Текст книги "Техник-ас"

Автор книги: Евгений Панов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Всё чаще с постов, расположенных вдоль ледовой переправы, стали приходить тревожные сообщения о паре финских истребителей «Брюстер»[64]64
  «Брюстер F2A Баффало» (Brewster F2A Buffalo) – истребитель, спроектированный и построенный американской корпорацией Brewster Aeronautical Corporation. Поступил на вооружение ВМС США в 1939 году. В начале 1940 года был закуплен Финляндией (44 шт.), где получил обозначение «Brewster модель B-239E». Был оснащён четырьмя 12,7-мм пулемётами M2 Browning, мог нести две авиабомбы. Имел максимальную скорость 517 км/ч и дальность полёта 1553 км.


[Закрыть], совершавших налёты на колонны, перевозившие грузы и людей. Всегда одна и та же пара самолётов. Они всегда заходили на цель на предельно малой высоте, расстреливали один-два грузовика и уходили к себе также на бреющем полёте. Самсонов только руками разводил. Его РЛС цели, идущие на предельно малой высоте, просто не видела.

Мы попытались организовать постоянное барражирование наших самолётов над трассой, но всё было бесполезно. Финны словно чуяли нас и в такие дни старались не высовываться. Но всё же рано или поздно встреча должна была состояться. И она состоялась.

В один из дней, когда я сидел возле радиостанции в присланной нам КШМ[65]65
  КШМ – командно-штабная машина.


[Закрыть] на базе ЗиС-5, в эфире раздался немного встревоженный голос:

– Здесь Фил! Атакован парой «брюстеров»! Корнет подбит! Принял бой!

На этом связь оборвалась.

– Дункан! – ору в микрофон. – Мухой к Филу!

К этому времени мы летали на патрулирование в составе звена, при этом одна пара барражировала над дорогой от западного берега Ладоги примерно до середины, а другая, соответственно, от восточного до середины. Пару Фила подловили ближе к Ленинградской стороне.

– Камандир! – В голосе Гуладзе явно слышалась паника, поэтому и акцент прорезался. – Нас зажали восемь «худых»! Не можем оторваться!

– Твою ж!.. – скрипнул я зубами.

Похоже, на нас открыли охоту и решили бить поодиночке. Но вот хрен вам. Мы тоже не пальцем деланные.

– Князь, на вылет! Шило, готовность номер один, прикроешь на возврате! Кортес, готовность номер один!

Ох как хотелось мне самому броситься туда, в небо над Ладогой. Но что-то мне подсказывало, что немцы могут подловить нас при возвращении и заходе на посадку. Мы для них словно бельмо в глазу.

Третье звено ушло к Ладоге на подмогу, а спустя некоторое время вдалеке показался истребитель с тянущимся за ним чёрным хвостом дыма. Летел он как-то почти полубоком. Вот вышли шасси, и тут «як» резко клюнул носом. Буквально в паре метров от земли выровнялся, но не до конца. Стойки шасси подломились, и, подняв в воздух тучу снега, истребитель зарылся в сугроб на краю ВПП. Из кабины никто не выбрался.

Я запрыгнул за руль стоящего рядом с нашей радиомашиной пикапчика ГАЗ-4 и рванул в конец полосы, где лежал подбитый «як» с красными оконечностями крыльев, попутно забрав бегущих в ту же сторону старшину Федянина и техника самолёта Корнета.

Подъехал я одновременно с санитарной машиной. Весь фюзеляж и крылья «яка» были в рваных пробоинах. Фонарь был разбит, и через дыры в нём был виден обвисший на ремнях пилот, бессильно опустивший голову на грудь. Меня изнутри будто холодным душем окатило, а Кузьмич с техником фомкой уже открывали фонарь.

– Так, все в сторону!

Женщина-врач, едва открыли заклинивший фонарь, растолкала всех и склонилась к Суворову.

– Жив! Аккуратно достаём.

На Корнета было страшно смотреть. Зимний комбинезон весь был пропитан кровью. Когда пилота вытащили из кабины и положили на плоскость, то она под ним сразу окрасилась в красный цвет. Видно было, что комбез разорван на груди и на правой ноге. Из-под шлемофона тоже текла кровь. Удивительно, как он смог дотянуть до аэродрома с такими ранениями.

