом. И какие у нее ужасные, совершенно бесперспективные ноги.»

В восемь утра Варе дали завтрак и она с удовольствием съела пшеную кашу и бутерброд с заветренным желтым, но еще мягким сыром. И хлеб ей показался ужасно вкусным, потому что с Гришей они уже давно не покупали белый батон, а все время ели какие-то отруби. А утром пришел врач, осмотрел Варю маленькими нестрашными руками и сказал, что роды состоятся не раньше, чем через неделю и если она чувствует себя здоровой, то может поехать домой. Когда Варя забирала вещи, она опять увидела ночную медсестру, та спала на узенькой койке и ее страшные ноги лежали тут же, спутываясь между собой.

В 9. 15 Варе отдали телефон и она набрала номер Гриши.

«Гриша, я чуть не родила сегодня, но не родила, ты можешь заехать за мной в род дом? Меня выпустили.» «Конечно, я заеду. Ты где?» «Я стою и жду тебя возле роддома.»

Гриша увидел ее издалека, оргомный живот и белые волосы. Она стояла в шубе, которая не застегивалась на животе. Из под нее торчало нечто розовое. Гришу обуяла нежность к ней, или жалость – сейчас было не разобрать. От пережитого Варя хотела есть и непременно в Макдональдсе, она хотела нарушать все подряд. Всю дорогу она смеялась и подставляла солнцу лицо, она была счастлива. Гриша тоже думал, как все-таки радостно и просто быть с молодой красивой любящей женой. В этой благости он пребывал до тех пор пока Варя не захотела страстно поцеловать его прямо на улице. Целоваться с глубоко беременной женщиной на людях показалось ему неуместным. Он целовался, работал языком и в это время думал о том, сколько может и должен длиться образцовый семейный поцелуй в губы. И кто должен остановиться первым и что должно быть потом? И вообще, зачем целуются муж и жена, если это не прелюдия к сексу? Наконец поцелуй закончился. Гриша понимал теперь свое дело так, что должен счастливым искрящимся взглядом смотреть на лицо Вари, но это было как-то слишком. Поэтому он улыбнулся ей и быстро стыдливо закурил. Варя шагала по аллее весело, она пританцовывала, крутилась вокруг своей оси и даже подпрыгивала, сотрясая приросшую к ней конструкцию. А потом, кокетливо сказала, что «с этого дня она ничего не боится». Гриша почувствовал себя актером неудачного фильма 60-х. Теперь по законам жанра он должен был подойти, хлопнуть ее по плечу и сказать примерно следующее: «Молодец Варюха, так держать!» или тихо потупясь «Раз так и я теперь ничего не боюсь…». Вместо этого он тихо спросил: «Почему это вдруг?» Потому! – сказала Варя с вызовом и понурилась. Гриша в свою очередь, любил, когда у Вари портилось настроение, и он тут же подошел, чтобы поцеловать ее розовый ровный пробор.

