Текст книги "Наклонная плоскость"
Автор книги: Евгения Лавренова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Всю неделю Маша заглядывала в окна проезжающих машин, вертела головой на улицах, надеясь на случайную встречу. За эту неделю она встретила двух одноклассников, целую стаю бывших коллег по работе, мамину подругу с дочкой и одного известного саксофониста, который чуть не въехал в зад ее машины. Все эти люди по существу ее ничем не раздражали и ничего плохого ей не сделали. Но все это было решительно не то. Она так привыкла к своей любовной горячке, что когда переставала вдруг чувствовать страсть к этому абсолютно чужому незнакомому человеку, начинала нервничать и специально раззадоривать себя всякими мелочами и воображаемыми разговорами с ним.. А то вдруг было наоборот, ей вдруг делалось по настоящему страшно оттого, что она никогда его больше не увидит. Она представляла себе, что он уехал, поддавшись модному дауншифтерскому настрою куда-нибудь в Индию или Непал, или, наконец, в деревню и чистит там снег огромной ржавой лопатой. И вытирает рукавом сопли. А она совсем не знает, где эта деревня и вообще не уверена, хочет ли туда, потому что там же холод и колонки с водой давно замерзли, и в сенях всегда пахнет мокрой мочалкой и всегда разводится много тряпок – пестрых и вонючих. Она смутно догадывалась, что не готова к такой жизни. Потом она деловито сама себя останавливала: «встретила один раз человека в кафе с беременной женой и уже „не хочет“ с ним в деревню. Господи, когда это кончится?» И все же в глубине души она была почему то уверенна, что нет – это так не кончится, по меньшей мере кончится это так не должно. В эти дни она особенно пристально вглядывалась в мужа. Он был какой-то странно веселый, ее суженный, а когда она смотрела на него, он скалился как-то странно – во все тридцать два зуба – не естественно. Она просто вглядывалась в него, ни о чем не спрашивала. Наступила очередная ночь. Муж протянул к Маше руки. Ей было стыдно, но ей опять ужасно не хотелось заниматься с ним сексом. Он быстро отстал на радость Маше и она прильнула к подушке, предвкушая очередную сладкую мечту на сон грядущий. Когда ее тело наконец приняло положение максимально соотвествующее грезам, она вдруг затылком почувствовала неладное. Ее муж сидел на кровати. Его единственный вихр на затылке был встрепан. Поза была неспокойной. Маша тоже села: что случилось? – спросила она и под ложечкой у нее похолодело.
Кирилл сказал: «Только не перебивай, сегодня была последняя проверка, ты не спишь со мной, а если спишь, то сжимаешься, как в кресле зубного врача. Если бы сегодня ты хотя бы поцеловала меня, я бы остался – а так нет. Я нашел женщину, которая искренне радуется моему появлению. Ребенок пока останется с тобой.
Машины глаза расширились – по ногам от страха разливалось странное тепло, она дрожжала. И пока не знала почему – вот, она же хотела этого – свобода – но как страшно. Что сейчас сказать? Как ведут себя в такой ситуации? Она взглянула на его чуб и сердце ее сжалось. Она провела с этим человеком годы. Рыдать она не может. Убеждать его, что любит тоже. Отпускать его вот так в тишине, неправильно и страшно.
– Попробуй» – сказала она тихо.
– Если не понравится – возвращайся.
– Ну и славненько – сказал Кирилл, лег, повернулся к ней попой и стал устраиваться на подушке.
– Примерно такой реакции я и ожидал – сказал он шепотом.
Маша поднялась на кровати – «я пойду покурить».
– Кури на здоровье – протянул муж.
– Ничего? Я здесь посплю еще денек.
Да, ничего
Эй? Машунь? Не слышу. До развода же можно?
– Не поясничай – сказала она тихо.
Маша закурила. Она – свободная женщина, вроде хорошо, а вроде и странно. Ей все завидовали, какой муж, какой муж. Теперь наверное будут жалеть, а может и не будут.