Суворова увезли на санитарке, а я всё стоял у разбитого истребителя, и в моих ушах ещё звучали слова доктора: «Ранения очень тяжёлые, и шансов мало. Будем надеяться на то, что организм молодой и справится».

Вытирая руки ветошью, подошёл Кузьмич.

– Нормально всё будет, командир. Он парень молодой, выдюжит.

– Что с машиной? – кивнул я на «як».

– Сложно, но сделаем. Дня четыре точно провозимся.

Я кивнул в ответ и пошёл к автомобилю.

– Кузьмич, тебя подвезти?

– Можно. Я тогда сейчас за краном. Отбуксируем «яшку» к себе и займёмся им.

Я вернулся на свой КП. На взлёт пошло звено Шилова, а значит, наши возвращаются. Быстро накинул комбинезон и пошёл на стоянку своего истребителя. Санчес уже прогрел двигатели, и винты крутились на холостых оборотах. Он помог мне надеть парашют.

– Как там? – кивнул Санчес в сторону ВПП.

– Хреново, Мигель. Сильно Витьку попятнало.

Едва занял место в кабине, как в стороне КП в небо взлетела красная ракета, а в наушниках раздался голос командира истребительного полка:

– Первая, вторая эскадрильи – на взлёт. С севера большая группа бомбардировщиков.

– Здесь Тринадцатый! Мы парой в деле!

Вот, похоже, и гости по нашу душу пожаловали. Уж что-что, а разведка у немцев работает хорошо, и место нашей дислокации им известно.

Мимо, поднимая за собой клубы снежной пыли, пошли на взлёт И-16. Ну а следом и мы с Санчесом.

Немцев встретили на подступах к Ленинграду, ВНОС сработали своевременно. Три девятки Ю-88 в сопровождении двенадцати «мессеров» шли ровным строем курсом на наш аэродром. «Ишачки» пошли в лоб на «юнкерсы», а мы с Санчесом ринулись наперерез «мессерам». Краем глаза заметил, как со стороны Ленинграда приближается ещё группа самолётов – И-153 «Чайка» в количестве пяти единиц набирали высоту.

Драка получилась жаркая. Увидев истребители в ненавистной им окраске, немцы словно с ума сошли. Полностью игнорируя другие краснозвёздные самолёты, бросив на растерзание свои бомбардировщики, они всей стаей набросились на нас. Двоих мы с Санчесом срезали сразу, а потом закрутилась «собачья свалка». Казалось, всё небо в паучьих свастиках и крестах. «Мессеры» мелькали, словно осы, на доли секунды попадая в перекрестие прицела, но часто нам хватало этих мгновений, чтобы всадить несколько снарядов и пуль в брюхо или крыло продукции немецкого авиапрома. По пятерым я точно попал.

И вдруг немцы как-то неожиданно закончились.

Заложив вираж, я осмотрелся. В северном направлении на всех парах, едва не махая крыльями для ускорения, удирали двенадцать «юнкерсов», несколько из них – с чёрными дымными хвостами. «Мессеров» видно не было: или всех посбивали, или кто-то успел удрать, что было наиболее вероятно.

– Mierda de perro![66]66
  Дерьмо собачье (исп.).


[Закрыть] – выругался Санчес по-испански.

– Кортес, ты чего матюками матюкаешься?

– Крыло зацепили, суки! – Испанец-то он испанец, но по-русски говорит прям с рязанским акцентом, особенно когда ругается. – Спасибо амигос на «москас»[67]67
  «Москас» («мушка») – прозвище истребителя И-16, которое ему дали испанцы во время Гражданской войны в Испании (1936–1939).


[Закрыть], что сняли у меня с хвоста фрица.

На аэродроме царило похоронное настроение. Привыкли уже все в эскадрилье, что воюем без потерь, и морально оказались совершенно не готовы принять тот факт, что и сами можем попасть под раздачу. В столовой, где все собрались после возвращения, царила непривычная тишина. Кто-то задумчиво ковырялся ложкой в тарелке, кто-то, как Кравченко, потерявший ведомого, смотрел прямо перед собой в одну точку. Гуладзе, до этого бездумно перемешивавший содержимое в тарелке с супом, вдруг швырнул ложку и вскочил, собираясь, видимо, уйти.

Мы с Санчесом только что вошли в помещение.

– Сидеть! – рявкнул я.

Гуладзе рухнул обратно на табурет.

