Текст книги "Код Рублева"

Автор книги: Евгения Грановская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

8. Алеша Берсенев знакомится со смертью

1919 год, октябрь

Старенькая телега, за которой из кустов наблюдали четыре пары настороженных глаз, одиноко тряслась по ухабам дороги, жалобно поскрипывая колесами. Плотный рыжебородый мужик шел рядом, держа лошадь под уздцы, второй – в каком-то странном зеленом картузе – сидел на телеге и сворачивал самокрутку.

– Хорошая телега, – сказал Пирогов. – Может, остановить их?

Алеша вздохнул:

– Опасно. Вдруг они махновцы?

Пирогов внимательно вгляделся в мужичков и покачал всклокоченной головой:

– Да нет, не похожи. Те все в черном, наглые и уверенные. А эти просто деревенские оборванцы. Как думаете, идальго? Выйти к ним?

– Можно и выйти, – равнодушно произнес артист. – Но риск, конечно, есть.

– А, будь что будет! – сказал Пирогов и раздвинул кусты рукой.

Мужики вскинули головы на шум.

– Здорово, мужики! – поприветствовал их Пирогов, шагая к телеге. – Далеко ли путь держите?

Мужики переглянулись.

– В деревню идем, – сказал рыжебородый.

Алеша, артист и Евгений Александрович вышли из кустов. Мужики смотрели на них, раскрыв рты.

– А вы кто ж такие будете? – спросил один из них, справившись с удивлением.

– Мы странствующие артисты, – ответил за всех Пирогов. – Даем представления в деревнях и городах.

Мужики снова переглянулись.

– Издалека странствуете? – поинтересовался, прищуриваясь, один.

– Издалека, – ответил ему Пирогов. – А как до вашей деревни, далеко?

– Верст пять будет. А что?

– Не подвезете нас?

Мужик в зеленом картузе обвел четверку угрюмым взглядом и с сомнением произнес:

– Уж больно вас много. Все не уместитесь.

– Всем и не надо, – сказал Пирогов. – У нас тут один ногу подвернул, его бы посадить. А мы рядышком пойдем.

Евгений Александрович, опираясь на сучковатую палку, выдвинулся вперед, виновато улыбнулся и сказал:

– Сам не знаю, как так вышло… – И грустно посмотрел на травмированную ногу.

– Так как, возьмете нас? – осведомился Пирогов.

– Отчего же не взять. Возьмем.

Пирогов и артист подвели страдальчески вздыхающего Миронова и помогли ему взобраться на подводу.

– Ну как, Евгений Александрович? – спросил Алеша. – Вам удобно?

– Вполне, – смиренно ответил бывший учитель.

– Может, вам дерюжку подстелить? – поинтересовался Зеленый Картуз.

– Нет-нет, друзья, все в порядке, – поспешно заверил его Миронов. – Прошу вас, не обращайте на меня внимания. Вы сделали все, что могли, чтобы облегчить мои страдания.

– Ну как знаете. Н-но, пошла!

Мужик хлестнул лошадку вожжами по тощему крупу, и она снова зашевелила копытами. Артист, Пирогов, Алеша и рыжебородый мужик шли рядом с телегой. Рыжебородый искоса на них поглядывал.

Евгений Александрович пристроил больную ногу на свернутую дерюгу. Некоторое время он смотрел на затылок мужика, правящего лошадкой, затем сказал:

– Простите, вы не подскажете, какая власть сейчас в вашей деревне?

– С утра была офицерская, – не оборачиваясь, ответил мужик. – А какая сейчас – кто ж его знает.

– А вам какая нужна? – спросил рыжебородый.

Миронов повернулся к нему:

– Да нам, собственно, без разницы. Мы, будучи артистами, стоим в стороне от политики.

Мужик усмехнулся, затем звучно высморкался в пыль дороги, вытер нос рукавом и сказал:

– Оно, конечно, дело хозяйское. Но нынче и в стороне накладно стоять. Все одно к стенке поставят – не те так другие.

– Да, свинское время, – снова подтвердил Евгений Александрович. Он слегка порозовел и приосанился от гордости, что нашел общий язык с мужиками, и со скромной горделивостью поглядывал на своих молчаливо плетущихся за подводой друзей.

– Стало быть, вы своим ремеслом на жизнь зарабатываете? – спросил мужик в зеленом картузе.

