Текст книги "Наклонная плоскость"
Автор книги: Евгения Лавренова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)
Варя? – как бы с удивлением он узнал свою бывшую одноклассницу, и тогда, лежа на снегу, он решил, что Варя – это его судьба. Он взял у нее телефон и зашагал домой с уверенностью, что наконец спасся.
Варя же совершенно преобразилась. Она все время улыбалась и смеялась, как дура, чем очень удивляла Татьяну Сергеевну, которая в ту пору занималась тем, что ходила по инстанциям, пытаясь выбить себе пенсию по инвалидности. Варя принималась петь невпопад, а по ночам, когда Татьяна Сергеевна наконец укладывалась, она достала краски и пыталась что-то писать. Сюжет в голову как-то не шел, но сам процесс соприкосновения кисточки и бумаги вызывал приятное головокружение. Однажды от возбуждения Варя проковыряла кисточкой дыру в бумаге. Больше недели Варя переживала подъемы настроения, приливы нежности и отчаяния, но Гриша так вот сразу встречаться с судьбой не спешил. Его жизнь вошла в привычную колею. На очередную выставку требовали шар, вернулись друзья, с которыми теперь можно было просто выпить, вернулись интеллектуалки. Гриша вспоминал чистое лицо Вари, но говорил себе, что встречу с судьбой нужно хорошенько подготовить. В конце концов ему стало стыдно и он позвонил Варе. Варя оказалась неожиданно нелюбезной: она цедила по слову, говорила устало, и поскольку Гриша не мог приписать это своему молниеносно действующему обаянию, то этот совершенно не светский тон его изрядно заинтриговал. Он предложил Варе встретиться и погулять, но Варя собрала всю волю в кулак, чтобы отказаться. Гриша сказал себе «ну и ладно», но с тех пор ему как то не пилось, что ж такое, как же так? – роились нехитрые мысли в его голове.
Он позвонил еще раз и пригласил Варю на выставку. Она даже не сказала «спасибо, нет», она просто сказала, нет. Тогда Гриша решил, что обязательно на ней женится. Для чего склеил очередной шар и выписал его в стиле гжель, изобразив среди прочего на шаре монастырь, распростертого на снегу себя и Варю, кормящую голубей. Осталось узнать адрес и вкатить это дело под ноги будущей невесте.
Наутро арт-объект был выставлен на суд. Дверь открыли одновременно Варя в ночнушке с зубной щеткой в руках и Татьяна Сергеевна с новыми немецкими костылями. У Татьяны Сергеевны оттопырилась челюсть, Варя же засмелась и, чтобы как-то скрыть клокочущее счастье, убежала вглубь квартиры из которой, пока они были в деревне, сами собой исчезли тараканы.
Гриша начал ухаживать, Варя доверчиво ходила за ним на выставки в квартиры музыкантов и художников, давала подержать себя за мягкую белую руку, но дальше этого дело не шло. До свадьбы Варя и Гриша ни разу не целовались. Варе даже было стыдно, что она таких строгих правил, но ее милое лицо говорило о том, что поделать с этим она ничего не может. Лучше отрезать Грише руку и отправить ее в глицерин. Вот такой секс ей по душе. Грише она рассказывала про каких то староверов, которых он воспринимал как некоторую пикантную деталь его молчаливой невесты. Гриша долгие годы считал себя атеистом или по крайней мере агностиком, поэтому не мог относится к этому серьезно. Конечно, в трудные моменты он обращался к богу, но сам знал, что делает это потому что слаб, и рассчитывать на свои силы ему тяжело. Верующих без сомнения людей ему в своей жизни встречать приходилось немного, всем им он завидывал, хотя видел, что даже слепая вера не защищает людей от необходимости выбирать, бороться и принимать решения. Варя же выросла на радость папе, который умер за год до их знакомства. Она не сомневалась. Никогда. И Гришу это ставило в тупик, в такой тупик, что он предпочитал в эту сторону мысли не развивать. Все Варины доказательства существования всевышнего были детскими, наивными, глупыми и в такие моменты он понимал, что Варя безнадежна глупа, но не придавал этому значения.
