Текст книги "Хроника рядового разведчика. Фронтовая разведка в годы Великой Отечественной войны. 1943–1945 гг."

Автор книги: Евгений Фокин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Сквозь снежную круговерть удается различить чернеющие на фоне снега по самой бровке берега проволочные заграждения врага. За ними, на удалении метров сто, проходит первая траншея. Несколько часов назад все это я видел на схеме, а теперь воочию, на местности. Что казалось простым и ясным на схеме, теперь было во сто крат сложнее и опаснее. Опаснее не для собственной жизни. Для нас страшнее другое – срыв операции. Со своим положением мы давно смирились и были готовы к тому, что не сегодня, так завтра, может, придется разделить участь многих своих товарищей – быть убитыми или оказаться на госпитальной койке. А чем мы лучше других? Каждый из нас делает общее дело. И наши жизни принадлежат не нам, а великой цели, которой мы служим. И если наступит роковая грань между жизнью и смертью, то у нас будет только одно желание – подороже отдать свою жизнь, не осквернить душу трусостью.

А пулемет, «наш пулемет», выбранный как объект атаки, бешено мечет трассы огня. Мы лежим, молча наблюдаем за происходящим. Пока ползли, было тепло, даже жарко. Теперь чувствую, как начинают мерзнуть ноги, холодно рукам, да и внутри, кажется, все заледенело. Одеты мы более чем скромно: телогрейка, ватные брюки и две пары нательного белья. Хотя и холодно в таком обмундировании, но полушубки не надеваем – в них тяжело и неудобно ползти, кроме того, они сковывают движения в момент рукопашной схватки. А вражеский пулемет не умолкает. Перекрещивающиеся внахлест, несутся очереди. Они секут, прочесывают пространство.

Дышинский делает знак Канаеву, и тот пополз вдоль кромки берега. В той же последовательности, но плотнее, ближе друг к другу следуем за ним и мы. Ползем медленно. Ползем, соблюдая все предосторожности, используя непродолжительные паузы между вспышками ракет. Взлетит ракета – не шевелимся, замираем, независимо от того, в каком положении находится рука или нога. Глаз при свете ракеты в первую очередь успевает рассмотреть и выявить не то, что освещено, а что движется, меняет свои очертания. И мы строго придерживаемся этих неписаных, но кровью оплаченных и взятых на вооружение законов разведки. Ползем, стараясь поглубже зарыться в снег. Предвидя, что сегодня предстоит много ползать, маскхалаты надели только перед тем, как покинуть траншею. Не раз убеждались, что при предварительном их надевании, в результате ходьбы по траншее, наши маскхалаты становились далеко не первой белизны. А сейчас мы в новых, с иголочки, маскхалатах, материал которых блестел даже днем. Теперь наша одежда надежно скрывала нас, делала невидимками, белыми призраками. Наконец, сворачиваем влево и начинаем медленно подниматься по склону. Чив… чив… чив… – над самой головой, прожигая снежную пелену ночи, проносятся пулеметные очереди. Вжимаемся в снег и замираем. Нелегко вести наблюдение, когда немигающее око вражеского пулемета молча смотрит на тебя, а ты близко лежишь от него и видишь, как оно периодически оживает и шквал смертоносного металла веером расходится над головой. Лежишь ни жив ни мертв. Голову сверлит только одна мысль: в кого это он – то ли ведет дежурный огонь, то ли что-то заметил подозрительное впереди. Но пока рядом тихо – никто не вскрикнул, никто не дергается в предсмертной агонии. Минута-другая. Тихо. Ползем. Перед глазами маячат сапоги Жени Воробьева, и я стараюсь коснуться их рукой – так ему спокойнее. Периодически чувствую такое же касание и ползущего за мной. Это успокаивает, вселяет бодрость. Физически испытываешь ощущение, что вся группа, как один человек, связана незримыми, но прочными нитями доверия, поддержки и моральной слитности. Затем снова гремит очередь и снова останавливаемся. Отчетливо слышу, как часы неумолимо и безвозвратно отстукивают секунды. Лежим. Но лежим что-то долго. Пора бы и двигаться. Приподнимаю голову и выглядываю сбоку из-за впереди лежащего Жени Воробьева. Но перед ним никого уже нет. Они уползли, а он почему-то остался. Внимательно вглядываюсь и с трудом различаю ползущих впереди. До них уже метров пятнадцать. «Что-то произошло, – пронеслось в голове, – надо выяснить, ведь за мной ползут остальные». И я рывком выдвигаюсь вперед и сбоку подползаю почти впритык к голове товарища.

– Женя! – тихо позвал я, приблизившись к его капюшону. – Что с тобой? Он молчит. Повторяю вопрос еще раз, результат тот же. Торопливо начинаю осматривать лежащее неподвижно тело. Его правая нога резко согнута в колене и поднята почти к животу, левая вытянута. Рукой осторожно поднимаю его уткнувшуюся в снег голову и замечаю темное пятно над правым надбровьем. А из ранки проступает и густой струйкой, по брови и щеке, стекает кровь.

Осторожно ощупываю голову. На затылке, ближе к левому уху, четко ощущаю крошево костей – след выходного отверстия. Смерть, по-видимому, наступила мгновенно, даже я, следящий за его движениями, почему-то ничего не заметил. Одна из очередей, прошелестевших над нами, для Жени оказалась роковой. Тихо, словно стараясь никого не беспокоить, не обременять лишней заботой, навеки заснул наш боевой друг. Каким он был в жизни, решительным и выдержанным крестьянским пареньком с далекого Алтая, таким и ушел навсегда. А ведь совсем недавно приняли его в комсомол.