– Да, – ответил Миронов.

– И как? На пропитание хватает?

– Ну с голоду пока не умерли, – с улыбкой ответил Миронов.

– Ясно. Харчами платят али как?

– Когда как. Иногда харчами.

– А в городе, наверное, и деньгой звонкой случается получить?

– Иногда случается, – сказал Миронов. Но тут же, смущаясь, добавил: – Впрочем, редко. Весьма редко.

– Да-а, – протянул мужик. – В наше время много не заработаешь. Скоро своим трудом зарабатывать совсем разучатся. Будут только друг у дружки отбирать. У кого ружье, за тем и правда. Так ведь?

Евгений Александрович вздохнул:

– Вы правы. Тяжелое время. Античеловеческое.

Зеленый Картуз обернулся и посмотрел на рыжебородого. Тот незаметно кивнул.

– Тут неподалеку ручей, – сказал рыжебородый. – Надо бы лошадь напоить. Вы как, не шибко торопитесь?

– Нет, – ответил Миронов.

– Тогда свернем ненадолго. Заодно и сами передохнем.

Держа лошадь под уздцы, рыжебородый свернул подводу на едва заметную лесную тропу. Минут пять шли молча.

– Тпру! – сказал вдруг мужик в зеленом картузе.

Лошадка остановилась.

– Что случилось? – встревожился Алеша.

– В самом деле, почему встали? – спросил, утирая пот с толстого, усталого лица, Пирогов. Он повертел головой и недовольно добавил: – Я что-то не вижу тут никакого ручья.

– А его тута нема, – сказал мужик в зеленом картузе.

– Как нема? А где же он?

– А нигде.

Щербато усмехнувшись, мужик достал из-под полы обрез и наставил его на Пирогова. Рыжебородый последовал его примеру, и теперь уже два обреза смотрели воронеными дулами на путешественников. Артист потихоньку полез рукой в карман, но рыжебородый приметил это.

– А ну, вынай руку из кармана! И подойди к другим. Живо!

Артист повиновался.

– Господа, – жалобно заговорил Миронов. – Но это же глупо. Нам с вами нечего делить. Я взываю к вашему разуму!

– Тебя забыли спросить. А ну, господа хорошие, выворачивай карманы! – Зеленый Картуз направил обрез на артиста. – Ты первый, шляпа!

Артист вынул из кармана револьвер и положил его на телегу. Рыжебородый присвистнул.

– Таперича отойди! – прикрикнул он.

Артист отошел. Мужик взял револьвер и взвесил его на ладони.

– Добрый «маузер», – одобрительно сказал он. Откинул барабан, посмотрел на медные головки патронов и защелкнул его обратно. – Добрый «маузер», – повторил он. – С полным барабаном. – Мужик ткнул револьвером в сторону Пирогова. – Теперь ты.

Пирогов вынул из кармана амбарный ключ и сморщенную маленькую картофелину и положил все это на телегу.

– Одежу тоже сымай, – приказал мужик.

– Не понял.

– Сымай, говорю, одежу.

Пирогов насупился; нехотя стянул с себя бархатный камзол и положил его на подводу, оставшись в грязной белой рубашке.

– Теперь ты, хлопчик.

Алеша выложил из карманов носовой платок, огрызок яблока, несколько медных монеток.

– Шо? Это все?

– Все, – кивнул Алеша.

– Фуражку клади.

Алеша снял фуражку и положил на дерюгу.

Зеленый Картуз покосился на кучку вещей, лежащих на дерюге, и дернул уголком рта:

– Негусто. Что ж вы такие бедные, господа артисты? А еще говорили, что вам звонкой монетой платят.

Артист и Пирогов посмотрели на Миронова. Евгений Александрович покраснел и дрогнувшей рукой поправил очки.

– Друзья, это я так, к слову… – промямлил он.

– «К слову», – передразнил его мужик. – Надо ж понимать, чего можно говорить, а чего нельзя. Ну что нам теперь с вами делать?

– В самом деле, – хмуро и тихо сказал Миронову Пирогов. – До седых волос дожили, а не знаете, что за свои слова нужно отвечать.

Евгений Александрович потупился. Он выглядел совершенно несчастным.

– Ну ладно, ребята, – забасил Пирогов. – Вы забрали все, что у нас было, – это ваш улов. У нас возражений нет. Теперь мы можем идти?