– Чего это он вдруг? Какая-то женщина?…
Женщины, как соперницы, Машу никогда не волновали. В душе она продолжала считать себя брильянтом, рядом с которым все «какие-то» женщины смотрелись вяловато. «Может быть, ему этого и надо? Ишь ты… радуется она ему, чему она там радуется? Хотя, мало ли поводов радоваться у „какой—то“ женщины. Маша хихикнула и обнаружила, что плачет. Но это было не горе. Это было чувство стыда, ведь она всегда улыбалась ему, всегда вела себя почти, как настоящая жена, даже лучше. Она шутила в компании его друзей, изыскано одевалась, работала, чем давала повод для зависти его друзьям, у которых были „какие-то“ женщины, которые, видимо, тоже радовались, чему ни попадя. А он, после стольких то лет вычислил все-таки, что она не любит его. А ведь это не так. Она любила его, как жена может любить мужа. Где ж это вы видили африканскую страсть между женой и мужем? Это в конце концов даже неприлично… Вся эта любовь между супругами, все показное» – думала Маша …Ее сигарета подошла к концу, во рту остался ее противный вкус. Непривычно плюнув в раковину, Маша закурила еще. Муж пошел в туалет.
– Хватит курить в квартире, хочешь курить, кури на балконе…
«Господи, какой все-таки противный» – подумала она. Теперь она вспомнила за что не любила этого прекрасного человека. Вот за эти замечания, сделанные тоном первой учительницы. Она была уверенна, что у ее мужа уникальный дар, доводить занудством до отчаяния. «Черт с ним, пусть катится. Интересно, он алименты то будет платить?»
Она легла в супружескую кровать, она чувствала себя спокойной и уставшей. Перед сном она думала о том, что и квартира остается ей, и доход у нее есть какой-никакой… Алешу придется перевести в обычную школу… почему он сказал «пока останется с тобой»? Как это? От внезапного страха у Маши заболел затылок. Наверное, он может забрать его на том основании, что у него больше денег. Она попыталась думать о Грише, но сейчас удовольствия ей это почему-то не доставляло. Все-таки у нее был хороший муж, хоть и зануда. Может поцеловать его? Маша посмотрела на его мощную спину… Нет – что то не хотелось. В последнее врем Маше казалось, что муж пахнет резиной или каучуком, настолько все хорошо и правильно было в этом резиновом теле. Она еще долго смотрела на мужа, потом схватила подушку и сжала от злости. Надо разбудить его сейчас же и узнать, что он хочет от ее ребенка.
Утром Грише было совершенно нечего делать. Вернее дела то были. Но все их можно было отложить, и даже хотелось отложить, но тогда возникал конфуз: снова будет нечего делать. Замкнутый круг. Пока Гриша размышлял, Варя первая придумала, куда можно утром смотаться из дома под видом неотложного дела и оставила Грише всех детей, кроме неродившегося. 3—1 в ее пользу. В мастерскую идти не хотелось, там было неуютно, страшно, к тому дуло из щелей в окнах, что не способствовало вдохновению, по крайней мере, Гришиному. Гриша давно пытался учить рисовать старшего. Ставил ему простые натюрморты. Мальчик тоскливо смотрел на них, рисовал вазу, и разрисовывал ее роботами. Получалось хорошо, но дальше обучение не продвигалось.
Гриша выпил кофе – было горько, потом покурил в окно, замерз, к тому же напустил дурного запаха сигарет в квартиру. Дети принесли зачем то в комнату таз с мыльной водой и тотчас перевернули. Пришлось идти за тряпкой. Проснулся младший. Ну вот и все. Проблема тотального безделья решилась сама собой. Гриша пошел к кроватке. Енисей уткнулся в него теплым лицом. Все хорошо – подумал Гриша. А как же тогда хорошо? Вот это и есть хорошо! От мальчика приятно пахло, как от щенка. В окно совершенно неожиданно залезло солнце. Гриша посмотрел на желтое пятно – случайный выигрыш. Гриша знал, что пока оденет детей, солнца уже не будет, однако решил попытать счастье.