– Что раскисли, как красны девицы?! Это война, если кто ещё не понял! И тут, бывает, стреляют, знаете ли! И бывает, что и попадают! И бывает, что и по нам! А вы, дорогие мои, возомнили себя небесными полубогами и расслабились! А немцы – это вам не деревянные болванчики, которых можно бить безнаказанно. Это опытный и умелый враг, за плечами которого большой боевой опыт. Бить их можно и нужно, но расслабляться категорически нельзя. И нельзя терять бдительность ни на секунду – ни в воздухе, ни на земле. Вбейте это себе в мозг! А теперь приступить к приёму пищи! После обеда – все на разбор полётов. Будем думу думать.

Когда все собрались, в том числе и старший лейтенант Самсонов, за которым я отправлял машину на РЛС, начала вырисовываться картина произошедшего. Немцы прекрасно скоординировали свои действия с финнами. И те и другие подошли на минимальной высоте, едва не задевая крыльями лёд, и ударили в тот момент, когда звено разделилось и разошлось в разные стороны.

Пару Кравченко – Суворов атаковали два «брюстера», а на Гуладзе с Шишовым насели шесть «мессеров». Финны, пользуясь неожиданностью, сразу срезали истребитель Суворова. Добить его им не дал Кравченко, связав противника боем. У немцев внезапно атаковать не получилось, их в последний момент заметил Шишов. Зато они смогли отвлечь нашу пару и не дать прийти на помощь.

Одновременно с нападением на истребители нашей эскадрильи немцы произвели массированный налёт на ледовую трассу, и все истребители прикрытия бросились на перехват. По словам Самсонова, налёт носил демонстративный характер и был призван не столько нанести ущерб дороге, сколько отвлечь силы. Немцы шли на высоте четыре тысячи метров, строем, показывая себя во всей своей красе. Ну и кульминацией явилась попытка нанесения удара по нашему аэродрому базирования, который мы успешно отразили.

По итогам боёв немцы потеряли в общей сложности четырнадцать «мессеров» (по семь над Ладогой и у нас на северном направлении) и два десятка бомбардировщиков, из которых пятнадцать – у нас. Мне засчитали три сбитых лично и два в группе, а Санчесу – одного лично и два в группе. Групповые мы сразу «подарили» балтийцам: у нас в эскадрилье было заведено неписаное правило – групповые не учитывать. Потери авиации Ленинградского фронта составили одиннадцать самолётов, включая Суворова.

Самсонов с виноватым видом докладывал, что первую атаку с бреющего полёта они не увидели. Вернее, был едва заметный всплеск на экране, но его приняли за обычные помехи. Решили попросить местных немного полетать на И-16 на бреющем над Ладогой, чтобы операторы могли найти различие между сигналом от низколетящих истребителей (а «брюстер» и «ишачок» были довольно похожи) и от отражения от поверхности. Будем надеяться, что в будущем сможем распознавать низколетящие цели.

Сразу после разбора полётов подвёз Самсонова к его станции, а сам, предварительно захватив гостинцы, поехал в госпиталь, куда увезли Суворова. Заодно и к Свете с Катюшкой заеду по пути.

В госпитале к раненому меня не пустили. Сказали только, что его прооперировали, что он сейчас без сознания, ранение тяжёлое, но есть все шансы, что жить будет. Стало хоть немного спокойнее за нашего Корнета.

Светы дома не оказалось, и я поехал к ней на работу в жилуправление, благо это было совсем рядом.

– Ула-а-а! Папка плиехал!

Катюшка тут же бросилась ко мне на руки, едва я зашёл в комнату, заставленную стеллажами с папками. Света сидела за столом и что-то писала. Увидев меня, она радостно улыбнулась, и от этой улыбки у меня словно крылья за спиной выросли.

– Ну-ка, что это за папка такой?

Из-за стеллажей вышла женщина средних лет, одетая в телогрейку, перепоясанную солдатским ремнём, и с противогазной сумкой через плечо.

– Здравствуйте, Илья. – Она протянула мне по-мужски крепкую ладонь. – Не удивляйтесь, эти две молодые особы мне про вас все уши прожужжали, так что я с вами заочно знакома. Огромное спасибо за продукты. Меня зовут Евдокия Александровна. Оставляю вас, а мне надо идти на дежурство, я старшая в противопожарной команде.