– Нет, не можете. Стойте здесь, а нам с кумом надо перекинуться парой словечек.

Рыжебородый подошел к Зеленому Картузу и стал тихо с ним переговариваться. Однако, несмотря на предосторожности мужиков, путешественникам было слышно каждое их слово.

– Что будем с ними делать? – спросил рыжебородый.

– Отпускать нельзя, – ответил Зеленый Картуз. – Паны из благородных, офицерам пожалуются.

– Пожалуются, – подтвердил рыжебородый. Он покосился на путешественников и сказал: – Придется здесь оставить.

– Да. Придется, видать.

Рыжебородый повернулся к путешественникам.

– А ну-ка, господа хорошие, встаньте кучней.

– Друзья мои, вы совершаете ошибку! – дрогнувшим голосом воскликнул Евгений Александрович. – Мы вам не враги!

– Да я ж с тобой, пан, и не спорю, – добродушно сказал рыжебородый. – Ты, может, и хороший человек, но время нынче такое.

– Идальго, сделайте что-нибудь, – в отчаянии проговорил Алеша. – Они ведь нас убьют.

– Похоже на то, – ответил артист.

– Эй! – прикрикнул Зеленый Картуз. – А ну, кончай шептать!

Алеша повернулся к Пирогову:

– Пирогов, а вы-то что стоите?

– А что я могу сделать? – развел руками тот. – У них оружие.

– Свечку-то хоть за нас в церкви поставите? – громко спросил у мужиков артист.

– Будьте уверены, – с ухмылкой ответил ему Зеленый Картуз. – За упокой, как и полагается. Ну прощевайте, господа.

Мужик вскинул обрез. В тот же миг что-то просвистело, и мужик хрипло выдохнул: «Кхах!».

Артист одним прыжком перемахнул через подводу и оказался за спиной у рыжебородого. В его руке блеснул нож. Рыжебородый дернулся, выронил обрез и схватился руками за горло. Между его судорожно сжатыми пальцами показалась кровь. Артист оттолкнул мужика от себя, и тот упал ничком в траву.

Зеленый Картуз по-прежнему стоял возле телеги, опустив ружье, и изумленно таращился на белую рукоять ножа, торчащую у него из груди. Вокруг рукояти ножа расползалось темное пятно.

– Это что же… – тихо проговорил Зеленый Картуз и поднял взгляд на артиста: – Ты что же… меня убил?

Мужик покачнулся, загреб рукой воздух и, не удержав равновесия, тяжело повалился на землю. Несколько секунд из его открытого рта вырывались хриплые вздохи, потом он затих.

Артист вытер нож об одежду рыжебородого, обернулся и коротко сказал:

– Надо спрятать тела.

– Они мертвы? – с ужасом прошептал Евгений Александрович.

– Надеюсь, что да, – ответил артист.

– Вы их… убили? – не то спросил, не то констатировал Алеша.

– Вы удивительно прозорливы. – Артист наклонился, схватил рыжебородого за ноги и, пятясь задом, потащил его в кусты. – Пирогов, берите второго! Да смотрите, не испачкайтесь кровью.

Пирогов не двинулся с места. Он стоял, ошеломленно глядя на мужика, из груди которого торчала белая рукоять ножа.

– Черт бы вас побрал, Пирогов! – яростно крикнул артист. – Да беритесь же!

Пирогов вышел наконец из оцепенения и двинулся к лежащему на траве телу.

* * *

– Это было ужасно, – тихо проговорил Миронов. – И эта кровь… Как много в человеке крови…

– Да, немало, – также тихо ответил ему Пирогов. Он покосился на артиста и сказал: – А идальго молодец. Ловко управился.

– Дождался, значит, благодарности-то? – с усмешкой произнес артист. – А то небось в звери меня записали.

– Что вы, идальго, мы же понимаем… – Алеша встретился с ним взглядом и тут же отвел глаза. – Вы себя нормально чувствуете?

– Для того, кто только что убил двоих человек, вполне прилично, – ответил артист. – Почему вы так на меня посмотрели?

– Просто… Вы сделали это так, как будто и раньше… – Алеша запнулся.

– Убивал людей? – договорил за него артист. – Нет. Я никогда прежде не убивал людей. Это в первый раз. Теперь вам спокойней?

Алеша сглотнул слюну и тихо произнес:

– Вы не должны себя ни в чем винить, господин Браккато. Это была вынужденная мера.