Вскоре они все таки поженились, Гриша отказался венчаться, отложив это до лучших времен, пришлось сходить к тетеньке в ЗАГС, где она, как и положено, выдала им запрограмированную речь о счастье молодой семьи.
Маша вышла замуж совершенно по-другому. Сватались к ней разные полезные женихи, но Маша даже не смотрела в их сторону. Ее инересовали неудачники. Первый роман сменился вторым, потом третьим, один из неудачников сделал ей предложение. Маша приготовилась нести крест и спасать. И тут выступила мама. Маме в ту пору было уже 77, она страдала всеми болезнями сразу, от сахарного диабета до постоянных гипертонических кризов, однако была крепка волей, как и всякий человек старой закалки. Услышав про жениха, мама вдруг сделалась ужасно красной, потной, уронила свое грузное тело на пол и пригрозила не вставать с «этого места» пока «это все не кончится». Маше также запомнились хрестоматийные «Костьми лягу» и «Только через мой труп». Маша поняла, что замуж ей выйти, видимо, не суждено. Мама своим флюорисцентно малиновым лицом доказала ей, что труп в этом случае выражение совсем не фигуральное… А Маша не хотела никаких трупов.
Жить Маше было негде. Неудачник, как и положено неудачнику, тоже своей жилплощади не имел. Через четыре года они расстались. Маше было 27, когда к ней особенно настойчиво приципился один положительный сотрудник банка, он был не глуп, приятен. Обрабатывая дочь, обрабатывал мать, в чем и приуспел. На этот раз мама не узображала никаких трупов, а наоборот кокетничала с потенциальным зятем, трясясь и икая от удовольствия, кормила его вареньем и овощным рагу, в такие моменты Маше казалось, что мать и жених могут прекрасно поладить и без нее. Через год у них с положительным Кириллом была самая, что ни на есть, положительная свадьба. Фата, вальс, разученный для гостей, модный тамада, умеющий развлечь приличных гостей, пьяные родственники из деревень, которые сперва сидели тихо и пришибленно, подавленные роскошью обстановки, а потом, хлебнув лишнего, выписывали хитрые кренделя ногами под модный авангардный джаз.
Маша воспринимала все это оптимистично, но не как свою собственную жизнь, а как кино, счастливое кино 60-х годов со сладкой музыкой та-ра-ру-ра, в котором она почему то участвовала. Уже тогда, в 27 лет, она чувствовала, что никакой такой приятственной жизни у нее не получится. Что может быть или хорошо или очень плохо. Как бы то ни было, года через три Маша растеряла всех своих богемных друзей, стала покрикивать на дом-работницу и купила отдельный шкаф для дорогих туфель. А муж напротив, своих друзей сохранил, потому что его друзья были парными друзьями, удобными для поддержания семейной дружбы и даже если кто-то из них заменял одну улыбчивую блондинку на высоких каблуках, на другую, менее улыбчивую, носившую каблук поменьше, особой роли это не играло. Друзья были из банковской среды, работали в иностанных фирмах, знали по несколько языков, читали всех нобелевских лауреатов по литературе. И, вроде бы даже смотрели неплохие фильмы, при этом они могли потратить весь вечер на обсуждение скидок на БМВ, и могли серьезно расстроиться из-за того, что в химчистке им что-то не так почистили. Они называли это беззаконием. Для них беззаконие являлось в виде вырванной пуговицы или неправильно установленного крана. Маша сначала их презирала, а затем привыкла и стала считать, что у них просто отсутсвует ген рефлексии.
Машино же образование было совершенно бесполезным… Маша была искусствовед. Поскольку она ведала искусством профессионально, то часто ей казалось, что раз она понимает принципы искусства, и может так глубоко переживать и чувствовать, то и сама вскоре может создать шедевр. Осталось только определиться в какой именно области. На определение области создания будущего шедевра уходила добрая часть Машиного свободного времени… А в рабочее, она пописывала статейки в журнальчики. Так и текла ее семейная жизнь – полный достаток, любящий муж и сны о чем то большем.