Всю последующую неделю Гриша и Варя ждали родов. Время этим полностью поглощалось без особых усилий и в то же время наполнялось смыслом. Ожидание новой жизни, что может быть прекраснее. Даже о том, что нет заказов, Гриша думал почти восторженно, у него скоро будет четвертый сын, какие к черту заказы, голова была пуста до безобразия. С женой они переглядывались, как заговорщики. Они-то уж точно знают, чего хотят от жизни. Любящие маленькие ручки, мягкие губки, подставленные для поцелуев, запах детской вымытой кожи. Вот она – жизнь! Все детские уроки были отменены и даже откуда-то откопалось лото, в которое играли всей семьей, включая тещу. И Гриша не без удивления обнаружил, что Татьяна Сергеевна в своем роде – эрудит, знает историю и географию. Да и вообще, милейший человек, если присмотреться, ну или наоборот – не присматриваться. Дети тоже были поглощены ожиданием, они перебирали вещи Енисея и складывали их в кучки по возрастам, чтобы маленького было удобнее одевать. Так продолжалось семь дней. А на седьмой, когда роды так и не начались вдруг в душу Григория пришел холод, острый скальпель прошел в сердце и отрезал счастью розовую сахарную голову. Сердце забилось от тревоги, руки вспотели, «когда же она родит, наконец». Это была первая мысль, которая вытащила Гришу из тягучего карамельного потока семейных ценностей. «Что она не рожает? Сижу дома уже неделю, а как будто вечность прошла. Почему они все так медленно и бесцельно двигаются?» Даже дети показались Грише какими то странными и чужими. Что—то плоское и постороннее было в их маленьких белесых лицах. Выход в светлое будущее закрылся тяжелою бетонной плитой. Он вот здесь, навсегда. Гриша оглядывался вокруг и видел все, белесые обои, летающую пыль, разрозненные куски игрушек, валяющихся по квартире, выбитый местами паркет. Здесь и сейчас. «Как бы улизнуть отсбда?» – подумал Гриша, как школьник, стоя посреди коридора и мысленно пребывая уже в одном ботинке. И тут же наткнулся на взгляд Татьяны Сергеевны. Теща смотрела на него, как сватья баба Бабариха, взглядом недобрым и тягостным. Гриша еще немного посмотрел на ботинок, и стыдливо побрел в комнату, смутно он пожалел о том, что телевизор в семье под запретом, вроде бы и правда вещь абсолютно ненужная, а вроде бы и футболян с пивом был бы сейчас, как нельзя кстати.

Маша всю эту неделю провела на работе, начальница вызывала ее к себе опять и сказала, что отнынне журнал вовсе не должен быть интересным, а должен тупо приносить прибыль, так что надо быстро написать статью о том, что линолеум какой-то французской фирмы гораздо лучше ламината, а главное проще в укладке, и что сейчас модно декорировать дома бронзовой скульптурой. Статьи эти было поручено писать Маше лично, дабы корреспонденты не упустили спонсоров, которых владелица нашла собственноручно. После этого Маше вменялось две новых обязанности, логически не объединенных в цепь: искать рекламодателей, и прекратить выпендриваться. С чем связана такая диспозиция Маша спрашивать не стала, но поняла, что если и до этого не испытывала от работы головокружительного подъема, то теперь станет совсем тоскливо. Надо будет звонить чужим людям и предлагать им свои ненужные услуги. А потом сидеть в кафе и кокетничать с потенциальными рекламодателями, мужчинами в костюмах, которые продают какие-нибудь подвесные потолки или карнизы, а они будут гортанными голосами басить свои тяжеловестные шутки и пахнуть от них будет нешуточно – каким-нибудь настоящим мужским одеколоном, не терпящим сомнений. А когда они будут думать, что пошутили удачно, то будут на радостях щелкать костяшками пальцев, вытаскивая их зачем-то из суставов, а дальше будут потеть и расслаблять галстук, и разминать шею, качая ею, как маяником, как будто они не на деловых переговорах, а на какой-нибудь зарядке для пенсионеров. «Здравствуйте, меня зовут Мария, я главный редактор журнала Хом дессижн, предлагаю вам ознакомиться»…ложась спать Маша решила, что напишет текст на бумажке и будет его читать его по телефону с выражением, а не получится ничего, значит, не получится. Значит, не получится. Значит, не получится. Значит не полу…

Через два часа Маше приснился сон. Муж будто бы отнял у нее ребенка, муж будто бы отнял у нее квартиру. Она прорывается в зал суда, чтобы вернуть Алешу. А Алеша там в суде сидит ровно, строго причесанный и даже не смотрит на нее. А муж сидит рядом, спокойный и набриолиненный. И ухмыляясь, сверкает зубами, как в рекламе. А она кричит громко: А-а-а-а-а! А голоса нет, и она кричит все громче и громче. И все недоуменно смотрят, зачем она так корчится и открывает рот широко, и указывают на нее пальцем. И она боится: «Мамочки, ну почему же никто не слышит меня.» И публика вся как назло, сплошные гоголевкие типажи – пузатые, лысые, кривозубые, желтые. «А-а-а-а-а-а!» Маша проснулась потому, что услышала свой голос. Перед глазами все прыгало, а сердце билось быстрее обычного. Маша крутила головой, пытаясь хоть что-нибудь понять. Потом она стала суетливо рыться в коробке с лекарствами. Ничего подходящего, чтобы успокоиться не находилось. Вдруг она подумала, что муж действительно выкрал ребенка и побежала в комнату, ребенок был на месте и спокойно спал. Маша посмотрела на него и почему-то подумала о том, что от таких вот снов скоро будет плохо выглядеть.