К сожалению моему и, как я заметил, Светланы, пообщаться нам толком не удалось. Нужно было возвращаться в эскадрилью. Передал гостинцы, с удовольствием послушал картавый лепет Катюшки и собрался уходить.

В дверях меня окликнула Света:

– Подожди…

Если честно, то в душе я надеялся, что сейчас она ответит на моё предложение, но она лишь подошла ко мне и, поцеловав в щёку, прошептала:

– Спасибо тебе за всё…

Глава 12
Огненный лёд Ладоги

Под крылом истребителя проносилась белая ледяная равнина. Вот уже пять дней мы пытаемся устроить засаду на финнов. Понеся большие потери, немцы снизили активность своей авиации. Вместе с ними притихли и их вассалы финны.

Это сразу же сказалось на интенсивности грузоперевозок по Ладоге. Колонны в обеих направлениях шли одна за другой, впрочем, строго соблюдая интервалы как между колоннами, так и между отдельными машинами в колонне. Всё было досконально просчитано, чтобы избежать такого явления, как резонанс. Однажды я даже видел, как по льду перегоняли несколько танков. Правда, вначале не понял, что это такое они тащат за собой, да и сам вид танков сперва показался странным. Приглядевшись, понял, что они едут без башен, а сами башни перевозят на прицепленных к танкам санях. Тогда-то мне и объяснили, что это сделано по рекомендации учёных, чтобы избежать резонанса льда.

Сегодня на патрулирование я вылетел совместно с парой Гуладзе – Шишов. Кравченко пока был безлошадным. В том бою, где подбили его ведомого, лейтенанта Суворова, его истребитель получил серьёзные повреждения, и его ещё не ввели в строй.

Традиционно прошли с ведомым на малой высоте над колонной с эвакуируемыми из города, покачали крыльями и пошли в набор высоты.

И тут Санчес вдруг заорал по радио:

– Сзади три «брюстера»! Атакуют колонну!

Резко сваливаю истребитель на крыло и ухожу в крутой вираж, ложась на обратный курс. Внизу уже горит санитарный автобус с огромным красным крестом в белом круге на крыше. Ещё одна полуторка, с таким же красным крестом на крыше водительской кабины, съехала с трассы и замерла, уткнувшись в сугроб. Странно, но из её кузова никто не выпрыгнул, хотя пустой она точно не должна быть. Либо у сидящих в ней людей просто сил нет, либо… О втором думать не хотелось.

– Внимание! – передаю в эфир, не сводя глаз с противника. – Здесь Тринадцатый! Принял бой с тремя «брюстерами»! Дункан, не спи! Шило, в воздух, закройте с севера!

Три бандита, сумевших обхитрить нас и расстрелявших беззащитных людей, тоже пошли в набор высоты. Запоздало потянулись в сторону финских истребителей трассеры зенитного пулемёта, чья позиция была чуть в стороне. Впрочем, горячие финские парни никак на это не отреагировали и продолжали манёвр, пытаясь занять удобную позицию для атаки.

«Брюстер» – противник серьёзный сам по себе, а в умелых руках и вовсе смертельный. Четыре крупнокалиберных пулемёта, большая дальность полёта и приличная манёвренность – вполне весомый аргумент, даже учитывая меньшую, чем у «яка», скорость.

Так мы и кружили с ними, что называется, принюхиваясь и пытаясь уловить тот самый благоприятный момент для атаки. Наконец финны не выдержали и, синхронно развернувшись, попёрли на нас. Стрелять они начали издалека, сразу втроём, длинными очередями, и всё небо вокруг нас с Санчесом пронизали дымные росчерки смертельной паутины.

Вот только финнам встретилась не беспомощная мошкара, а два злых шершня.

Скольжением уклонившись от вражеских трассеров, сами открыли огонь. Расстояние на встречных курсах стремительно сокращалось. Левый ведомый противника, по которому стрелял Санчес, резко перевернулся и отвесно пошёл вниз – один готов. А вот ведущий, по которому бил я, смог увернуться.

На огромной скорости проносимся мимо, и краем глаза успеваю заметить рисунок рыси на капоте врага, номер BW-364 сразу за голубой финской свастикой и красную четвёрку на хвостовом оперении. Всё это, как в замедленной съёмке, отпечаталось в подсознании. Где-то я это уже видел, но вот где, так сразу и не вспомню. Возможно, в той своей, прошлой жизни.