– Они бы нас точно жалеть не стали, – неуверенно поддакнул Евгений Александрович.

– Полно вам о них говорить, – поморщился Пирогов. – Умоляю, господа, выберите для разговора другую тему, от этой уже тошно. Вы знаете, когда-то, лет пять назад, будучи в Париже, я влюбился в артистку кабаре. Я увидел ее на сцене и буквально потерял голову. Я послал ей корзину белых роз и… – Пирогов осекся. – Что с вами, господин Берсенев? Вы плачете?

Алеша вытер рукавом глаза.

– Нет, вам показалось.

Далеко впереди послышался топот копыт.

– Черт, – с досадой проговорил Пирогов. – И спрятаться-то некуда. Что будем делать, идальго?

– Остановите лошадь, – сказал артист.

Пирогов натянул вожжи, и лошадка встала.

– Что теперь?

– Полезайте под дерюгу и ведите себя тихо. Так, будто вы покойник. Вы, Миронов, берите в руки вожжи. Алеша – прочь с телеги.

Когда ватага всадников приблизилась, Пирогов смирно лежал под дерюгой, а прочие стояли рядом с телегой, напустив на себя печальный вид. Атаман в сбитой набок черной папахе осадил коня.

– Что везете? – хрипло крикнул атаман.

– Тела убитых солдат, – сказал артист, сняв шляпу и смиренно прижав ее к груди. – Везем на родину хоронить.

– А ну, хлопцы, шапки долой! – скомандовал атаман.

Он сдернул папаху и осенил себя крестом. Остальные всадники последовали его примеру.

– Если хотите, можем вас сопроводить, – предложил атаман.

Артист вздохнул и грустно ответил:

– Да нет, не стоит. Нам тут недалеко.

– Ну как хотите! С богом, хлопцы!

Атаман стегнул коня, и отряд умчался, подняв за собой облако пыли.

Как только стук копыт стих вдали, дерюга зашевелилась, и из-под нее выглянула пухлая физиономия Пирогова.

– Ушли? – настороженно спросил он.

– Да, – ответил Алеша. – Ускакали.

– Фу ты черт. Думал, и впрямь в труп превращусь. Хорошо хоть заглянуть под дерюжку не догадались. Кто это был?

– А черт их знает, – ответил артист, нахлобучивая шляпу на голову. – Какая-то банда. Нынче их много развелось.

Пирогов выбрался из-под дерюги, выбил ладонью из камзола пыль и чихнул.

– Ну спасибо вам, господин итальянец, – сказал он, утирая платком нос. – В мертвецы меня записать – каково, а?

– Между прочим, он спас вам жизнь, – напомнил Алеша.

– Ну да, спас, – нехотя согласился Пирогов. – Впрочем, это они из страха уважают мертвецов. Обидеть мертвеца – плохая примета.

– Почему?

– Да потому что мертвец может отомстить. Придет во время боя и сделает так, что шальная пуля полетит тебе прямиком в лоб.

Алеша нахмурил брови и с сомнением спросил:

– Как же он это сделает?

– А я откуда знаю? – пожал медвежьими плечами Пирогов. – Как-нибудь сделает. Может, дунет на нее.

– На летящую пулю? – продолжал сомневаться Алеша.

Пирогов кивнул:

– Ну да. Мертвецы не подчиняются законам физики. А лихие люди очень суеверны. Каждый день ведь под смертью ходят.

Пирогов быстро перекрестился. Алеша посмотрел на него и вздохнул.

– Вы, Пирогов, неглупый с виду человек, а верите во всякую чушь, – сказал он.

– Может, чушь, может, нет, – ответил Пирогов. – Кто знает? Вот и товарищи бандиты предпочитают подстраховаться. Ох, матушки Пресвятые Угодницы, когда же все это кончится…

И Пирогов снова перекрестился, еще истовее, чем прежде.

* * *

Пегая лошадка постукивала по дороге копытами. Телега, поскрипывая, катилась вперед. Мерное поскрипывание настроило друзей на философский лад, и вот уже десять минут Алеша и артист вели друг с другом задушевный разговор.

– Я избегаю мыслить, – говорил артист. – От чрезмерных размышлений человек тупеет.

– В этом есть рациональное зерно, – соглашался с ним Алеша. – Но это касается только сухого, логического размышления. А если размышление прочувствовано?