Кирилл в это время сидел в ванной и выглядел уже не слишком хорошо. Шел четвертый час ночи. В последнее время его любимым развлечением стало закрываться в ванне, включать пузырики, пошлую голубую подсветку, ставить коньяк на передвижной столик и пить его из горла под громкую музыку. Пока релаксировать таким образом организм ему позволял. Но вот сегодня почему-то отказался. Вместо легкости бытия появилась муть. Думать было физически неприятно. Он попробовал еще раз подумать, но услышал только, как боль стучит в виски, пытаясь перепрыгнуть на затылок. И тогда Кирилл сложил губы трубочкой и попробовал повыть. Сначало выходило даже забавно, «такой дурацкий звук!» Но потом Кирилл вошел во вкус, и уже слышал, как его собственный голос заглушает несчастный AC/DC. Как это было великолепно! Собственный вой спровоцировал сначала сопли, а потом и слезы. Плакать было все приятнее, а выть все проще. Красный, он сидел в остывающей воде, трясясь от собственных рыданий и заходясь от воя. Вокруг бегали голубые пузырьки. Потом он успокоился и просто сел. Нужно было выходить или хотя бы долить горячую воду. Но делать то и другое было лень. Кирилл сидел и смотрел сквозь дремоту, как его белые ноги под водой покрываются мурашками. Его лицо уже приблизилось к воде, когда он услышал, как кто-то скребется в дверь. Он подумал о том, что сейчас схватит Татьяну и погреется об нее в постели, как об обогреватель. Но увидел неприятного человека с желтым лицом кочевника и маленькими глазками, он был в синем халате и сидел на странном дешевом синем стуле, который не иначе, как принес с собой. У Кирилла не было такой убогой мебели. С ним был другой, оргомный, в белой шапочке, надетой небекрень. У него не хватало переднего зуба, видимо такого же огромного и желтого, как и те, что все же удержались в его челюсти.

Маленький человек лениво прогонусавил: «Скорая, психиатрическая, ваша жена вызвала, вы помните кто вы? Ваш возраст?» Кирилл был гол и растерян. С него стекала на пол вода. Он смотрел, как лужа образует стрелку на полу и не отвечал. Врач скорой, наверное киргиз, тоже смотрел на воду и выжидал. «Оденьтесь молодой человек» – гонусавым тенорком проговорил он. Второй же скособочась, посмеивался. «Да, хорошо» – сказал Кирилл и, одев халат, снова вышел из ванной. «Ну что?» – проскрипел врач, «Будете паинькой, сами поедете или силком вас тащить?» «Куда поедем?» – спросил Кирилл, одевая очки на красные глаза и пытаясь сосредоточиться. «Куда, куда» —бормотал врач, продолжая бубнить себе под нос, «пол часа уже тут сидим, слушаем концерт ваш, и соседи слушают, думали уж дверь ломать. Поедете с нами, полежите, успокоитесь.» «А где Татьяна?» Как бы растерянно спросил Кирилл проскользнул в комнату… Слишком резко. Беззубый, натренированным индикатром движения, мгновенно засек объект, подскочил и заломал Кириллу руку. Но тот был тоже парень не промах. Он живо сбросил с себя санитара, задев вазу и разбив. Звон и пыхтение. Куда-то улетел мобильный телефон, затем хрустнули очки, «уж не на зубах ли?» Удар по спине и Кирилл понял, что впервые видит свой кожанный диван в ракурсе снизу. Так себе, швы неровные… В этот момент подключился киргиз и, как показалось, постепенно угасающему Кириллу, большим почему-то стеклянным шприцом, которые вроде бы уже не используют лет тридцать, воткнул Кириллу иголку в ногу.