Финны, разминувшись с нами, тут же заложили крутой вираж. Удрать от нас у них не получится, у нас преимущество в скорости, так что хочешь не хочешь, а им придётся принять бой.

«Брюстеры» резко разошлись в разные стороны. Очевидно, таким манёвром они хотели заставить нас пойти парой за кем-то одним из них, давая второму шанс либо атаковать нас, либо банально удрать. Вот только мы на эту уловку не повелись. Всё давно уже было отработано. Мы тоже разделились, и каждый пошёл за своим оппонентом.

Санчес разобрался с противником быстро. Несколько очередей – и вот уже финский лётчик качается на стропах под куполом парашюта. Правда, недолго он наслаждался видами зимней Ладоги с высоты птичьего полёта. Взбешённый Санчес очередью поджёг купол парашюта, и финн, размахивая руками, словно пытаясь уподобиться птице и таким образом удержаться в воздухе, полетел вниз. Лёд тебе асфальтом, сволочь!

А вот мой оказался далеко не промах. Его «брюстер» крутился как уж на сковороде, не давая загнать себя в перекрестие прицела даже на крохотное мгновение. Чутьё у финского лётчика было просто звериное, и все мои трассеры проходили хоть и впритирку, но всё же мимо. Он и сам пытался атаковать, но мы тоже не лыком шиты.

Упускать именно этого финна я не собирался. Вспомнил я кое-что, когда-то в прошлой жизни прочитанное. Если я не ошибаюсь, то передо мной не кто иной, как Эйно Ил-мари «Иллу» Юутилайнен, лучший финский ас, сбивший за годы Второй мировой войны девяносто четыре самолёта, написавший книгу «Я бил „сталинских соколов“» и умерший в 1999 году, в свой восемьдесят пятый день рождения.

Очередь прошила крыло «брюстера», вырвав из него клочья обшивки. Финн занервничал и заметался. Это тебе не «чаечек» и санитарные колонны расстреливать. Краем глаза замечаю, как в стороне появились ещё два самолёта.

– Тринадцатый! Здесь Дункан! Идём на помощь!

– Справлюсь. Возвращайтесь в район патрулирования.

– Принял! Ухожу в район.

Пара «яков» плавно ушла в вираж, ложась на обратный курс.

– Командир, я сверху прикрою.

Истребитель Санчеса пошёл в набор высоты. Молодец, не лезет на добычу вожака.

На вираже я всё же смог подловить вёрткого финна и всадил очередь прямо в двигатель. «Брюстер» чадно задымил и полез в резкий набор высоты. В верхней точке он свалился на крыло, и от него отделилась фигурка человека. Пара секунд – и в небе расцвёл цветок купола парашюта. Руки чесались страшно, так хотелось расстрелять этого гада в воздухе, но решил этого не делать. Финна сносило прямо на позиции зенитчиков, и там его примут в «ласковые» руки. Лишь бы до смерти не забили.

Только сейчас я почувствовал, что весь насквозь мокрый. Бой занял считаные минуты, а казалось, что пару часов.

– Командир, чисто, – бдит наверху Санчес.

– Возвращаемся, – устало откинулся я на бронеспинку.

Опять прошли на малой высоте над Дорогой жизни, покачиванием крыльев приветствуя колонны, везущие в Ленинград жизнь.

ХРЯСЬ! Мой кулак впечатался в столешницу, заставив стоящие на ней чернильницу и пару стаканов с чаем подпрыгнуть. Я был в бешенстве. Точно так же, как совсем недавно дома у Светланы. Передо мной лежали фотографии, на которых были запечатлены растерзанные пулями маленькие дети. Крошечные тела, залитые кровью, с оторванными ручками и ножками, разорванные пополам. Пули калибра 12,7 миллиметров и взрослого могут разобрать на части, что уж говорить о детях.

В колонне с детьми, расстрелянной финскими асами, возвращался из командировки в Ленинград фотокорреспондент одной из газет. Вот он и зафиксировал на камеру сам момент и результат атаки на санитарный автобус и грузовик. Другие машины в колонне не пострадали. Нашему особисту Данилину через знакомого в особом отделе Ленинградского фронта удалось раздобыть эти фотографии.

– Я хочу увидеть эту тварь!

Я не говорил, а рычал. Ненависть просто захлёстывала меня.

