![](/files/books/160/oblozhka-knigi-tanki-na-moskvu-126793.jpg)
Текст книги "Танки на Москву"
Автор книги: Евгений Лукин
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
2
Наступила тишина. Турин открыл глаза: взметенная пыль мало-помалу оседала, и очертания городских развалин прояснялись. Улица обретала лунную перспективу. По ней, размахивая руками, продолжала двигаться странная тень. «Анатолий!» – попытался крикнуть вдогонку капитан, но спохватился – тот вряд ли его теперь слышит. «Куда он бежит? – недоумевал Евгений. – Он же не видит дороги». Однако оставаться одному среди неведомых руин было еще страшнее, и Турин поторопился за своим проводником.
Они без передышки неслись от здания к зданию, от перекрестка к перекрестку. Пустые впадины окон, казалось, безмолвно наблюдали за пробегом. Оторванные рамы покачивались в вышине, хлопая черными крыльями. Дома то громоздились, то, рассыпаясь в прах, образовывали фантастический рельеф. Подбитые звезды падали к ногам раскаленными частицами.
Временами тень замедляла шаг, стараясь определить путь. Затем срывалась и бежала, словно спасаясь от погони. Турину подумалось, что они ни в жизнь не найдут выхода. Слабый отсвет огня подал надежду – тень, сделав очередной взмах, нырнула в проем.
Подвал дома был едва освещен ночником. Вдоль бетонной стены бледнели расплывчатые лики. Турин с трудом признал ту самую парочку, которая днем подходила к осажденному общежитию.
– Слушай, – шептал чеченец, – мы их не звали, они пришли сами. Они бомбили, город горел. Отец шел домой – не дошел. Мать видела – его разорвало на куски. Слушай, старик ничего им не сделал. За что они его убили?
Скользнувшее мимо видение заставило насторожиться. Боевик поднялся, пошарил по углам, но ничего, кроме тени, распластавшейся на цементном полу, не обнаружил. Та еще дышала, выхаркивая из рваного горла кровавые ошметки. Журналистка прижалась к стене, посверкивая острыми глазками. Зубы издавали мелкую дробь. Усмехнувшись, боевик протянул оружие:
– Добей, Аннушка!
Аннушка вцепилась в пистолет двумя руками. Мушка подпрыгивала и никак не хотела остановиться на колышущемся пятне. Будто почувствовав запредельную угрозу, тень медленно привстала и, распахнув неминуемые объятия, двинулась вперед:
– Сука!
Хрипящий утробный звук смешался с грохотом – минометный снаряд разорвался прямо над входом в подвал. Все растворилось во вздыбленной мути.
3
– Вставай! – кто-то энергично тряс Турина. – Вставай!
Капитан поднялся, стряхнул пыль. Зыбкая улица покачивалась, меняя направление к звездам. По улице друг за другом бесшумно передвигались офицеры, успевшие покинуть общежитие. Косолапов склонился над телом Анатолия, вынул документы из нагрудного кармана. Подошел к капитану, тяжело похлопал по плечу:
– С боевым крещением, братишка!
Время подгоняло. Те же пустынные дома и перекрестки, те же крылатые рамы и двери вновь закружились дьявольским хороводом. Но теперь они казались Турину знакомыми, словно он повторял только что пройденный путь. Отблески пламени высветились впереди. «Ориентир – горящее здание», – вспомнил капитан недавнее наставление, подумав, что отныне для него и не существует другого ориентира. Свет разжигался все ярче и нестерпимее. Рушились балки – сверкающие черные хлопья веером разлетались по воздуху. Глаза слезились от жара, и бежавшие впереди люди становились неразличимыми.
– Не отставай! – кричали они. – Не отставай!
Турину почудилось, что и сам он уже превратился в некую тень, которая вот-вот улетучится. Смахнув слезы, взглянул на бушующее пламя – вблизи полыхал бензовоз, а над бензовозом, в опаленных окнах общежития, метались огненные призраки – наши!