«Одевайтесь, колготки, все там» – крикнул он старшим. А сам принялся бодро переворачивать младшего. Он вспомнил, что не покормил его, потом вспомнил, что и старших тоже не покормил. Но подумал, что купит им всем что-нибудь на улице. Процедура одевания проходила на редкость споро, быстро подворачивались нужные носки, варежки, дети не орали и не дрались. И даже младший переворачиваясь, как тряпичная кукла, не издавал ни звука. Осталось одеть сапоги на ребенка промежуточной возрастной категории. И солнце по-прежнему на небосклоне. Еще оставался шанс попасть с солнцем на прогулку одновременно.
На улице слепило глаза, все дети скорчили морды и стали закрываться от солнца ручками. Они еще не знали, что чем дальше, тем сильнее солнце будет казаться чудом, радостью независимой ни от каких обстоятельств. Гриша вдохнул запахший весной воздух. Снег подтаял, оголив землю, обнажив растаявшие окурки и распластнанные собачьи испаражнения. Дети ходили из стороны в сторону, ковыряя палками подтаявший снег и размазывая отсыревший мусор. Вдалеке Гриша увидел Татьяну Сергеевну. Разговор с тещей на солнце показался Грише кощунственным. Он как можно более волевым тоном, но тихо приказал старшему двигаться, дернул коляску с младшим, а промежуточного тихонько поволок за шкирку. Только бы не обернулась. Когда Гриша благополучно добрался до угла дома, у него, как у вора билось сердце.
Весна пришла неожиданно и доходила до сознания людей с разной скоростью. Многие уже шли в майках, подрагивая от холода, но наслаждаясь первым внятным теплом, другие шагали по-прежнему в полной амуниции, обливаясь потом и демонстрируя одышку и волосы, прилипшие ко лбу. Гриша понял, что впервые не заметил, как пришла весна, а поэтому присоединился ко второй категории людей, а значит наступила старость, старость, не позволяющая людям быстро согреться, не позволяющая чувствовать тепло.
Гриша решительно двигался в сторону кафе, потея и выслушивая нытье старшего, которому было не интересно и невесело методично шагать по улице. Но у Гриши сейчас не находилось сил для пощады. Он думал про себя» «А давай, давай, девочка, посмотрим, что ты скажешь, когда увидишиь меня со всеми моими детьми. Да, я – такой, я – плодовитый, я – отец семейства, и что? Съела?» Гриша сам останавливал себя. С кем он сейчас разговаривал? С той вот чужой женщиной из кафе, это похвальный идиотизм с его стороны. Она, конечно же, сейчас так и ходит вокруг кафе кругами, чтобы узнать, сколько детей он наплодил» – Гриша вяло иронизировал над собой.
Все эти разумные рассуждения Гришу не останавивали. Он шагал вперед все быстрее. Детям приходилось бежать, они поняли, что дело серьезно и перестали орать и ссориться. Уже перед самым кафе Саша наступил валенком в лужу. Папа подошел, грустно посмотрел на ребенка и встал, тупо глядя вдаль. Вояж окончен. А потом вдруг вспомнил, что еще не кормил этих несчастных созданий. Вместе с коляской они ввалились в кафе. Со среднего Гриша снял валенок. Носок, немного стесняясь, повесил на общественную батарею. Никто конечно же, ничего не сказал. Хипстеры, вежливые… Все лица молоденьких девиц за столиками светились умилением. Но Гришу почему то раздражало, что он давно потерял обаяние сам по себе и только в окружении детей возвращал себе неоспоримую общественную ценность.
Утром Маша сидела в кухне и не могла сфокусироваться, думать у Маши получалось плохо, только обрывки мыслей привалировало в которых слово развод: развод, угу, да, развод, я развелась, развожусь, усь, развод. Что это?
Маша, думай, ты теперь одинокая женщина. Угу. Я одинокая женщина. Прикольно. У меня развод. Развод караула. Развод мостов. Развод, да не тот. Разведенка. Какое идиотское слово. Маша, сфокусируйся. Надо куда то переводить ребенка, в какую то другую школу, таких денег у нее нет. У кого нет? У меня нет. Каких денег, таких денег? Думай уже, дура. «Съесть что-ли что-нибудъ?» Эта мысль была внятной в отличии от остальных и Маша направилась к холодильнику. ЕЕ путь к двери прервал телефонный звонок.