Гриша не мог заснуть, что было нужно от него этой зеленоглазой женщине? Она казалась искренней. Почему она выбрала его?
Нельзя сказать, чтобы Гриша был такой уж порочный и только ждал случая спровадить вечно беременную жену. Скорее наоборот. Часто он просто не решался отказать страждущим женщинам. Некоторые запоминались. Например, одна, с Рублевки. Он шел выполнять очередной заказ, лазить по потолку, разрисовывая очередные новые русские потолки. Все хотели быть оригинальными и заказывали примерно одно и то же. Приехав в очередной особняк, его встретила женщина, она приятно удивила его интеллигентностью лица, а на потолке она захотела что-нибудь выраженно хулиганское. Когда он работал, она часто приходила, садилась на стул в еще не законченной пустой комнате и читала книгу. Грише было трудно работать, когда за каждым его движением следил заказщик, тем более было неловко оттого, как быстро появлялся на потолке рисунок. Хотелось немного приувеличить сложность своей работы. Показать муки творчества. И Гриша ей сказал, что стесняется работать в ее обществе. И еще сказал, чтобы она не опасалась оставлять его одного, он не будет лить здесь киросин и сразу курить, туша окурки о подошву. Тогда она сказала, что ей просто приятно на него смотреть. И предположила, что может себе позволить невинную радость за собственные деньги, просто смотреть, как он рисует. Гриша не мог не признать, что за эти деньги она действительно могла на это претендовать. Гриша слез со стремянки, и они занялись любовью. Тело у нее было крепкое и жилистое, ноги длинные и гораздо красивее, чем в Вари. Гриша подумал, что в такой приятной оболочке любить зрелую женщину совсем не сложно.
После этого ему было жутко. Стыдно Вари, ее голубых рыбьих глаз, ее спокойствия и невинности. На следующий день ему очень не хотелось на Рублевку. Он сказал Варе, что не хочет выполнять заказ, потому что заказчица – дура. Но Варя, совсем не жадная до денег, здраво рассудила, что тогда они не смогут все лето путешествовать, как привыкли. Гриша шел на работу, как на плаху, нерасписанного потолка еще было, как минимум, соитий на двадцать пять. Женщина открыла ему дверь и под предлогом того, что у нее звонит телефон, убежала в дальнюю часть дома. Она появилась только вечером, когда надо было открыть дверь и выпустить Гришу. Она оказалась чувствительной и деликатной. С тех пор Гриша даже в самых страшных на вид, распухших от ботокса и селикона блондинках, умел разглядеть человека.
Все остальные измены Гриши были такого же рода. Он не мог отказать хорошему человеку-женщине, если у человека-женщины была талия, зубы и прочие ингридиенты, которые и составляют разницу между человеком-женщиной и женщиной-человеком.
Почему его беспокоила эта чертова Маша? Почему ему казалось, что, если бы она сняла шубу, то он нее запахло бы медом и миртом. Что это такое – мирт вообще? Что-то бибилейское. О, господи…
Гриша пролежал до утра, думая, то о загадочной Маше, то о пылящихся шарах, в которые он теперь вставлял лампочки, и друзья посмеивались над ним, говоря, что теперь он может спокойно стать дизайнером ИКЕА. И о том, что ему совершенно все равно, что он уже как бы и не художник и даже не хочется от этого выпить. И о том, что три месяца нет ни одного частного заказа. И о том, что нужно написать какой-нибудь фигни на продажу, чтобы продержаться. Но Гриша так и не придумал, в каком именно стиле ему рисовать фигню. Абстрактную фигню или фигню, состаренную под голландцев? Что сейчас модно вообще? Что рисуют на продажу?… Маша, господи, Маша какая-то, причем здесь Маша. «Вы мне понравились.» Отлично вообще. И что я должен делать? И вообще, как ее теперь найдешь? Кричать везде Маша в шубе, Маша в шубе – подойдите к первому вагону. Господи, какой бред. Как заснуть то? Может таблетку? Черт, светает уже. Сколько времени вообще. Пойду пописаю, а лучше покурю…
Из детской раздались жалобное всхлипование Енисея…..Все, поспал и покурил. Нет, все-таки пописаю – без этого никак. Слушая десткий плачь, под аккомпонимент струи, Гриша начинал новый день.