Медаль
1
За штурм Грозного майор Лисин был представлен к медали. Медаль хоть и носила имя великого русского полководца Суворова, но почему-то числилась второстепенной – ее мог получить всякий, кто околачивался в районе боевых действий. Это была сущая правда: во время штурма майор ни разу не вышел за пределы гарнизона, ни разу не встретился с врагом в открытом бою, а только наставлял солдат, как следует по-суворовски сражаться.
«Кто остался жив, тому честь и слава!» – пошучивал Лисин, считая награду заслуженной. За дополнительным свидетельством своей доблести майор отправился к Капитонычу – хозяину оружейной комнаты. Старый служака, неизменно пребывавший в состоянии добродушного запоя, без прекословий выдал каску, бронежилет, пулемет. Лисин напялил амуницию, встал под российским триколором и потребовал запечатлеть себя.
– Супруге фотографии покажу, – пояснил он Капитонычу. – Будет уважать больше.
В казарме хвастливые снимки вызвали приступ хохота. Офицеры наперебой предлагали Лисину намалевать на лбу легкое ранение, прицепить сбоку кинжал и сфотографироваться в окопчике, вырытом позади казармы. Последний совет его возмутил:
– Это ж не окопчик, а помойка какая-то!
Против кровавой гуаши и декоративного оружия он не возражал.
По случаю награждения майора Паша Морячок устроил баню. Баня представляла собой небольшое каменное сооружение, где стояла бочка с холодной водой да лавочка с тазиком – ни парилки, ни горячего душа. Однако это не мешало всеобщему торжеству – рядом, на площадке ремонтного батальона, было вдоволь технического спирта, слитого с подбитых бронемашин. Белесая жидкость так смердела, что пролетавшие мимо мухи падали в обморок.
Старший лейтенант Глебов появился в самый разгар праздничка. В предбаннике Лисин разводил очередную порцию зелья:
– У меня глаз алмаз – отец был провизором.
– Не переборщи, аптекарь! – подтрунивал Паша Морячок.
Майор пригубил разбавленный спирт и расплылся в улыбке:
– Отра-ава!
Старшему лейтенанту тут же предложили штрафную. Глебов поднес кружку ко рту. В ноздри ударил сивушный дымок, к которому примешивался резкий запах шин, обгоревших на чеченских дорогах. Зажмурившись, он залпом выпил убийственный настой, перевел дыхание, подтвердил:
– Сдохнуть можно.
Офицеры одобрительно зашумели, зазвякали посудой. Глебов нашел свободное место, стал раздеваться. Серый камуфляж насквозь пропитался солью, отчего на сгибах похрустывал. Едкий пот размыл полосы на тельняшке. Старший лейтенант скинул берцы, по щиколотки погрузился в склизкую черную жижицу, которая толстым слоем покрывала пол.
2
Жижица хлюпала под ногами – сильный дождь разбил дорогу. Дорога, петлявшая между густыми деревьями, называлась зеленым коридором. По ней тянулась печальная вереница беженцев, покидавших разрушенный Грозный. Скорбные старухи тащили немудреный скарб. Женщины вели за руки детей, которые босыми ножками чмокали по грязи.
Глебов стоял в оцеплении. Ему было сказано, что среди беженцев могут оказаться переодетые боевики, – требовалось их вычислить и без лишнего шума отсечь. Третий час он смотрел на непрерывное шествие горя. Солнце пекло нещадно. Одной старухе стало плохо. Она распласталась на пригорке.
– Бабушка, бабушка! – тряс ее за подол мальчуган.
Подбежали солдаты с носилками.
– Отнесите в лавку, в лавку отнесите, – умоляла она.
– Мамаша, какая лавка? В госпиталь!
– Нам бы в лавку с Ванечкой.
«Не затерялся бы по пути пацаненок, – озаботился Глебов. – Старуха-то, видать, совсем спятила от голода». Его бабке, пережившей ленинградскую блокаду, тоже мерещились прилавки, полные продуктов. Когда померла, под кроватью нашли мешок гречки и окаменевшую груду поваренной соли – покойница тишком готовилась к голодной вечности.
Мужчин среди беженцев не просматривалось. Изредка попадались подростки, но они были с матерями, которые поднимали истошный вой, как только старший лейтенант норовил для проверки отвести кого-то в сторону. Уже под вечер он заприметил колченогого – тот угрюмо ковылял по дороге, исподлобья зыркая на оцепление.