«Сука» – последнее, что подумал Кирилл, уже сам не соображая, как следует, про кого это он так нехорошо.

На следующий день Кирилл проснулся в комнате с ярким светом, его соседом по комнате оказался сухонький старичок, из живота его торчала трубка. Невольно Кирилл оглядел себя, «может быть и ему уже вшили это инопланетное устройство? Нет, ничего.» Только на рубашке немного запекшейся крови. Он попытался встать и выйти из комнаты, старичок неприятно хохотнул. Кирилл стал долбить в дверь, но потом решил, что разумнее просто посидеть на кровати. Просто сидеть было скучно, у соседа на кровати лежал кроссворд, но Кирилл не решился лишать трубчатого последней радости. Старичок хихикнут еще раз. Потом икнул. Потом рыгнул, произведя на свет запах переваренной рыбы. «Бля» – изысканно откомментировал происходящее мозг Кирилла.

Татьяна Сергеевна повела детей гулять. Она думала о зяте. И думала она вот что: срочно подсунуть ему бабу для разрядки. Чтобы не ушел из семьи. Мысль была, прямо скажем, лишина христьянской чистоты. Однако полна здорового крестьянского цинизма. Она со страхом наблюдала, как зять, закованный в цепи, пытается вырваться. Учитывая прошлое выхода у него было два: уйти из семьи или начать вновь употреблять зелье – таким устаревшим словом Татьяна Сергеевна любила величать наркотики. То и другое Татьяну Сергеевну не устраивало. Она мучительно думала, как бы сделать так, чтобы деньги, которые Гриша брал буквально «с потолка» продолжали кормить многочисленный выводок Клюевской белобрысой породы. «Поговорю с ним» – думала мать, скажу, чтобы расслабился, не брал на себя так много отвественности, выпил бы что ли с друзьями, ну и прочее. Не надо воспринимать семью так по-христиански серьезно. Тем более, если ты еще и не христианин. Младший, Енисей вдруг начал орать, прервав течение ее мысли. В то же время средний подскользнулся и упал аккуратно в лужу, испачкав штаны и куртку, старший же заржал и выпустил долгую соплю. «Сложно ему» – еще раз удостоверилась Татьяна Сергеевна.

Гриша смотрел на Варю, та готовила суп, бочком, потому что не могла подойти к плите. Она печально ему улыбнулась. Ее улыбка говорила, да уж, никак не рожу, а рожу, тоже нелегко будет. Гриша тоже улыбнулся. Ему очень нравилась Варя в утреннем свете, очень тихо и печально, умироторенно было дома без детей. Он подошел и погладил ее по плечу. Она оставила поворежку и стала целовать его страстно. Пахло от нее каким то сладким мылом. Гриша не любил запах мыла. Тем временем Варя уже шарила у Гриши между ног. Ей, этой ботичельевской женщине эта прыть была не к лицу. Между ног все было тоже печально и умиротворенно. Это была нежность, а не страсть. Варя взглянула на Гришу грусно. Не хочешь? У – издал невнятный звук Гриша, не найдясь, что ответить. Скрипнула дверь, Гришу неожиданно ранний приход детей порадовал. Он суетливо направился в коридор, чтобы помочь теще раздевать их. Енисей по-прежнему ревел, как конь. Саша был весь мокрый. И Гриша был очень благодарен Матвею за то, что тот единственный походил на человека.

«Мама, а этот твой знакомый, больше не придет?» «А что?» – испуганно спросила Маша, испачкав кожу вокруг ногтя красным лаком. «А папа больше не придет?» Маша совсем запуталась. По тону ребенка было никак не определить, что именно его может расстроить. «М-м» – сказала Маша. «Папа, он же твой папа, он тебя любит, он всегда думает о тебе и придет, когда мы с ним немного разберемся.» «А дядя этот? Друг подруги твоей?» «А что?» – опять спросила Маша, раскрашивая один и тот же ноготь третий раз.

«Я видел, как вы целовались.» Машины глаза вылезли из орбит. Она боялась повернуться к сыну и поэтому еще пристальней уставилась на ногти. Она шарила ртом, чтобы подобрать нужные слова.