– Тем более, – отвечал артист. – Если в сухом размышлении есть хоть какая-то польза, то прочувствованные размышления заводят человека в тупик. Чувствующий человек всегда пессимист, и рано или поздно он натыкается на стену и сознает себя обманутым.

– Только если не приходит к Богу, – сказал Алеша. – Я, впрочем, тоже не люблю думать. У меня бывают какие-то тонкие чувства, но я никак не могу их ухватить и заключить в оболочку мысли. Все остается на уровне ощущений. Даже не ощущений, а… как бы это лучше сказать… предощущений.

Артист неопределенно хмыкнул и осведомился:

– Так вы, стало быть, поэт?

– Очень хотел бы им быть, – краснея, признался Алеша. – Но бог не дал таланта.

– Недостаток таланта легко возмещается усердием и трудолюбием, – ответил на это артист. – В нашем мире чугунная задница предпочтительнее чуткого уха. А другого мира еще никто не придумал.

Лошадка, понуро повесив несоразмерно большую голову, уныло перебирала копытами по пыльной дороге. Повозку потряхивало на камнях и выбоинах.

– Вот взять хотя бы нынешнюю ситуацию в России, – после непродолжительного молчания вновь заговорил артист. – Что, по-вашему, движет большевиками – сухой расчет или чувства?

Алеша подумал и ответил:

– Думаю, им с избытком хватает и того, и другого. Черные чувства, а вместе с ними – злобный, мстительный расчет. Обида, тщеславие, жажда разрушения…

– Вот видите: выходит, черные чувства самые сильные, они и впрямь способны перевернуть мир, – сказал артист таким голосом, словно Алеша подтвердил его мысли. – Тогда как светлые не выходят дальше персональной человеческой души. Именно поэтому мрачные души так легко делаются политиками, а на пути к успеху и вовсе избавляются от чувств, заключая себя в прочный панцирь мыслительных рассуждений. А светлые пишут никому не нужные стишки, а потом умирают – разочарованные, опустошенные, недовольные собой и окружающим миром.

– Это вы так говорите, потому что в вашей душе нет веры, – сказал Алеша, замечая, что начинает сердиться, и удивляясь этому.

Артист, однако, ответил без всякой насмешки, а как бы даже с тихой, потаенной грустью:

– Что поделать. Веру не заказывают по почте и не получают в виде красиво упакованных бандеролек. Вера обычно сваливается человеку на голову неожиданно. Как кирпич.

– Вы ждете, что свалится и на вас?

Идальго покачал головой:

– Нет. Вероятность такого попадания слишком мала. Нужно дойти до высшей степени отчаяния, благости или злодейства, чтобы заслужить такой подарок.

– Странно вы говорите, – задумчиво заметил Алеша. – Ну отчаяние и благость я еще понимаю, но как же злодейство?

– Вы еще молоды, чтобы это понять, – сказал артист. – Бог любит злодеев. Не ухмыляйтесь, господин гимназист, это так и есть. Если душа способна достичь крайней степени зла, то она способна достичь и крайней степени добра. Той самой благости, о которой вы говорили.

– Это у вас не душа, а какой-то адский маятник получается, – возмущенно сказал Алеша. – То влево, то вправо, то к греху, то к святости.

Артист пожал плечами:

– Да ведь так и есть. Во времена эллинов душа человеческая находилась в относительном равновесии. Понадобилось придумать христианство, чтобы основательно ее раскачать.

– Простите, что вмешиваюсь, господин идальго, – скромно сказал Евгений Александрович и поправил сползшие на нос очки. – Но, по-вашему, получается, что христианская религия – это что-то вроде грандиозного эксперимента над человеческой душой.

– А разве не так? – вскинул бровь артист. – Впрочем, господа, я устал от этого разговора и не слишком желаю его продолжать.

Артист демонстративно зевнул и надвинул шляпу на глаза.

– Вот это дело! – отозвался притихший Пирогов, который чувствовал себя во время «умных разговоров» чрезвычайно неуютно. – По мне, господа, весь ваш спор не стоит выеденного яйца. Все теории – одинаковое дерьмо! И мыслительные, и чувственные. Переустраивать мир? Благодарю покорно, мы теперь и сами грамотные. Нужно просто держаться устоев и жить так, как жили наши предки. Как говаривала моя покойная матушка, царствие ей небесное, «поигрались – и будет». Так-то. Н-но, старая дохлятина! Пошевеливай копытами, пока не продали татарам на колбасу!