– Ваши документы? – остановил его Глебов.
– Я – член Союза писателей СССР! – вспыхнул колченогий. – Я стихи о Ленине писал!
– Да хоть о Мао Цзэдуне.
На предъявленной красной книжице золотился профиль вождя, под ним мерцали литеры великой страны, навсегда ушедшей в небытие.
– Так, так, – Глебов раскрыл документ. – Удостоверение недействительно.
– Как недействительно?
– Такого государства уже нет, да и вождь, так сказать, повержен. Придется пройти со мной.
– Я буду жаловаться!
– Куда?
– В Москву буду писать.
– Ну-ну.
Пули рассыпались веером, пробивая плотную листву, взметая бурые фонтанчики. Раздались крики – беженцы бросились кто куда. Оцепление попадало наземь. Солдаты озирались вокруг, стараясь понять, откуда ведется огонь. Но стрельба оборвалась – выпалив наугад, невидимые стрелки скрылись в ближайших руинах.
– Гады! – чертыхнулся Глебов, поднимаясь. – Только и умеют бить из-за угла.
Колченогий лежал рядом, уткнувшись лицом в жижицу.
3
Из баньки возвращались навеселе. Настроение было легкое, почти воздушное. Вспоминалась полевая дорога, березовые перелески, небо в белых облачках. Эх, Русская земля, ты уже за холмом!
В казарме бушлаты стояли ратным строем. На деревянном столе луковицы пылали семиглавым собором. За столом сидел подполковник Косолапов – мрачный, как солнечное затмение.
– Помылись? – проокал он, точно деревенский батюшка. – А чего на лаптях грязь?
– Ее разве отмоешь? – Лисин прошлепал по казарме, оставляя мокрые следы. – В бане весь пол загажен – вот и топали босиком.
– Это верно, – вздохнул Косолапов. – Теперь нам никогда не отмыться – объявлена капитуляция.
Внезапная весть ошеломила. Стало понятно, что свершилось неслыханное предательство. В самый канун победы, когда только и оставалось добить врага в его логове, Москва вдруг решила замириться с ним. Одним махом все становилось бессмысленным – война, смерть, кровь.
Голубоглазая бутыль засияла на столе, как минарет. Офицеры расселись кругом. Из приемника донеслось гнусавое пение. Косолапов мусолил в зубах сигарету:
– В общем, мужики, приказано зачехлить орудия и – по домам.
– Как отступать будем? – усмехнулся Глебов. – Строевым шагом или мелкой рысцой?
– Будем двигаться, как учил великий полководец, – поднял кверху назидательный палец Лисин. – Наденем ветры и вперед.
Наступило похоронное молчание. Паша Морячок задумчиво скреб ногтем по столу. Косолапов елозил окурком по краям кружки. Глебов, криво улыбаясь, вынул пистолет, приставил дуло к губам, свистнул:
– Эх, товарищ майор, жалко мне тебя – суворовскую-то медаль придется припрятать.
– Это почему?
– Жена не поймет – война проиграна, а ты награду получил. За что? За пособничество врагу?
– Награды не прячут, награды демонстрируют. А супруге скажу – пожаловали за бесстрашную эвакуацию.
– Ловкач!
– Завидуешь? – рассмеялся Лисин. – Сам, наверное, такую медаль не прочь нацепить?
– Спасибочко. Мне теперь и ветров на ногах довольно…
За окном угасал вечер. Горы окутывала сизая роздымь. В оружейной комнате Капитоныч пересчитывал патроны.
– Личное оружие тоже сдать! – приказал он.
– Зачем?
– Чтобы в сердцах кого не подстрелил.
Пистолет забился в угол, как щенок. Лишившись стального друга, Глебов почувствовал себя одиноким и беззащитным. Вдалеке в горных расселинах кружились волки, выли на луну – серебристую, словно медаль.
В эту ночь при луне
1
Наступило воскресенье – срок выписки из небытия. Турин покинул госпиталь, сверкая бинтами. В казарме его дожидался старший лейтенант Глебов. Решили вечером сходить в шашлычную – отметить возвращение.