Маша долго в этот день, да в прочем, как и в другие, валялась в постели. К своим 32 годам, она сделалась редактором журнала про интерьеры. Ходить ей на работу было совсем не обязательно. Но она все равно шла, так как дома делать было решительно нечего. Ребенок сын Алексей был давно отведен в школу нянькой, мыть и убирать тоже было ничего не нужно, впрочем, Маша и не стремилась проводить время именно так. Муж тоже ушел на свою работу, Хотя с ним было еще скучнее, потому что дома он обычно садился за компьютер и смотрел туда долго и нудно. Маша тчетно пыталась выяснить, как можно так проводить свободное время, смотря в мерцающий экран. Что там можно вычитывать, учитывая, что у мужа, кроме работы не было каких то специальных увлечений? Мужские хобби, такие как охота и рыбалка он презирал за грубость. А искусство искренне считал чем-то сугубо утилитарным. Все картины, которые пыталась показывать ему Маша, он сортировал на две категории: «я бы повесил» и «я бы не повесил». Маша долго пыталась узнать у мужа, при чем тут вообще он и этот его крюк, на который он все вешает? Муж же, не колеблясь, отвечал: ты же спрашиваешь моего мнения? Короче, она так ничего и не выяснила.
В это утро Маше особенно никуда не хотелось, она приняла душ, вылезла в полотенце в коридор, сразу замерзла и приняла душ еще раз. Позвонили с работы, сказали, что фотографии получились ужасные, и лучше бы ей приехать разобраться, но Маша с тоской подумала, что пока будет чистить машину от вчерашнего снегопада, чего доброго, опять замерзнет. И попросила выслать ей фотографии по интернету. На улице было тоскливо, вчерашний сказочный снег просел и обуглился. Когда она вспоминала вчерашнюю встречу, она думала только одно: Придурок, придурок, придурок! И знала в то же время, что придурок ни в чем не виноват, просто она вела себя неадекватно, и теперь ей стыдно за свое дурацкое поведение. С другой стороны чего стыдится, на нет и суда нет. Ему не пришлось делать ничего тяжелого, ну подумаешь, неловкость и все. Придурок, придурок! Почему она не дала ему телефон?
Маша уже лет пять по большому счету занималась только тем, что ждала, что что-нибудь переменится, что кто-нибудь войдет и разрушит ее спокойную жизнь. С другой стороны этого же она и боялась, потому что на ум приходили дурацкие старинные поговорки: от добра добра не ищут и так далее. Она побаивалась, что Бог воспримет ее мольбы привратно и сломает ей жизнь не так как она хочет, а лишит ее, например, здоровья или сына. В благородство бога она не верила. Для этого за доказательствами долго бегать не приходилось. Достаточно заглянуть в соседствующий с их загородным домом хоспис. И все же она молилась, чтобы однажды все стало по-другому. Она была несчастна. И даже пожаловаться было некому. Все подруги, слегка завидуя ей, советовали не гневить бога или завести роман. Заведи, мол, роман. Станет тебе хорошо и приятно. Как будто от прелюбодействия Бог как бы и не гневается, а гневается только, если гневить его осознанно.
До замужества завести роман для Маши не составляло труда, все было как то само собой. После стало значительно сложнее. Среда ее общения резко переминилась. Среди мужчин, которых она встречала, были полысевшие и обрюзгшие к своим тридцати пяти деятели финансовой сферы, трое мужчин на работе – вахтер 72-лет, постоянно меняющиеся фотографы, и один дизайнер, прелестное существо с задом в три раза шире плеч, очерченной циркулем круглой лысиной в венчине волос, ходивший на работу в коротких штанах с подтяжками, постоянно шамкавший губами. Несмотря на то, что он был энциклопедически образован и где-то остроумен, что-то у них не складывалось.