С вами говорит риелтор Татьяна Ивановна. Сегодня к вам приедут смотреть квартиру.
– Чью квартиру?
– Вашу.
– Зачем?
– Девушка, вы продаете квартиру?
– Я уже не девушка, – грубо сказала Маша. Но видимо, да. А что, я продаю квартиру?
Трубку повесили
Через минуту на экране загорелся тот же номер. Маша не брала трубку. Было ясно, что муж объявил ей войну. Войны она боялась. Муж был воспитанным, но жестким. Маше показалось, что голова ее прояснилась и она готова к решительным действиям. Но никакого плана в ее голове так и не родилось. В кухне было непривычно жарко. Раздвинув шторы и выглянув в окно, Маша неожиданно обнаружила черные светящиеся проталины, освященные жарким через стекло солнцем. «Ну и черт со всем этим», – подумала Маша и, хотя было тревожно, быстро оделась и поехала на работу, разбрызгивая грязные лужи и разгоняя матерящихся прохожих.
Она шла по улице в редакцию, голова одновременно продувалась холодным ветром и вбирала первое весеннее тепло. Проходя мимо кафе, она на минуту задержалась. Почитала объявления на стене. Продам рояль «Стенвей» в хорошем состоянии. Купить что ли? – подумала Маша. В нем, наверное, спать можно в тяжелые времена. Вдруг дверь кафе открылась, оттуда неуклюже выехала часть коляски, но заехала обратно под тяжестью двери. Маша решила помочь. За коляской появился Гриша. Она вздрогнула, увидив его лицо и опустила глаза. Гриша улыбнулся. Он молча осматривал ее, выливаясь из кафе, бесконечно долгой бесформенной кучей, в которой перемешивались щетина, нарисованные мишки, колеса коляски, помпоны и варежки, грязные кеды и нежная детская кожа. Маше надоело делать серьезное лицо и она прыснула. Гриша тоже рассмеялся. Когда он наконец вышел, он встал в нерешительности. Дети смотрели на Машу, раскрыв рты и втягивая сопли. Гриша порылся в карманах, достал салфетку, салфетка была грязной, он засунул ее в карман. Помедлив еще немного, он опять достал ее. Ручка есть у тебя? – спросил он у Маши. Это «ты» было неестественно и невежливо, но оттого еще приятнее.
– Да. Маша стала неловко рыться в сумке, упертой в поднятое колено, из сумки посыпались какие то бумажки. Маша достала, наконец, ручку и протянула ее Грише. Его рука была очень сухой наощупь. Он сказал: диктуй
Маша продиктовала свой телефон.
«Ну вот и хорошо» – сказал Гриша.
Дальнейшие события доходили до сознания Маши с крохотным запаздыванием. Сначала лицо сообщало ей что-то, потом появлялся смысл сказанного или не появлялся. Как на зло, именно сегодня она должна была встречаться с владелицей журнала, которая говорила что-то о том, что журнал перестал приносить ей удовольствие. В связи с этим она вопрошала, что Маша намерена делать, чтобы журнал, если он не приносит доход, удовольствие все-таки приносил. Маша никак не могла сосредоточиться, чтобы понять, какого рода удовольствие начальница хочет получить от интерьерного журнала и предложила то единственное, что сейчас мог выдать ее липкий мозг. Сделать фотосессию только что отстроенного загородного дома владелицы. На что начальница сконфузилась и сказала, что вроде как неудобно, потому что все знакомые знают, что это ее журнал и ей неловко вот так вот, в собсвенном журнале, как какой-нибудь Федор Бондарчук себя рекламировать. Эта трогательная реакция понравилась Маше и она поняла, что впереди у нее еще по крайней мере пол года относительно стабильного существования.