Когда стало вечереть, съехали с дороги в лес. Продрались сквозь заросли на небольшую лужайку, окруженную с трех сторон колючим кустарником, там и расположились. Неподалеку нашли небольшой ручеек. Напились сами, напоили лошадку. После долгих колебаний и споров решились разжечь костер.

– Господа, я вас умоляю – не переусердствуйте, – просил осторожный Пирогов. – И жгите только сухой хворост, иначе будет много дыму.

Поначалу Пирогов пытался прикрывать языки пламени своим камзолом, но когда от камзола потянуло жженой вонью, прекратил это занятие, вздохнул и, обреченно бросив: «Будь что будет», совершенно успокоился. А вскоре артисту даже пришлось осаживать толстяка, чтобы тот, охочий до тепла, не спалил весь собранный хворост разом.

Артист нашел в телеге котелок. Евгений Александрович нарвал смородиновых листьев и мяты для чая. А Алеша, побродив с полчаса по окрестностям, насобирал грибов.

Грибы пожарили на веточках, которые очень ловко выстругал артист, и съели. Потом пришла очередь чая. Пить пришлось прямо из котелка, пуская его по кругу, но это обстоятельство никого не расстроило.

– Ох, господа, как же я люблю тепло, – сказал Пирогов, напившись чаю и развалившись перед костром. Лицо у него было потным и довольным. – Помню, когда маленький был, в доме натопят так, что мухи дохнут, а я под двумя одеялами сплю. Самому жарко, а ничего, терплю – уж больно уютно под пуховыми одеялами спать.

– А я любил на печке спать, – мечтательно произнес Евгений Александрович, поблескивая стеклышками очков, по которым пробегали рыжие всполохи пламени. – У нас в доме была огромная печь. Поначалу там детвора спала, а потом, когда дети с женой уехали, сам перебрался. Мне ведь уже за сорок, господа. Я совсем старый человек. Кстати, никто не знает, который сейчас час?

Пирогов достал откуда-то небольшие серебряные часы и сказал:

– Два часа ночи.

– Что это у вас? – поинтересовался артист.

– Часы, как видите, – ответил Пирогов.

– Роскошная вещица.

– Вы находите? – Пирогов пожал плечами. – Да, мне и самому так кажется. Люблю, знаете ли, красивые вещи. А эта вещь обладает для меня двойной ценностью. Это, господа, память о большой любви.

– Я давно подозревал, что вы пользуетесь успехом у слабой половины человечества, – заметил артист и подмигнул Алеше.

Пирогов, однако, не заметил иронии.

– Да, господа. Что есть, то есть, – ответил он, выпятив грудь и слегка подбоченясь. – Глупо отрицать очевидное.

– Удивительно, как у вас бандиты их не забрали? – раздумчиво проговорил артист.

– Часы-то? А у меня есть потайной кармашек… Только умоляю, господа, не просите меня сказать, где. Все равно не скажу.

– Да уж, – согласился артист. – Я заметил, что вы чрезвычайно предусмотрительный человек. Вот и картофелину от общества про запас укрыли.

– Да какая уж там картофелина, – ничуть не смутившись, ответил Пирогов. – Так, пустячок… Таким и таракана не накормишь.

Минут пять болтали о разном, потом как-то так получилось, что Алеша и артист заговорили о религии. Артист был настроен в этом вопросе скептически.

– Любая религия, даже ваше хваленое христианство, пытается прежде всего напугать человека, – доказывал он Алеше. – Внушить человеческому стаду ужас перед грехом. Для того-то и понадобился Страшный суд. Фигура судьи всегда выглядит несколько зловеще, не правда ли?

Алеша покачал головой:

– Нет, неправда. И насчет стада вы неправду говорите. Потому и Суд, что судья имеет дело с человеком. С человеком, а не с толпой. Толпа неподсудна, это теперь всякому известно. Толпа всегда права, даже когда она творит гнусные и ужасные вещи. Бог не интересуется толпой, его интересует человек – конкретный, индивидуальный. Господь как судья рассматривает каждого человека в отдельности и выслушивает каждого в отдельности. Потому-то у каждого человека на земле личные отношения с Богом. Потому-то каждый и может сказать ему «Ты». Ибо знает, догадывается, что будет услышан.