Еще были мужья подруг. Никаких моральных препонов Маша не чувствовала, было другое препятствие, в мужья подруги выбирали себе как на зло невнятных молодых людей с невнятными достоинствами. Ну и последним препятствием был все-таки муж. Он не давал повода. Он прекрасно работал, обеспечивал ее всем необходимым и даже излишествами, он сидел дома после работы и аккуратно выпивал по пятницам в большой компании себе подобных, отдыхал где-нибудь в Италии и удивительным образом умудрялся избегать всех женщин, встречавшихся ему на пути. Он и стреножил Машу своей стальной моральной безукоризненностью. Из-за этого груза и приходилось ей мечтать не о простом романчике, а о глобальном разрушении. Чтобы вырваться, окончательно и бесповоротно! Она обрела новое совершенно дурацкое хобби, о котором даже подругам было стыдно сказать. Теперь она ходила по улицам и искала себе принца – ей нужен был живой человек, издающий запах. Необязательно было сразу укладывать его в постель или уезжать с ним в Сибирь, разрывая старые узы. Нет – достаточно было просто увидеть его, поставить галочку, да мол, так и так, случилось, и дальше можно было бы уже мечтать более предметно. Маша понимала, что в ее преклонном возрасте мечтать о бестелесном идеале или, например, о рок-звезде было бы совсем глупо. И теперь, чем дальше, тем больше она понимала, что тогда это был именно он. Ее безошибочный охотничий нюх не мог подвести. Он – ее избавитель. Но, в силу жизненных обстоятельств Машин мозг никак не мог правильно обработать поступившую в него информацию о том, что ее принц вот-вот должен родить престолонаследника от шведской королевы. И вообще – все так глупо. Глупый этот разговор – ужасно, ужасно. От стыда у Маши сжималось что-то в висках и начинало подташнивать. До четырех часов дня Маша так и не собралась на работу, а теперь уже и было поздно. Темнело. Она проверила почту, еще раз проверила почту, посмотрела фотографии, пытаясь понять, что в них такого ужасного, и как-то конструктивно пригрозить фотографу, потом опять приняла душ. Скоро няня должна была привезти сына из школы. Как всегда, она не хотела видеть няню, хорошую искреннюю верующую женщину. Та раздражала ее своими вечными расспросами, вечным, как казалось Маше упреком чистых слезящихся глаз, и крестным знамением, всегда осенющем Машу исподтишка из другой комнаты. Что в Маше было такого, чтобы нужно было непременно крестить ее помимо воли? Еще Елена Степановна любила подолгу рассказывать про Алешу: что сказала учительница, с каким мальчиком дружит Алеша, что она обнаружила у него в тетрадях, как он сегодня интересно рассказал ей про кошку и какой он необыкновенной умный мальчик. Маша никак не могла себя заставить сосредоточиться на этой информации. Несмотря на то, что Алешу она очень любила, все это казалось ей на редкость занудным.
На часах было четыре, няня привела Алешу, Маша заготовила для нее аккуратную улыбку, но она не пригодилась, т. к. няня еще в коридоре сказала, извинившись, что ей нужно бежать. Маша даже где-то разочаровалась. Сегодня она успела морально подготовиться к ее визиту.
Тогда она нехотя сама стала спрашивать сына, о том, как у него дела в школе. Алеша отвечал, что в школе все хорошо, его никто не обижает, а друзей у него нет, потому что они ему не нужны…. Дальше он обычно спрашивал, что они будут делать и, как правило, раздражал этим мамашу, потому что это значило, что нужно действительно что-то делать с ним: одеваться, гулять или играть в какую-нибудь занудную детскую игру. Маша старательно играла, снедаемая чувством долга, иногда теряя нить этой самой игры. Сегодня Алеша тоже спросил, что они будут делать, не особенно надеясь на какой-нибудь интересный ответ. Но вдруг мама неожиданно обрадовалась. А не поехать ли нам погулять в центр, спросила мама, странно оживившись, пройдемся по Дмитровке, выйдем к бульвару, слегка смущенно продолжила мамаша, уже надевая обувь. Алеша растерянно поставил на пол мешок со сменкой. Мама, я же в форме? А это ничего, под курткой не видно – заверила разрумянившаяся вдруг мать.