На самом деле загородная вилла начальница была и не таким уж плохим вариантом. В последнее время Маша настолько устала фотографировать бесхитростные квартиры звезд, что вилла-палацо, сконструированная безудержным итальянским дизайнером, действительно спасла бы положение. Задницу же начальницы можно было бы легко задрапировать в какое-нибудь итальянское излишество. Гораздо хуже было с авторами. Каждый раз они с одинаковым выражением лица запуганной дворняги ждали, что Маша выдаст им какое-нибудь задание. Придумать себе задание самостоятельно они были категорически не в силах….. Маша поймала себя на том, что вполне достойно может думать о работе. Когда Маша начинала думать о муже и о своем нынешнем положении мысли почему то расплывались в зрительные пятна, из которых уже решительно ничего полезного извлечь было нельзя.
Уже дня три Маша жила одна, все ей было легко и странно, странно и легко. Постель была пустой, и это было хорошо, не нужно было каждый раз ждать долгого тяжелого невыразительного секса, с другой стороны, она ловила себя на том, что ей не с кем поделиться простыми бытовыми мелочами. Чтобы сказать вообще хоть что-нибудь приходилось звать сына, а ему все долго интерпретировать для семилетнего возраста, это отнимало силы, да и сын все более натужно улыбался от неожиданного избытка внимания.
За три дня он ни разу не споросил о папе, что при этом происходило в его маленькой голове —Маша не знала, сама она не хотела заводить этот тяжелый разговор. Сесть, посмотреть в глаза сыну и сказать ему надрывно «папа нас бросил» казалось ей страшной пошлятиной, да и не слишком соотвествовало действительности. Сказать, папа нас бросил потому, что я трахаюсь без вдохновения было бы более точно, но сын мог бы не понять.
Один раз за три дня посмотрели квартиру, Маша отпугнула ни в чем неповинных клиентов тем, что отвечая на вопрос, зачем она продает такую хорошую квартиру, она ответила, «хер его знает». Тетенька на коротких полных ножках, которая до этого непрерывно лепетала, быстро ретировалась, и от страха не могла засунуть свои толстые ножки обратно в маленькие туфельки. Маше стало смешно, она поняла, что хотя бы процесс продажи квартиры, пока муж уверен в ее честности и благородстве, она может маленько оттянуть. Покупателей она могла отталкивать плохой аурой, которой нынче некоторые впечатлительные клиенты побаивались больше, чем поддельных документов.
Муж вел себя, как маленький – не отвечал на звонки, на письма, чем придавал ситуации, на взгяд Маши, совершенно ненужный, опереточный трагизм. Маша трагизма не чувствовала – лишь страх. Когда она садилась пить в кухне чай, она чувтсвовала, что пить его одной – глупо и непривычно. Пить чай с ребенком было еще труднее. Ребенку быстро надоели и чай и мать. О чем говорить так долго с этой мягкой восхитительной женщиной Алеша не знал, хоть и очень любил ее. Чаепитие было тихим, а когда Алеша уходил быстро, заглотив свой сладкий напиток, Маше становилось еще тревожнее. Умом Маша понимала, что все трудности, вставшие на ее пути, были преодолимы, в то же время Маша чувствовала, что если бог не захочет ей помочь, то превозмогая их, можно и надорваться.
В одинадцать часов вечера вдруг позвонил телефон, незнакомый номер, но приятный такой с тройками и шестерками.
Маша боялась снять трубку
Там был голос теплый и низкий, явно сдавленный посторонним присутсвием: «Маша, привет. Я скоро к тебе приеду»
И все – отбой.
Маша еще долго смотрела на трубку, в ожидании продолжения, но продолжения не было.