– Интересная теория. – Артист усмехнулся. – Значит, это хорошо, что Бог – судья?

– Конечно! – с жаром ответил Алеша.

– А кто же на этом процессе адвокат?

– Известно кто – дьявол! Этот всему найдет оправдание, потому он нам и ближе, потому и теплее.

Артист помолчал, потом проговорил с непонятным раздражением:

– Слишком уж ваш Бог холоден да суров.

– Он принял за нас смерть на кресте и вправе требовать, – горячо сказал Алеша. – Своей смертью Он дал нам второй шанс и, кроме того, четкие указания – как нам поступать. Дальше все зависит от своеволия человека. Мы вольны в выборе своих поступков, разве не так?

Артист внимательно посмотрел на Алешу и покачал головой, как бы говоря: «Далеко же тебя, брат, занесло».

Некоторое время сидели молча, глядя на догорающие угли. Потом заговорил Евгений Александрович – тихим, грустным голосом:

– Знаете, Алеша, а я ведь до всей этой заварухи учителем работал. Впрочем, я вам уже говорил. Да-с… И начальство меня ценило. Посудите сами: водку я не пил, на товарищей не доносил. Ну и по финансовой части… Одним словом, был «на хорошем счету». Смешно, правда?

– Почему смешно? Вовсе не смешно! Да если хотите знать, Россия на таких, как вы, держится! На честных, ответственных и умных!

– Умный возит, а дурак наверху елозит, – сказал артист, ковыряя щепкой в зубах.

– Глупости! – фыркнул Алеша. – И откуда вы только берете все эти ваши пошлые присказки?

– Отсюда, – сказал артист и постучал себя щепкой по лбу. – Видите ли, молодой человек, когда я был таким же юным и наивным, как вы, я тоже верил в человеческую доброту. Мне пришлось здорово обжечься, чтобы поумнеть. Думаете, я всегда был циником? – Артист покачал головой. – Уверяю вас, нет. Когда-то я даже писал стихи.

– Вы? – недоверчиво проговорил Алеша.

– А что – непохоже? «Ночь пахнет лавром и лимоном…» Все мы в молодости мним себя поэтами.

– Вот и сочиняли бы себе про лавры и лимоны. Пошлости-то эти к чему? «Умный возит, дурак елозит»… Срам.

Алеша поворошил палкой угли. Евгений Александрович посмотрел на искорки, взлетающие кверху, и сказал:

– Алеша, как вы считаете – этот ужас когда-нибудь кончится?

– Должен кончиться, – убежденно ответил Алеша.

Евгений Александрович улыбнулся.

– Я тоже так думаю. Но это может растянуться на долгие годы. А мы с вами, к сожалению, можем и не дожить. – Он тяжело вздохнул. – Я, видите ли, не верю в то, что доживу до старости. Натуры, подобные мне, умирают в молодом возрасте. Вы помните Лермонтова? Как это он сказал?.. «Теперь остынувшим умом разуверяюсь я во всем». Вот что-то подобное происходит и со мной.

 
– За все, как турок иль татарин,
Судьбе я равно благодарен.
У Бога счастья не прошу
И молча зло переношу. —
 

подал вдруг голос артист.

– Да, вы правы, – сказал Миронов. – Как бы я хотел обладать вашим умением воспринимать все стойко и объективно, господин идальго. Но нет… Видно, моя планида движется по иной траектории.

Евгений Александрович вздохнул и поднялся на ноги.

– Пойду пройдусь. А вы, Алеша, ложитесь спать. Завтра будет тяжелый день.

Миронов повернулся и неспешно направился к черным деревьям.

– Далеко не ходите, – сказал ему вслед артист. – Заблудитесь – ищи вас потом.

– Не волнуйтесь, господин идальго, я не настолько беспомощен, чтобы заблудиться в трех соснах.

 
Одинок я, нет отрады.
Стены голые кругом,
Тускло светит луч лампады
Умирающим огнем… —
 

раздался из тьмы голос Миронова.

Вскоре голос затих. Артист и Алеша немного посидели молча. Несмотря на то что рядом жизнерадостно и беспечно похрапывал Пирогов, на душе у обоих было мрачно и тревожно.

Артист взял палку и поворошил угли. Отбросил палку и сказал:

– Учитель прав. Эта власть еще долго продержится, попомните мое слово. И на наш век хватит, и нашим детям останется. Если они у нас когда-нибудь народятся, конечно.