Маша резво ехала за рулем, голосило радио, ее очень раздражало, что Алеша никогда не смотрел в окно, ей казалось, что для ребенка смотреть в окно должно быть естественно. Алеша же почему-то в окно смотреть отказывался и обычно всю дорогу просто осматривал свои ноги или руки. А сегодня он, как и хотела всегда ее мать, радостно вертел головой во все стороны.
Перед подъездом к Дмитровке у Маши начало стучать сердце. Отчего? Шанс специально встретить незнакомого человека на улице Москвы второй раз в том же месте равняется нулю. И все же, когда она с сыном входила в то самое кафе, от страха у нее перехватило горло. Она с усилием, как будто в замедленной съемке, оглядывалась по сторонам. Ей было трудно дышать. Его конечно, не было. Маша хоть и не верила в чудеса, все же почувствовала себя обманутой. Она вручила сыну меню, разговаривала с ним теперь рассеянно, поминутно оглядываясь на дверь, переодически вносящую холод. Каждый раз когда дверь только собиралась распахнуться, Маша про себя бормотала что-то вроде: «да, да здравстуйте, это мой сын, Алеша, странно бы мне было вас забыть, я же первая начала». Или так, например: «Здраствуйте Гриша, а я уже прямо с дитем к Вам, жена то не против будет?»
Еще до того, как Алеша закончил есть первый блинчик, Маша окончательно разочаровалась в жизни. Вся эта вылазка была авантюрой. Ей казалось, что даже ребенок замечает глупость того, что они ехали за блинчиком через всю Москву. И гулять не хотелось, опять развезло, и машины гнездились друг на друга, заволакивая все серым едким дымом.
Вот они подошли к машине, молча, зажигание, хлопок двери и мама с сыном начали долгий скучный путь в сторону дома, Алеша всю дорогу рассматривал свои пальцы.
Гриша вошел в комнату, которая называлась мастерской и встал, немного постоял. Хотя бы для галочки – ходил в мастерскую. В последнее время он даже заходить опасался в эту светлую комнату без штор с заливающим ее унылым дневным светом. На полу лежали шары, мелкие иногда сами перевигались от сквозняка, за ними перелетали, подскакивая, куски пыли. Придурковато в углу стояли раскрашенные конусы, новая фишка Гриши, но конусы почему то никто не покупал. К нормальной ровной поверхности Гриша не притрагивался с тех пор, как родилился второй ребенок. Он совершенно забыл, что именно рисуют на ровной поверхности и что перед этим чувствуют. Сегодня Гриша решительно подошел к мольберту, чтобы высказаться на тему, как плохо, когда нечего сказать. Тема сама по себе не вызывала отвращения, хорошая тема, так ведь опять же – проклятая современная живопись позволяла отразить это в каком угодно варианте. Но вот в каком именно виде изобразить печальное молчание творца что то в голову не приходило. Было страшно даже дотронуться кистью до картонки. Казалось, ровная поверхноть сразу выдаст его несостоятельность, выставив указующий перст: посмотри, ну что ж ты тут напачкал то. Бездарность!
Гриша уныло посмотрел на белый квадрат и с чуть большим энтузиазмом на нераскрашенный шар. Он почти подмигнул ему: ну вот какой же молодец этот шар, такой белый, такой круглый. Шар сразу подсказал, как именно он хочет быть раскрашенным, не спрашивая ни о каких идеях. Гриша подошел к шару, поставил его на импровизированный круглый мольберт и попытался по памяти воспроизвести состояние «творческий подъем». Но даже шар красить быстр расхотелось. Заболела спина. Этой больной точкой спины он почувствовал на себе Варин взгляд.