– Илья, успокойся, давай без глупостей, – положил мне ладонь на плечо стоящий рядом Гайдар с белым как снег лицом, который тоже видел эти фото.

– Глупости?! Это, по-твоему, глупости?! – Я схватил фотографии и потряс ими перед лицом Гайдара. – Да я эту суку голыми руками на куски порву!

– А ну тихо! – громко хлопнул ладонью по столу Данилин. – Успокойся, Илья! Ты боевой лётчик, дважды Герой Советского Союза, так что держи себя в руках! Вот, выпей, – протянул он мне наполовину наполненный стакан.

Как оказалось, там был чистый спирт, но я влил его в себя одним глотком, не замечая вкуса. Дыхалку перехватило.

– Кто он? – отдышавшись, уже спокойно спросил я.

– Прапорщик Эйно Юутилайнен. На сегодняшний день имеет на своём счету семнадцать сбитых. Матёрый, сволочь, ещё в Зимнюю отметился.

– Я должен его увидеть.

– А вот теперь я уже и не знаю, стоит ли. Ты его там прибьёшь, а он ещё должен дать нужные сведения. Хотя он сам просил о встрече с лётчиком, который его сбил.

– Всё, я успокоился. – Я перевёл дыхание, действительно успокаиваясь, хотя где-то внутри всё ещё клокотала ненависть. – Обещаю, что глупостей делать не буду.

В комнате, куда меня провели, предварительно забрав пистолет, за столом сидел крепкий мужчина в форме с двумя шпалами в петлицах[68]68
  Две шпалы в петлицах до 1943 года были знаком различия майора в РККА и ВВС либо старшего лейтенанта госбезопасности.


[Закрыть] и щитом и мечом на рукаве. Рядом с ним, пристроившись сбоку от стола, на табурете расположился молодой парень в очках с круглыми стёклами, с одиноким кубиком в петлице[69]69
  Один кубик в петлице – младший лейтенант.


[Закрыть] и без какой-либо аппликации на форме. А перед ними метрах в двух от стола спиной к входу сидел их собеседник.

Услышав, что кто-то вошёл в комнату, сидящий ко мне спиной финн попытался обернуться. Отчасти у него это получилось, и моему взору открылась шикарная картина: вся левая сторона его лица представляла собой один сплошной синяк. Похоже, его хорошо отделали зенитчики, в чьи руки он попал сразу после приземления, а может, и здесь уже обработали, хотя это вряд ли.

– Здравствуйте, товарищ гвардии майор, – первым поздоровался со мной сотрудник особого отдела. – Вот познакомьтесь. Прапорщик Эйно Юутилайнен. Именно его вы сбили. Он очень хотел увидеться с вами, и мы сочли возможным пойти ему навстречу. А это, – он кивнул на сидящего сбоку паренька, который тут же вскочил с места и вытянулся в струнку, – наш переводчик с финского младший лейтенант Чувилин.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался я в ответ. – Думаю, что переводчик не потребуется. Я прекрасно говорю по-немецки, да и прапорщик его тоже должен знать. Всё же, как-никак, язык его хозяев.

Я прошёл к столу, и старший лейтенант встал и уступил мне своё место, а сам отошёл чуть в сторону. Я положил на стол папку, с которой пришёл, и посмотрел прямо в глаза финну. Он пытался изображать из себя героя, но не выдержал и отвёл взгляд.

– Встать! Aufstehen! – рявкнул я, едва Юутилайнен отвёл взгляд.

От моего рыка вздрогнул даже старший лейтенант, а переводчик аж подпрыгнул на табурете. Юутилайнена словно пружиной подбросило вверх от неожиданности. В том, что он знает немецкий, я не сомневался. Читал я о нём в своё время, и биографию его читал. Интересно мне было. И там было написано, что в небо его потянуло после прочтения книги лучшего немецкого аса Первой мировой войны барона Манфреда фон Рихтгофена. И читал он её на языке оригинала, то есть на немецком.

– Если вы не уважаете старшего по званию, хоть и противника, то и чёрт с вами. Извольте тогда уважать рыцаря Британской империи. – Я говорил на немецком, и финн прекрасно меня понимал. – Вы хотели меня видеть, и вот я здесь. Признаться, я тоже желал этой встречи, но лишь с целью убить вас, Юутилайнен, самым изощрённым способом. Но потом решил, что марать о вас руки – это ниже моего достоинства.