Шашлычная находилась недалеко от гарнизона – на перекрестке трех дорог. Это была невзрачная сараюха, некогда покрашенная в цвет веселого весеннего дождя, со временем приобретшая грустные тона поздней осени. Поодаль располагался блокпост – на пыльной обочине одиноко маячил бронетранспортер, охраняемый солдатиком. Блестя голодными глазами, он стыдливо отворачивался в сторону, когда слышал пьянящие запахи еды.
Офицеры устроились за угловым столиком. Хмурый хозяин, поседевший после гибели жены при первой бомбежке Грозного, принес две тарелки с кусками жареного мяса, а его юная дочь – пресные лепешки. Все это делалось неприветливо, с подчеркнутым отчуждением.
– Хадижат, включи музыку, – только и сказал хозяин.
Из потрепанного магнитофона, стоявшего на прилавке с посудой, донеслись дребезжащие звуки. Самодеятельные музыканты с ожесточением дергали расстроенные струны, как спусковые крючки. Казалось, они изо всех сил старались воспроизвести какофонию беспорядочной пальбы. В этом стальном бряцании чувствовался особый неустрашимый настрой. Таким же металлическим оказался и голос певца, прокаленный хрипотцой. Он пел о жестоких русских, разрушивших его цветущий город, и призывал джигитов отомстить за погибших – сокрушить ненавистную Москву:
Нам равных нет. Мы все сметем.
Держись, Россия! Мы идем.
Поначалу офицеры не замечали воинственных созвучий – они так давно не видели нормальной пищи, что не до того было. Лишь немного утолив голод, Турин обратил внимание на музыку.
– Слышишь?
– Что? – насторожился Глебов.
– Как волки идут.
– Какие волки?
– Чеченские.
– Ты про песню, что ли? Не бери в голову – стращают.
Глебов прислушался к припеву, похожему на волчий вой:
– А может, и в самом деле идут.
Разомлев от еды, офицеры предались благостной ленце. Уже и бравурные мелодии с хвастливой восточной окраской показались им не столь угрожающими…
Их было четверо. Они вылезли у перекрестка из обшарпанной легковушки. Вожак выделялся густой шевелюрой и пронзительным орлиным взглядом. На нем была модная кожаная куртка, сверкающая молниями и заклепками. Он держался гордо, с достоинством, как и положено горцам. Остальные, вооруженные до зубов, видимо, были его охранниками.
– Имам! – обрадовался хозяин, завидев гостей. – Спасибо, что заехал.
Имам сел за соседним столиком. Двое из его свиты расположились по бокам, положив автоматы на колени, третий, перегородив выход, направил ствол на безоружных офицеров. Глебов помрачнел:
– Вот и помирились… с волками.
Хозяин, угождая, суетился – на столе мигом образовались холмики помидоров, разрезанных пополам, пучки душистой зелени, яблоки рассветного налива. А вскоре эту красоту увенчало огромное блюдо с шашлыками, источающими румяный дымок. Началось пиршество. Чеченцы вкушали яства неторопливо, изредка перебрасываясь словами. Они не удостоили офицеров, сидевших напротив, даже презрительным взглядом. Наконец Имам вытер руки о полотенце, поднесенное девушкой, и поднял глаза на соседей.
Они пристально смотрели друг на друга, пытаясь понять, какое неодолимое горе встало между ними, какую межу им теперь не перешагнуть. Турину почудилось, что это противостояние взглядов не закончится никогда. Неожиданно чеченец улыбнулся, о чем-то попросил охранника. Тот вышел, покопался в багажнике машины и вернулся с зачехленной гитарой. Хозяин поспешил выключить магнитофон.
Имам привычно настроил струны, и в наступившей тишине раздался его голос, отлитый, должно быть, в самой глубине сердца:
Ночь светла. Над рекой
Тихо светит луна.
И блестит серебром
Голубая волна.
Это был старинный русский романс, который так нравился Турину. Дома он, бывало, напевал его под струнный перебор, когда собирались друзья. Как многое с тех пор изменилось, а ведь прошло всего ничего. Наверное, даже любимая не узнает его, когда он откроет дверь, – с войны не возвращаются. Турин и сам не заметил, как забылся и нечаянно подхватил припев:
В эту ночь при луне
На чужой стороне
Милый друг, нежный друг
Вспоминай обо мне.