– Вдохновение, Гриша?
Гришу начало подташнивать, почему она вообще не чувствует что с ним происходит, прожив столько лет вместе? Он повернул к выходу, стараясь не выдать лицом свое раздражение.
Да, Варя, именно так… вдохновение, я пойду за сигаретами прогуляюсь.
Он вышел на улицу в резиновых тапочках, надетых на носки, отвратительно. За сигаратами так дошлепать можно. Но Грише хотелось немного подышать. Его ноги проваливались в мягкую жижу и носки потемнели. Гриша посмотрел на соседских алкоголиков и почему то им позавидовал, позавидовал их птичьей легкости и безответственности, тому, с каким непоказным равнодушием они относятся к своему внешнему виду. Гриша почему то уже не мог себе позволить безотвественности. А как радостно и заразительно алкоголики пьют водку? Как смешно и архаично, не стесняясь никого, кладут они ее в оттянутые карманы. Почему ему все это перестало доставлять радость? Даже в общении с детьми. Теперь он мог долго откладывать эту самую минуту общения, под предлогом обдумывания процесса. Вместо того чтобы взять и поговорить с ребенком, он сидел и думал, как он сегодня или лучше завтра, когда подготовится, обязательно почитает им что-нибудь или даже устроит театр. Когда он все же вел их куда-нибудь вереницей, он думал не о детях, а о том, какой он замечательный отец и как здорово они смотрятся, маршируя за ним, гуськом. И как все видят это и любуются им. И он прямо чувствовал, как прорезаются крылья. И вместо того, чтобы чувствовать радость отцовства, он чувствовал только зуд от этих крыльев. …Варя же предавалась материнству истово и самозабвенно. Это было хорошо. Плохо было, что у Вари не было чувства юмора. Смеялась она вовсе не от сопоставления каких-то противоречивых случайных ассоциаций, как это принято у нормальных людей, а так… от радости. Гриша этого понять не мог, с первого взгляда глупой она не была, а в вопросах житейской мудрости давала Грише сто очков вперед. К тому же она все время читала трудные желтые книги, написанные мелкими буквами, любила это дело и вроде бы даже понимала о чем в них речь. Гриша, правда, иногда серьезно сомневался в этом. Однажны он так засомневался, что на полном серьезе пытался узнать у Вари, как у восьмиклассницы, что конкретно вынесла она из прочитаного. И Варя доверчиво отвечала ему на все вопросы и отвечала, в общем то, правильно. Даже правильнее, чем мог сформулировать Гриша. Было, правда что-то отталкивающе хрестоматийное в ее ответах. И мучительно серьезное… Варя всегда была серьезна. Она не ржала как конь, не хихикала, не хрюкала от смеха, не прыскала и не давилась. Она только радовалась. Подбросит ребенка и смеется.
Гриша с удовольствием месил ногами грязные лужи, его ноги постепенно деревенели от холода, а руку приятно жгла сигарета. От этих физичестки неудобств, он почему то заметно повеселел. Он стал шарить глазами: что бы еще сделать такого дикого? Подумал было лечь в лужу, но не лег, решил что если сделает это, то переиграет и чувство уйдет. Он уже был почти на Дмитровке, вдруг ему показалось, что он увидел норковую шубку. Он выбежал вперед в своих уродливых тапках, но девушка в шубе вдруг обернулась и оказалась одутловатой тетей лет сорока пяти. Гриша запыхался и сердце его сильно билось, скорее от бега, чем от волнения. По дороге домой, он совершенно согрелся и развеселился. Почему то теперь он был уверен в том, что она где-то близко и когда-нибудь он обязательно ее встретит. Когда-нибудь – дней этак через шесть. С этим бойким настроем он вошел в подъезд и буквально взмахнул по лестнице. И даже собрался в возбуждении обнять Варю.
Но Варя с порога сказала, что у Сашульки сопельки, а капелек нет, что в очередной раз лишило Гришу желания, как обниматься, так и вообще жить.