– Большевик говорит о достоинстве? – словно плюнув, произнёс Юутилайнен, пытаясь при этом изобразить героическую позу. Да, на немецком он говорил вполне свободно. – Какое достоинство может быть у варваров?

– Ах да, как я мог позабыть? – Мой голос сочился сарказмом. – Ведь вы мните себя частью так называемого цивилизованного мира. Видимо, в вашем понимании расстрел санитарных машин, на которых только абсолютно слепой не увидит изображение Красного Креста – это и есть образец поведения цивилизованного человека? Знаете, прапорщик, если бы вы расстреляли машины, в которых ехали военнослужащие, то я бы и бровью не повёл. Идёт война, а на войне, случается, солдаты гибнут. Но вы прицельно и избирательно били именно по санитарным машинам, тем самым сознательно нарушая не только нормы международного права, но и элементарные нормы морали. Однако и это ещё не самое страшное, и на это можно было бы закрыть глаза. Но вы расстреляли машины, в которых из города эвакуировали маленьких детей.

Я не торопясь, стараясь, чтобы от накатившей ярости не тряслись руки, развязал тесёмки на папке, которую принёс с собой, и вытащил оттуда фотографии. Затем встал и вплотную подошёл к финну.

– Вот, полюбуйтесь на деяния рук своих, Юутилайнен. Вот эту девочку звали Маша. Ей было три годика. Ваши пули оторвали ей обе ножки. Самое удивительное, что она была ещё жива и в сознании, когда её достали из полусгоревшего санитарного автобуса. Она умерла на руках у санитаров. СМОТРЕТЬ! – рявкнул я, видя, что Юутилайнен отводит глаза. – Вот это брат с сестричкой. Им было четыре и два с половиной годика соответственно. Их тела разорвало пополам. Они умерли мгновенно. А вот что осталось от этих детей. Опознать, кто есть кто, не смогли. Видите эту кучу кусков человеческих тел? Это дети. Пять или шесть.

Финн снова попытался отвести глаза. Было видно, что он побледнел.

– Смотреть! Вы, Юутилайнен, убили сразу семнадцать детей. Ещё восемь умерли от ран в больнице. А теперь назовите мне хоть одну причину, почему мы не должны вас повесить, после того как вы убили наших детей!

Я говорил размеренно и негромко, но, видимо, было что-то такое в моих глазах, что заставило финна отшатнуться. Он не удержал равновесие и, плюхнувшись задом на табурет, закрыл лицо ладонями. Его плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

– Я… Мы… – Он бессильно опустил ладони и поднял лицо с красными глазами. – Мы не знали, что там дети… Поверьте…

– Допустим, не знали. Но вы прекрасно видели Красные Кресты на машинах и целились вы именно по ним. Или это входит в ваши европейские ценности – расстреливать санитарные машины и эшелоны? Есть фото, на которых ясно видно, как вы втроём, один за другим, целенаправленно расстреливаете именно санитарные машины. Вы преступник, Юутилайнен, и вас будут судить как военного преступника. И знаете что? Лётчиков нашей эскадрильи называют любимчиками Сталина. Отчасти они правы, и я лично обращусь к товарищу Сталину, чтобы вас приговорили к смертной казни и повесили, а не расстреляли.

Нет, лучше я сделаю по-другому. Я распространю эти фото в Ленинграде, а потом отдам вас в руки людей, и пусть они порвут вас в клочья. Но и это ещё не всё. Вы назвали нас варварами – ну что же, будь по-вашему. У варваров был чудесный обычай кровной мести. Когда закончится война, каждый лётчик нашей эскадрильи, каждый механик, повар и официантка из столовой начнут охоту за вашими родными и близкими. Мы жестоко уничтожим весь ваш род до седьмого колена. Настолько жестоко, что могильщики на кладбищах будут до конца дней своих просыпаться по ночам от кошмаров, вспоминая, в каком виде они хоронили ваших близких.

– Вы… Вы… Вы не сделаете этого…

Губы Юутилайнена тряслись, а в глазах стоял ужас.

– Сделаю, прапорщик. Ещё как сделаю. С наслаждением. Жаль, вы этого уже не увидите. Хотя можно попросить отсрочить приведение приговора в исполнение и после каждой акции показывать вам фото того, что останется от тех, кто был вам близок и дорог.