Гриша сидел на краю ванной в джинсах. В ванну текла горячая вода, Гриша сделал вид, что пошел мыться, он мог бы пойти за сигаретами или за чем-нибудь другим, но одеваться было лень, а позвонить очень хотелось. Время и повод это сделать, он искал три дня. Но за это время его ни разу не оставили в покое. Жена все время была рядом, страдала от тяжелых ног и просила сделать ей массаж. Детей было невозможно занять. Они все время крутились между ног, падали и орали. Варя просила выбить ковры на улице, и хоть Гриша и уверял, что пылесос с водой работает точно также, для Вари весенняя битва с пылью была чем-то вроде причастия. Она залезала с пузом на подоконники и мыла газетой огромные окна. Вместе с мамой. Они считали, что мыть окна специальной шваброй – кощунство. Только газетой, до скрипа и полного упадка сил. Потом у Вари отекали ноги, а лицо шло некрасивыми розовыми пятнами. Когда Гриша в очередной раз пытался доказать Варе, что ей не нужно сейчас делать все в полном объеме, Варя с упрямством черепахи повторяла, что беременность – это не болезнь и не повод останавливать жизнь. Гриша в свою очередь увещавал, что «не лучше ли ее остановить на время, чтобы просто постояла уже эта жизнь спокойно». Варя же говорила, что «это демогогия все – эти бессмысленные остановки и что смысла все равно ему Грише никак не найти, сколько не стой на одном месте». Гриша говорил, что «они далеко ушли от темы мытья окон и ему просто не нравится, когда его беременная жена вся в пятнах красных, пусть даже оттого, что живет полной жизнью». И что «он не может связать смысл жизни и отеки на ногах». И что «просто хочет попросить ее очень спокойно оставить на хер что-нибудь грязным, потому что хочет посидеть без суеты. А смысл жизни тут вообще не причем.» На что Варя начинала обычно плакать.
Вода почти наполнила ванную и замочила подвернутые джинсы. В дверь стучал кто-то из детей. Гриша прекратил мечтательно разглядывать свой живот, взял себя в руки и, надев радостную улыбку, вышел в холодный коридор.
Старший сын в плохо освещенном коридоре стоял уже пять минут к ряду и держал перед собой только что нарисованную картину, которую хотел продемонстрировать папе: птица выклевывала мозг довольно жирному и симпатичному червяку. Это было до того по—дурацки, что у Гриши на глаза навернулись слезы. Он взял мальчика на руки и поцеловал его, слегка пахнущую псиной голову, и прижал к горячей шее холодные ручки. «Что это?» Спросил Гриша. Сын ответил, что «птичка нашла себе корм». Вышла Варя. Почему у тебя джинсы мокрые? Что ты там делал? – спросила она приветливо и без задней мысли. Но Гриша не нашелся сразу, чем это объяснить и рассердился на нее за излишнее любопытство.
Почему? Почему? Бормотал он неслышно. И ссадил с себя ребенка вместе с рисунком.
В дверь позвонили. А потом и ключ затрещал в замке. Вошла теща. Гриша, находясь в странном изможденно сентиментальном состоянии, чуть не принялся плакать, в этот раз от досады. Опять говорить ей, что после звонка должно пройти хоть сколько-нибудь времени, прежде чем открывать дверь своим ключом, у него больше не было сил. Гриша не поздоровался. Пытаясь привлечь к себе внимание, теща начала шуршать маленькими грязными пакетами приговаривая, что напекла пирожков, сделала салат и наварила компоту. Все это она стала доставать прямо в коридоре и зачем то расклыдывать на полу, а ботинок, истекающих грязью, при этом не снимала. Вышла Варя с мокрыми руками, она ими всплеснула: «Мама, ну что же ты? Зачем?» И уже тише. «Гриша не любит, когда ты открываешь своим ключом, мы бы открыли.»
– Ой да ладно вам, кудахтала теща, добродушно посмеивалась. Что вам скрывать то? Скрывать то тут уже нечего давно. Да Гриш?
И не увидев обожаемого зятя уже громче: «Гриш? Поди вот, поешь салатику, Варе то некогда небойсь». При виде кубиков картошки с колбасой, беспомощно плавающих в майонезе в недрах целофанового пакета у Гриши заболел живот. Он хотел сразу выкинуть массу в ведро, но боялся, что теща заметит, поэтому положил в холодильник подальше, чтобы никто не нашел и, не дай бог, не отравился, к компоту же и пирогам у него претензий не было и, укусив один из них с яйцом и капустой, он нашел в себе силы и даже желание улыбнуться гостье.
– А ты что в мокрых бруках? Теща прекрасно знала, что в слове брюки «Р» мягкая, однако так с помощью особенностей речи, ей нравилось подчеркивать свою индивидуальность.