Он уже было хотел еще раз разучить с женой громко и с вдохновением слова «сопли» и «капли», прекрасные в своем безобразии без уменьшительных суффиксов, но потом раздумал.
В пору жениховства Гриша пару раз наведался с Варей в старообрядческий храм и надо сказать, был даже приятно удивлен царившей там атмосферой доброжелательности, которая часто отсутствует у никонианцев. Чувства он испытывал двоякие. Иногда, когда он видел, как его жена в длинной ситцевой юбке встречается в храме с себе подобными и вместе они читают какие то длинные молитвы, его даже охватывала зависть. Он, становясь в ряд, и делая одинаковые движения с кем бы то ни было, всегда чувствовал неловкость, даже если речь шла о простой зарядке. С другой стороны, он думал о том, что все это очень странно, если речь идет о его жене, а не о какой то гипотетической женщине и пытался потихоньку отвадить ее от этих странных воскресных прогулок. Гриша говорил ей: Варя, ты вроде взрослая женщина, твою веру никто не ущемляет, почему надо идти в церковь? Варя на это тупо, как корова молчала, чем очень расстраивала Гришу. Однако у нее была для этого причина и более веская, чем просто тупое упрямство. Дело в том, что Варя верила в чудеса. Когда умер отец, мама с Варей переехали снова в Москву. Мама хоть и уважала отца, все же понимала, что никакая божья воля не поможет найти ей хоть сколько нибудь сносного жениха в деревне Нижние ляхи. Она как говорится, надеялась на бога, а сама не плошала. В Москве деревенская Варя тут же пошла вразнос. Она заявила – все, никаких церквей, теперь она будет жить так, как ей нравится. Мама все еще не теряла надежду сохранить традиции и пыталась познакомить Варю с каким-нибудь молодым московским старообрядцем. Но старообрядцы вызывали в Варе панический ужас. Один ее ухажер, приведенный мамой, почему то не брил редкие длинные одиночные волосы на своем лице, не пользоваля дезодорантом, да еще и писал с чудовищными ошибками. Второй заикался, а вместо стелек носил скомканную вату. Варя быстро нашла себе компанию получше, каких то предпринимателей, которые что-то предпринимали. Они угощали Варю вином и водили в модные клубы. Однако дома Варя все же соблюдала приличия, покупала жвачку, чтобы не пахло, а если приходила позднее 11 часов, то на утро гораздо охотнее мыла посуду, а глаза держала долу.
Беда пришла отнюдь не от предпринимателей. Соседями по квартире на этаж выше был толстый милиционер с толстой женой. Он был отвратительным, как жаба и Варя не всегда находила в себе силы просто поздороваться с ним. Однажды в воскресное утро, когда мамы не было дома, он пришел к Варе, чтобы попросить дрель. Варя удивилась, почему милиционер решил, что дрель может быть именно в их женской квартире. Почему то он прошел сразу вглубь коридора и оглянулся. Где мама? – он спросил. Ушла – сказала Варя. Тогда милиционер схватил Варю, прижал ногами к кушетке и снял с нее трусы. Варя отчетливо помнила этот момент, из-за отсуствия дыхания у нее не получалось кричать, из груди доносился только очень тихий писк. Писк этот все же услышала Варина соседка баба Лида. Но ничего не предприняла. Она еще тогда сказала дочке: а мы что? Наша дело сторона. Вот там милиционер живет, пусть он и разбирается. Варя зажмурилась от ужаса, но красное лицо миллиционера вдруг сделалось синим, а глаза закатились – толстое тело вдруг упало обмякнув, прямо на Варю. В глазах у нее потемнело от страха, но полежав немного, она поняла, что спасена. Варя ловко выбралась из под туши, щипцами для белья брезгливо кое-как натянула на миллиционера штаны и вызвала скорую, рассказав что пришел, мол, сосед за дрелью, да и упал навзничь. Таким образом, Бог явил варе чудо. И теперь у них с Варей были свои доверительные отношения, которые никто не мог ни оспорить, ни разорвать.