2
Последний аккорд заглушил визг тормозов – у перекрестка остановилась очередная легковушка. Боевики с гоготом ввалились в шашлычную, обнялись по-братски с певцом и его товарищами, потребовали вторично накрыть стол. Приземистый бородач, крест-накрест опоясанный патронташными лентами, сменил на выходе прежнего охранника.
– У них тут что, – подивился Глебов, – слет пионеров джихада?
– Кажется, нам пора закругляться. – Турин отсчитал деньги, встал.
– Сидеть! – скомандовал бородач, клацнув затвором.
На грубый окрик никто не обернулся, как будто теперь и впрямь полагалось вести себя иначе – кому-то всласть пировать, а кому-то уныло наблюдать со стороны, дожидаясь своей участи. К этому недоброму знаку добавился другой – из-за прилавка куда-то исчезла Хадижат.
Застолье оживилось. Расписной чайник пошел по кругу. Посыпались заздравные речи вперемешку с шутками. Имам взял в руки гитару, зазвенел струнами, отбивая суровый ритм:
За Родину свою мы встали,
Когда пылал великий бой.
Победа плавится из стали,
Из стали плавится герой.
Мы встали с пламенной молитвой:
Под русскими горела твердь.
У нас был выбор перед битвой
Один – свобода или смерть.
Турин стиснул зубы: отчего свои воинственные песни чеченцы упорно исполняли по-русски? Пели бы на своем гортанном наречии, куда ни шло. Все получалось шиворот-навыворот. Выходила нелепица, с какой он впервые столкнулся на командном пункте. Туда то и дело поступали донесения: «Бой на Жуковского – одна машина подбита, есть раненые». Или: «Вышли на Лермонтова – плотный пулеметный огонь». Названия грозненских проспектов и площадей звучали как путеводитель по русской литературе. Турину тогда показалось, что сражение идет не за ту или иную улицу, а за самого Жуковского, Пушкина, Лермонтова. Вот и сейчас, когда грозный гимн чеченскому мужеству и отваге был оглашен на его родном языке, подумалось, что сражение продолжается. И какая была в этом необходимость или святая правда?
Очевидно, бородачу захотелось разделить общую радость. Оставив пост, он налил себе и бухнулся на стул перед офицерами:
– Спокойной ночи, малыши. Хотите, расскажу вам нашу сказку перед сном?
– У нас, слава Богу, свои сказки есть.
– Да и спать, кажись, еще рановато.
– Нет, слушайте. Может, что-то поймете. Ехал по дороге русский отряд. Солдаты спросили командира, куда его везти ночевать. Он сказал, что только не к какому-нибудь силачу. Отвезли к старому чеченцу. У того в колыбели заплакал ребенок. Командир стал ругать солдат. Те оправдываться – здесь только старик да ребенок. Командир отвечает, что ребенок – это и есть настоящий силач, потому что он никогда не будет выполнять его приказы. Понятно?
– Понятнее не бывает.
Вечер становился томным. Боевики разгулялись не на шутку. Начались пляски. Одни ходили по кругу, ударяя в такт ногами. Другие выбивали глухую дробь, исступленно колотя ладонями по прикладам, как по бубнам. Между плясками гремели песни, бренчали струны, стучали чашки. Так, приплясывая и напевая, направились к машинам, прихватив с собой офицеров.
Завязался спор: что делать с русскими – взять с собой или отпустить на все четыре стороны? Хозяин умолял не трогать, потому как завтра наверняка за ними приедут на танке и разнесут шашлычную вдребезги. Его назвали никудышным торговцем, коль отказывается от хорошего выкупа за военных. Спор разрешил Имам, сказав негромко, но властно:
– Это мои гости. Пусть уходят с добром.
Загудели моторы – боевики с веселым гомоном тронулись в путь. Проезжая мимо офицеров, бородач на прощанье вскинул руку, показав победную римскую букву:
– Виктория!