«А папа не узнает?»

Маша решила все-таки разогнуться и посмотреть на сына. «Так, Алеша, сказала она, мы с папой больше не любим друг друга» и дальше еще долго мучительно искала слова, адаптируя свою жизненную ситуацию к понятиям семилетнего ребенка. Но так и не нашлась. «Ясно» – только и сказал на это мальчик и пошел собирать конструктор.

Варя чувствовала себя большой и ненужной. Она никак не могла понять, почему этот ребенок никак не вылезает. Он бы точно избавил ее от всяких мыслей. Она надеялась, будет, как с подобранным щенком. Сначала по правилам, принятым еще в советские времена, суровые отцы семейства были всегда против, потом же щенок обаятельно растапливал каменное сердце мужчины и собака становилась его любимицей, почище жены или даже дочери. Так и будет с их четвертым ребенком, один взгляд на него решит все проблемы. Почему то вдобавок к этим мыслым Варе хотелось пойти и приложиться к коньячку, прямо из горла. Она даже сделала два порожних визита к шкафу, но каждый раз ретировалась, видя закрытые, неприступные шеренги пыльных подарочных виски и коньяков. Третий визит в тот же шкаф подарил ей давно откупоренную бутылку вина. Варя понюхала. Пахло терпко, но вроде ничего. Она хлебнула немного, передернуло, кислятина, но стало легче. Когда она ставила бутылку обратно, зашел Гриша. Он как-то странно посмотрел на нее, она начала было оправдываться, но Гриша уже вышел. Уже через час он, найдя какой-то повод, он ехал к Маше. Радость стучала ему в виски и лишь, когда он вспоминал лицо Вари, радость стыдливо пряталась.

С Машей разговариривать было некогда, возникало странное чувство, что когда-то в молодости, еще учась в институте, они уже все обговорили, по коротким фразам, от которых они все время смеялись, было понятно, что и длинный диалог, в случае чего, пойдет на славу, стоит лишь к нему приступить. Но времени на это не было. Удостоверясь, что Леха, как называл Алешу Гриша, крепко спит, голые взрослые. ю обернувшись простыней, атаковали холодильник, Маша впервые после аккуратного курения травки в молодости хотела много есть и ела, откусывая колбасу прямо от батона сильными зубами и заедая ее белым хлебом и чувствовала, что от этого только круче будет изгиб ее бедра, толко сильнее мышцы голени, только больше нальется соком мраморная грудь. Они мазали что-то, сыпали, проливали, и к утру оставляли липкий взлохмаченный свинарник, убирать который было для Маши особенным удивительным удовольствием. Весь день она, совершенно забыв работу, наряжалась в экцентричные старые тряпки, чтобы встретить Гришу в чем-нибудь диком. То в шляпе, купленной когда-то в Англии для скачек. То в старой джинсовой куртке, увешанной значками с Лениным, которая хранилась у нее еще со времен пионерлагеря. То облачалась в старые мужские штаны и растянутый свитер, тогда не сговариваясь, играли в «Ассу». Все их воспоминания были идентичными, как будто они росли в одной коммуналке. Рыжие колючие варежки, в которые забивался снег, цигейковая шуба с кожанным ремнем, на котором светился серп и молот, воспитательница в детском саду, седая, с огромным пучком волос и с широкой задницей. Немного различался достаток семей, у Маши был чешский пластиковый горшок, приятно облегающий ягодицы, у Гриши железный, оставлявший на попе красный запоминающийся след.

Алеша им особенно не мешал, переживая редкие уколы совести, Маша включала ему самые интересные мультики и прикрывала комнату до щелчка. Прежде чем выйти, Алеша обычно деликатно кричал «Ма-ам» и можно было подготовиться. Гриша же, внося свой посильный вклад в родительское воспитание, обучил Алешу шашкам на щелбаны.