«Вот, блин. Еще ничего не сделал, а уже два раза попался» – подумал Гриша и вышел из кухни, дожевывая пирог.
«А вдруг Маша перезвонит?» Даже со страхом подумал Гриша. «Куда идти? Делать вид, что это с работы? Сбрасывать? Какая пошлятина. Нет. Маша вряд ли перезвонит. И я не буду» – подумал Гриша. Не судьба значит, подумал он и усмехнулся собственному пафосу.
Маша гуляла по дому с трубкой в руке. «Гад какой, а?» Думала она. Сто детей, жена вот-вот родит еще одного, а он туда же, соблазнитель хренов. С другой стороны, если бы он не позвонил, был бы еще хуже. Следовательно, это был он, ее принц (ничего, что звучит отвратительно), но с какой то безнадежной нагрузкой. Сколько у него детей?… Нет, столько детей – это даже не потрахаешься нормально, это как трахать родину-мать. Это какой то секс с отягчающими обстоятельствами. Сразу в нагрузку с угрызениями совести. Черт. А, какой он красивый и рука какая сухая и теплая. Маша ловила себя на том, что превращается в героиню любовного романа в мягкой обложке, растекаясь по квартире розовыми пятнами. Она почувствовала, что ее «бутон раскрылся» или как они там пишут? И посетовала на свой чертов бутон, который почему то раскрывается в самых неподходящих для этого местах.
И вот что теперь делать с ним? Не отвечать на звонки? Искать другого? Другого Маша искала уже больше семи лет. Что-то он не отзывался. Ладно.
Маша легла в постель и предалась греховным сладким мыслям, заранее попросив у Бога прощения, потому что все это не по-настоящему, как она ему, богу объясняла, а до настоящего дойдет еще ли, не известно. Прости господи!
Уже в сладкой полудреме, она вдруг услышала противный громкий детский плач, плач был вызывающим, натужным, сдавленный рев. У Маши резко заболела голова. Она поднялась, включила свет в комнате сына. Сын почти застеснялся своей истерики, по крайней мере растерялся. Привлечь внимание мамы он хотел, а за неимением быстрого результата переборщил, переиграл в изображение деткого кошмара и теперь затаился.
«Ну что?» – растерянно спросила Маша. «Ничего» – насупился Алеша и сделал вид, что спит. Маша стояла и смотрела на сложенное тело ребенка, естественного порыва прижать его к себе, пожалеть, как это было нужно, почему то не возникало. Она села на кровать и стала гладить ребенку спину, почти автоматически, но он, не заметив подвоха, по-детски прижался к ее коленке и заснул. Тогда и Машу посетила настоящая нежность. Она без чувства неловкости забралась к сыну в кровать и крепко проспала с ним до самого утра. Утром разговаривать с бледным ребенком по поводу ночной истерики она не стала, а на всякий случай подмешала ему в апельсиновый сок немного успокоительных капель.
Кирилл уже три дня делал все автоматически, автоматически трахал свою смуглую и удивительно красивую возлюбленную, которая была по профессии стилист-визажист, автоматически ходил на работу, автоматически ни о чем не думал, он весь превратился в тупое болезненное ожидание – ожидание Маши на пороге офиса, которая придет к нему стремительно, будет взволнованно дышать и сбивчиво говорить о том, что все-таки любит только его. Поэтому он и не брал трубку, он не хотел делать свое возвращение домой обыденным, не хотел, чтобы она просто позвонила и сказала «возвращайся». Нет, он хотел, чтобы она, минуя посты охраны, пробираясь по длинным коридорам долго искала его в огромном офисе и нашла в оргомном кабинете, где он сидит во главе огромного стола – красивый и властный. И тогда, когда она попросит его, он не побежит ее обнимать, а скажет ей так спокойно: «Маша, иди домой и не волнуйся, все будет хорошо». И она пойдет, пристыженно опустив плечи. Он себе все так четко представлял, что даже не волновался, что все может пойти как-то не так. Иногда, правда, мысль, что ничего этого не случится, как стрела подползала к самому сердцу. Но Кирилл усилием воли останавливал стрелу, не давал орудию проковырять жизненно важный орган. Получалось довольно удачно. Следующая ясная и холодная мысль о неудаче, приходила лишь через сутки. Сейчас он вновь видел Таню, женщину, которая по непонятным ему причинам говорила, что любит его и смотрела на него коровьим взглядом карьих глаз. В ее присутсвии он еще больше успокоился. Он стал раздевать ее. Она как всегда была податливой, как пластилин и уже начинала постанывать, чем, приятно удивляла Кирилла, привыкшего любить сгусток негативной энергии.