Тишина опустилась на перекресток. Турин с наслаждением закурил. Повеселевший Глебов потрепал товарища по плечу. Они двинулись к гарнизону. Над дорогой всходила луна. У блокпоста мертвым железом блестел бронетранспортер. Укрывшийся за ним солдатик проводил офицеров печальным взглядом. Его ждала долгая ночь, полная неожиданностей. Да мало ли что могло случиться в эту ночь при луне на чужой стороне…
Святой Пантелеймон
1
Светало. Небесная высота наполнялась тихим сиянием, становилась сквозной, беспредельной. Лучезарный свет попеременно зажигал горные зубцы, розовым оползнем скользил вниз, в темные ущелья. На противоположном склоне застыл полумрак. Его наискосок пересекали бледные огоньки, приближаясь к месту вчерашнего крушения.
Вертолет разбился в сумерках. Перед вылетом балагуристый летчик, постучав кулаком по борту, напророчил: «Ну что, провентилируем напоследок небушко, старичок?». Закоптелый вертолет, трудившийся еще на боевых афганских маршрутах, действительно выглядел развалюхой – черная краска, которой когда-то замазали опознавательные знаки, обветшала и шелушилась.
Это был последний рейс на Владикавказ, и потому желающих улететь оказалось с избытком. Среди пассажиров преобладали молодые офицеры, с нескрываемой радостью покидавшие мятежную Чечню. Две санитарки сопровождали раненого – он неподвижно лежал на носилках в хвостовой части, забывшись тяжелым сном.
Старший лейтенант Глебов прибыл на взлетную площадку с опозданием.
– Где ты пропадаешь? – упрекнула его Верочка, истомившись ожиданием. – Видишь, яблоку негде упасть.
– Ничего, ничего, – успокоил летчик, протискиваясь к штурвалу. – Места на небушке всем хватит. Правда, старичок?
Вертолет ответил согласным рокотом турбин. Через минуту взлетели, оставив в надвигающейся темноте зловещие пожары Грозного. На небесах и впрямь было как-то светлее и спокойнее. По салону разнесся водочный запах – нетерпеливые офицеры распечатали бутылку крепкого воинского братства. Захмелев, они пытались перекричать вертолетный грохот, безудержно хохотали.
В другой раз Глебов и сам повеселился бы от души, но сегодня пьяная сутолока раздражала. Видимо, почувствовав это, Верочка обняла его, поцеловала в небритую щеку:
– Все будет хорошо…
Они познакомились в госпитале. Глебов пришел навестить капитана Турина – того слегка зацепило осколком, когда под огнем выходил из окружения. Он быстро шел на поправку и уже владел поврежденной рукой, задумчиво перебирая гитарные струны печали:
Давайте не встречаться на войне,
Ни под броней гореть, ни на броне,
Ни под землей лежать, ни на земле,
Давайте не встречаться на войне…
Слушателей было двое: десантник, здоровенный детина, едва умещавшийся на больничной койке, и безусый солдатик, который на деле оказался молодой женщиной – миниатюрной, как куколка. Зеленый камуфляж придавал ей какой-то русалочий вид, а широкий армейский ремень делал талию особенно утонченной.
– Что за Дюймовочка? – поинтересовался Глебов, как только женщина вышла из палаты.
– Это же Верочка, медсестра. – Десантник осторожно поворошил перебинтованными ручищами. – Она, считай, вторую жизнь мне подарила – из боя на себе вынесла.
– Да ладно заливать, – усомнился Глебов. – Тебя и танком не сдвинуть.
– Не веришь – спроси сам.
Верочка вернулась с горячим чайником.
– Мы и не таких с того света вытаскивали, – подтвердила она. – Лучше не встречаться на войне. Давайте пить чай.
Позднее Глебов, полюбив ее, понял: Верочка всегда говорила «мы», таким незатейливым способом сберегая память о муже – военном враче, погибшем в Афганистане. Он как бы постоянно был рядом с ней, исподволь помогая. Однажды она обмолвилась, что находится под защитой его всесильной любви, чему было самое верное свидетельство – их девятилетний сын. Время от времени родители Верочки привозили сына во Владикавказ – повидаться с матерью. На очередную встречу Верочка решила взять с собой Глебова, чтобы окончательно в нем увериться.