У вас есть крохотный шанс, что я передумаю. Отвечайте правдиво на все вопросы, и тогда, возможно, вас не повесят, а расстреляют, и я не трону вашу семью. Думайте, Юутилайнен, думайте. Только не затягивайте с этим.

Я не стал ни с кем прощаться и поспешил выйти. Ещё минута – и я своими руками свернул бы шею этой мрази. Как сдержался, было совершенно непонятно.

– Спирт есть? – спросил я у сидящего за своим столом, наверное, секретаря с петлицами сержанта госбезопасности.

– Н-н-нет… – Вопрос его явно ошарашил. – Есть водка.

– Сойдёт. Давай сюда.

Сержант в полном недоумении достал из стола фляжку и протянул мне.

– Открывай, – кивнул я на фляжку.

Сержант, как сомнамбула, открутил крышку.

– А теперь лей, – подставил я ладони под фляжку. – Ну, лей, чего застыл?!

Водка ручейком потекла из горлышка прямо в ладони. Я с огромным удовольствием, под вытаращенными глазами сержанта, вымыл ею руки, словно дезинфицируя их после общения с заразным. Хотя, наверное, так оно и было.

Мы совершали каждый день по два, три, а то и четыре вылета, и редко какой из них обходился без воздушного боя. Немцы словно с цепи сорвались и пытались прорваться к ледовой трассе, постоянно меняя тактику. Это мог быть одиночный бомбардировщик с одной тысячекилограммовой бомбой или большая, до восьмидесяти – ста тридцати единиц, группа самолётов противника. На разных высотах, разными типами самолётов. И всё с одной-единственной целью – прервать сообщение Ленинграда с Большой землёй по льду Ладожского озера.

По сведениям, полученным от пленных, мы знали, что Гитлер был в бешенстве и пообещал вызванному в Берлин командующему 1-м воздушным флотом генерал-полковнику Альфреду Келлеру, что разжалует его в рядовые и пошлёт в окопы на Восточный фронт, если тот не уничтожит ледовую трассу.

Перехватить все самолёты противника, даже имея такое большое подспорье, как радиолокационная станция, мы были не в силах, и то тут, то там на Дороге жизни появлялись огромные полыньи от разрывов тяжёлых немецких авиабомб.

Выматывались все: и мы, и лётчики других авиаполков. Несмотря на зимний мороз, нас вытаскивали из самолётов в насквозь мокрых зимних комбинезонах. Самостоятельно мы зачастую вылезти из кабин уже не могли: просто сил не было.

Две недели немецкого авиационного наступления вымотали всех. Потери были просто огромными – как у немцев, так и у защитников неба над Ладожским озером. То тут, то там с ледяной белой глади озера в небо поднимались чёрные чадящие столбы дыма от горящих сбитых самолётов.

Горело вытекшее из баков горючее, и казалось, что сам лёд горит. Огненный лёд Ладоги.

Нас старуха с косой пока обходила стороной, а вот другие полки недосчитались многих опытных пилотов. Да и мы от усталости начали допускать в небе ошибки, несколько раз едва не закончившиеся для нас печально. Во всяком случае, пробоин в плоскостях мы стали привозить из вылетов очень много.

Лётчики ходили злые и раздражённые, срывались друг на друга и на техников. Сам был свидетелем, как старший лейтенант Мищенко (позывной Вьюн), вернувшись с боевого вылета, набросился на своего техника с претензией, что тот недосмотрел за пулемётом, который заклинил в самый критический момент. Бледный техник (а за такой залёт запросто можно и под трибунал угодить) полез проверять вооружение, и оказалось, что Вьюн просто расстрелял весь боекомплект до железки и не уследил за этим. Пришлось извиняться перед ни в чём не повинным техником.

Налётами на ледовую переправу немцы не ограничивались. С не меньшей активностью они бомбили город и особенно вмёрзшие в лёд корабли Балтийского флота. Мы сбивали их десятками, но казалось, что самолёты у немцев не закончатся никогда.

В штабе авиаполка услышал историю о том, как молоденькая учительница начальных классов, совсем ещё девчонка, заняла место наводчика автоматической 37-милли-метровой зенитной пушки, после того как взорвавшейся неподалёку бомбой убило весь расчёт, и одной очередью сбила сразу два «лаптёжника». Говорили, что за это командование наградило отважного педагога большой банкой варенья.