После, Таня вытянулась на кровати, демонстируя смуглое идеальное тело. В воздухе висело молчание. Через минуту его прервал странный слишком тихий звук ее тонкого голоса: «Как у тебя дела с женой?» Кирилл встал, пошел в ванную и там постоял, чтобы отдышаться, а потом увидел свое искаженное ненавистью лицо. «Она не виновата, ни в чем не виновата, она хорошая красивая женщина, она просто интересуется, как дела с женой, хотя это и глупо и неестественно в ее положении, положении при котором хороший ответ не сулит ей ничего хорошего. Ханжа тупая, лицемерка.» Кирилл пытался опять подумать о ней хорошо, «ну просто спросила она, может быть она ничего не имела ввиду». Получилось. Кирилл вышел и увидел ее глаза лани. «Как странно?» Подумал он. «За что она меня любит? Ничего выдающегося в нем нет, как это не прискорбно. Вот Маша действительно могла бы любить его за безумную преданность, но не любила почему то.»
Татьяна Сергеевна решила пожить с Варей до родов. Это было странно, ранее такой щепетильности в семье Клюевых, потомственных крестьян, не наблюдалось. Целый день Гриша упорно делал вид, что работает и только ночью, когда все наконец улеглись, решил покурить, прямо на кухне. Это было так строго запрещено, что когда Гриша все же курил там, никто не делал ему замечания, боясь тем самым подтвердить сам факт нахального поведения. Он уже предвидел, как ему сейчас будет хорошо и спокойно. Но открыв дверь, он увидел там Татьяну Сергеевну, она ела найденный на дне холодильника салат вилкой прямо из длинного пакета, ее желтоватая рука была по локоть в майонезе. Когда вошел Гриша, она как раз облизывала палец.
– Чревоугодие, знаю – виновато сказала Татьяна Сергеевна
Хочешь со мной? Тут много еще – сказала она, как доказательство выставив пакет вперед. Ком из желудка поднялся прямо к горлу, начало тошнить. Гриша слегка побледнел. Ты чего? – спросила теща.
– Спасибо, что-то тошнит, пойду пройдусь, Татьяна Сергеевна– сказал Гриша и, быстро натянув штаны, кеды и шапку вышел из дома.
Варя в это время вертелась в кровати, ей казалось, что вот-вот начнутся схватки, спина ныла не то от приближающихся родов, не то от непосильного груза, который ее спине приходилось навешивать на себя почти каждый год.
Гриша вышел на улицу, воздух был морозным. Живот болел, поэтому ходить ногами было тяжело, а сидеть – холодно. Он уже жалел, что вышел и теперь ему некуда податься. Если пойти домой, Варя начнет суетиться, причитать. А теща будет говорить, что язва оттого, что Гриша не ест суп и не верит в Бога. Тогда Гриша написал всего три слова. «Можно Вам позвонить?» И нажал на «сенд», чтобы не передумать.
Маша проснулась от звука смс. Озираясь, она пошла по темной квартире искать телефон. Телефона, конечно, не было – ни в сумке, ни на тумбочке ни в коридоре. Чтобы его найти, нужно было позвонить на него, а для этого нужно было найти домашний. Стационарная трубка обнаружилась, не севшая. Гриша уже хотел сдаться и повернул в сторону дома. Когда Маша нашла телефон, она долго не могла сообразить, что происходит. А сообразив, сама набрала номер. Что случилось? – спросила она совершенно незнакомого ей человека.