– Вы думаете, народ и дальше будет терпеть такие издевательства? – спросил, не глядя на него, Алеша.

– Еще как будет. Наш народ сто изморов перетерпит. И еще спасибо комиссарам будет говорить за то, что не до конца убили.

– Вы ядовитый человек, идальго. Ваши слова могут отравить самую высокую душу. Вам вообще лучше поменьше говорить.

– Что я и делаю, – равнодушно произнес артист.

Алеша помолчал. Затем кашлянул в кулак и тихо сказал:

– Можно вас спросить?

– Валяйте.

– Почему вы вступились за меня? Там, в шинке.

Артист усмехнулся.

– Признаться, и сам не знаю. Слишком уж противная харя была у этого Белаша. Я, видите ли, не переношу самодовольства в любых его проявлениях. Ладно, господин Берсенев, давайте-ка ложиться спать.

– А Евгения Александровича не дождемся?

– К чему? Мне кажется, он хочет побыть один. В любом случае далеко ходить он не станет. Тем более с хромой ногой.

– Да, это вряд ли, – согласился Алеша. – Что ж, давайте спать.

* * *

Евгений Александрович сидел на корточках под высоким кленом со страдальчески сморщившимся лицом. Последние годы он испытывал сильные проблемы с пищеварением, но своим новым товарищам об этом, понятное дело, рассказывать не стал. Стыдно. Даже ушел подальше, чтобы они, не дай бог, чего-нибудь не услышали.

Боль была такая резкая, что бывший учитель еле сдерживался, чтобы не застонать.

«Вот ведь напасть, – думал он. – И какая постыдная напасть. У других болезни как болезни, а у меня… Что же я за человек такой… Что же за неудачное создание…»

Встав минут через десять и застегнув ремень на брюках, Миронов немного прошелся, чтобы разогнать кровь в затекших ногах. Левая вывихнутая нога еще немного побаливала, но уже не так сильно, как два часа назад.

Привалившись плечом к дереву, Евгений Александрович задрал голову и посмотрел на черные ветви деревьев, заслонявшие темно-синий небосвод с мириадами звезд.

– Одинок я, нет отрады… – тихо прошептал он. – Для чего мы созданы на свете? Куда идем? И почему так много зла причиняем друг другу вместо того, чтобы совместно бороться с одиночеством и холодом жизни?

Небо, как всегда, хранило молчание: равнодушно мерцали далекие, непостижимые звезды. Дунул ветер, и Евгений Александрович поежился. «Надо возвращаться», – подумал он. Евгений Александрович обернулся и внезапно ему сделалось страшно. Черные деревья обступали его стеной со всех сторон без единого просвета. И тут Евгений Александрович с изумлением понял, что он забыл направление, в котором ему следует идти.

«Главное не паниковать, – твердо сказал он себе. – Я не мог отойти далеко. Костер ведь где-то рядом».

Евгений Александрович снова оглянулся по сторонам, и ему показалось, что он узнал старую ель, мимо которой проходил, когда шел сюда. Немного поколебавшись, Миронов двинулся в направлении ели, миновал ее и побрел, тяжело опираясь на палку, дальше. Растительность становилась все гуще, так что ему приходилось уже продираться сквозь молодую поросль. Потом он наткнулся на огромные заросли каких-то колючих кустов и в недоумении остановился.

– Этих кустов здесь быть не должно, – сказал себе Евгений Александрович. – Однако же они есть. Это значит, что я иду неправильно. Куда же мне следует идти?

Бывший учитель снова посмотрел по сторонам. Подумал и опять сказал вслух, стараясь подбодрить себя уверенным голосом:

– Нужно вернуться к тому месту, откуда я начал. К той самой полянке. Там я быстро разберусь.

Евгений Александрович повернул обратно. Он шел минут пять или чуть более, полянка должна была появиться, но отчего-то не появлялась. Наткнувшись на кустарник, бывший учитель остановился. Кустарник был поразительно похож на тот самый, от которого он так стремительно удалялся. «Не тот ли самый это кустарник?» – подумал Евгений Александрович и вдруг испытал прилив панического ужаса. Он вспомнил деревенские легенды о том, что лесные ведьмы кружат странников на одном и том же месте, пока те не потеряют силы.