Ночевать Гриша ходил домой и, каждый раз его встречала вялая улыбка Вари, которая двигалась все медленнее, вернее почти уже не двигалась. Дети приветствовали Гришу и смотрели на него своими светлыми одинаковыми Вариными глазами – по меньшей мере шесть пар укоряющих глаз. Так казалось Грише, хотя он был уверен, что Варя ничего не знала. Вопрос о том, когда же наконец роды, больше вслух не произносился и считался неприличным. В один из вечеров, который Гриша проводил у Маши, позвонила Татьяна Сергеевна и деревянным голосом сказала, что Варя рожает и «не мог бы он соизволить отложить свои „срочные“ дела и вернуться домой». Гриша неловко распрощался с Машей и поехал в роддом. По дороге он не мог понять, о чем думает: «нужно ее бросать, Машу» – вяло говорила его голова. «Зачем?» – вяло отвечала вторая половина мозга. «Не понятно зачем.» «Надо Варе сказать что-нибудь приятное. Как это сделать, что сказать ей приятного? Так, надо просто улыбнуться – вот так.» На лице Гриши появился оскал. Оскал, осмотренный в зеркало заднего вида, Грише не понравился и он, усилием воли, еще приподнял уголки рта и собрал вокруг глаз морщинки. Так получалось обаятельно, но как то неуместно. Странной эта улыбка с голливудского постера могла бы показаться его измученной родами жене. «Может вот так вот, мило?» Гриша еще раз заглянул в зеркало, улыбка получилась жалостливой, так смотрят на детей инвалидов, когда они играют в футбол на костылях или танцуют вальс в инвалидной коляске. Тогда Гриша пошел путем Станиславского. Он пытался вспомнить, какой полюбил Варю, стройной молодой трогательной девочкой. Картина вспоминалась следующая, как Варя, высунув язык от напряжения, пыталась сыграть Лунную сонату. «Та-ра-ра, да-ра-ра, та-ра-ра, та-ра-ра.» Навязшее в зубах до чесотки. И сразу Гриша вспомнил себя, как сказал ей тогда, чтобы она, «ради бога, поучила бы что-нибудь другое.» Любил ли он ее когда-нибудь? Странно это спрашивать теперь, когда Варя рожала четвертого. Гриша в розовых бахилах приблизился к кровати. Варя лежала с розовым спокойным лицом. Первым Гришу увидела Татьяна Сергеевна, она поспешно встала и пройдя мимо Гриши незаметно пожала ему руку. Никаких обычных взглядов исподлобья, деревенских присказок и простонародного юмора, которыми она мучила Гришу несколько лет подряд, никакого псевдорелигиозного пафоса, просто пожатие, которое говорило: «Возьми себя в руки Гриша, веди себя достойно.» Принесли девочку, такую же розовую, как мать, она смотрела черными глазами и кривила рот. Одна рука ее была сжата в знаке «Ротфронт». Гриша расчувствовался, все это было так печально. Эта девочка со сжатым кулачком. И этот глянцевый фикус в люксовой палате. И эти белые махровые Варины тапочки, слегка косолапящие, как Варя. Грише почему-то было жалко дочь. Жалко ее маленькую и еще больше взрослую. Он видел ее уже большой красивой, шестнадцатилетней, а потом видел, как старость подбирается к ее щекам, и как она мучается, пытаясь разобраться с мужчинами, и стаптывает ножки, шагая на работу, и не высыпается и мерзнет черным декабрьским утром. И чистит замерзшее стекло автомобиля. Гриша рыдал, Варя же, глядя на него, стала тоже рыдать, громко, хорошо, очистительно, как настоящая баба. После этой мизансцены они улыбнулись друг другу. Он отдал ребенка Варе, не зная, что сказать. Варя тогда гордо открыла огромную грудь, приладила к ней маленькую голову дочери. Глаша, чмокнув несколько раз, соскользнула, ее головка запрокинулась. Она спала. Варя опять залилась слезами, она смеялась, всхлипывала, бормотала что-то неясное и в конце концов уткнулась мокрым собачьим носом Грише в руку. Он гладил ее по ровной голове и думал о том, что связан с этой женщиной на всю жизнь. Он физически чувствовал невозможность от нее оторваться.