Ко мне подползают остальные. Объясняю. И так все ясно. Жени не стало. Но как ни велика была тяжесть утраты, оставляем его здесь, а сами устремляемся вперед. Прости, Женя, – у нас впереди дела, и нам надо продолжать то, за что ты отдал свою молодую жизнь.

Со щемящей душу болью я временно покидаю своего товарища. Это тяжелое, гнетущее чувство. Особенно бесило, что ничем уже не можешь помочь. И хотя такие события были часты, но к гибели товарищей невозможно привыкнуть. И укреплялось жгучее желание мстить за погибших, еще больше разгоралась ненависть к врагу. Вскоре мы были все в сборе, и я сообщил скорбную весть.

Наше продвижение по-прежнему исчисляется метрами, а иногда даже дециметрами. Дольше лежим, чем ползем. А пулемет бьет и бьет, трассы пуль проходят над самой головой. Не все получается так, как хотелось бы. Успех сам по себе не приходит, его надо добыть, вырвать у хитрого и умного противника. Поэтому поиск предъявляет высокие требования к войсковым разведчикам, их морально-боевым качествам и специальной выучке. Кроме того, это требует от нас выдержки, отваги, готовности жертвовать жизнью. Снова лежим, замерев на снегу. Чуть поворачиваю голову набок, слегка приподняв ее, стараюсь ухом уловить, что происходит вокруг, и пристально при дрожащем свете ракет вглядываюсь в снежное марево. А в это время Канаев с трудягами саперами исследует каждый дециметр на пути нашего движения. Чувствую, что ползу в каком-то углублении. Канаев и под мягким снегом нащупал эту небольшую вмятинку в рельефе, и мы теперь ползем по ней.

Проволочные заграждения приближаются, и мы направляемся к разрушенному участку. Метр. Еще метр. Сейчас я не чувствую ни времени, ни расстояния, что проползли. Только мороз дает о себе знать. Ползем по минам. Мины, установленные осенью, еще до снега, скованные морозцем и прикрытые снежным настом, при аккуратном, осторожном передвижении не срабатывают, выдерживают вес человека, а при переползании тем более. Приближаясь к проволочным заграждениям, услышали глухие удары, обрывки фраз. Похоже на то, что кто-то поблизости работает. Тем временем наши саперы исследуют проволочные заграждения, потом, соблюдая все меры предосторожности, перерезают ножницами несколько проволок и ползут через них дальше. Пока тихо. Саперы работают чисто. Мы знаем, что на проволоку немцы подвесили пустые консервные банки. Не дай Бог неосторожно задеть их – звона не избежать. Вскоре проход был готов. Лежим не шелохнувшись. Выжидаем. Вслушиваемся. В эти мгновения ничто не должно ускользнуть от чутко го, настороженного уха разведчика. Он – весь внимание. Не чувствую даже холода, хотя внутри все закоченело. Рядом с собой вижу такое знакомое до каждой черточки лицо Дышинского. Это было другое лицо, суровое и напряженное лицо командира. Его прищуренные глаза стараются разглядеть, что там происходит в белой круговерти снега, понять суть происходящего, не упустить нужный момент. И вот, переждав вспышку очередной ракеты, по его знаку продолжаем движение. Незаметно переползаем через узкий проход в заграждении. С этого момента его будут охранять саперы. Они же обязаны успеть и расширить его к нашему возвращению. Слева при свете ракет замечаем немцев. Это саперы. Занятые ремонтом проволочных заграждений, они погружены в работу. Подползаем ближе. Их человек двадцать – двадцать пять. Одни подтаскивают крестовины, другие устанавливают, третьи крепят, связывают между собой.

Неожиданно из немецкой траншеи бабахнуло. Пи-и-у! Пи-и-у! – как шмели засвистели над головой пули. «Неужели заметили?» – лихорадочно пронеслось в голове.

– Себя подбадривают, – прохрипел Дышинский, – не дрыхнем, мол. Сейчас успокоятся.

Даже здесь он ввернул свое любимое словечко «дрыхнуть» в адрес немцев. И как бы в подтверждение сказанного пулемет смолк, потом вновь застрекотал.

Мы затаились. Снова потекли минуты напряженного ожидания. Этот огонь не убавил нашей решимости ползти дальше и идти на сближение, наоборот, потеря товарища лишь усилила наш боевой накал и нашу решительность.

Выпустив несколько очередей, немцы успокоились. Только справа по-прежнему бьет пулемет. Наблюдаем за немецкими саперами. У них рабочий ритм. Уверенные в бдительности своих наблюдателей, они и мысли не допускали о появлении здесь русских разведчиков. Кульминационный момент приближается: надо срочно решать – на кого нападать? На саперов или, действуя по старому варианту, на пулеметчиков? На решение отпущены доли секунды. Но оно должно быть единственно верным.

Дышинский что-то шепчет Неверову, и в следующий миг мы на четвереньках быстро ползем в сторону вражеских траншей, потом резко принимаем влево и отрезаем саперам путь к отступлению.

Неверов останавливается и разводит руки в сторону – команда «приготовиться». Рукавицы моментально исчезают с наших рук, марлевые повязки на капюшонах курток, до этого маскировавшие наши лица, теперь подоткнуты или оторваны. Руки не чувствуют обжигающего холода металлического кожуха автомата. Непроизвольно внутри срабатывает какая-то боевая пружина. Тревожное ожидание, которое не давало мне покоя, исчезло. Наступил кульминационный период поиска. Дышинский полушепотом командует:

– Моя группа берет «языка». Группе Неверова – при отходе подавить пулемет. Сбор под обрывом.

Мы рассредоточиваемся и замираем. Ждем команды. Наконец, Дышинский вскакивает, и за ним не так пружинисто, а с трудом поднимаемся и мы. Ноги задубели, как будто и не свои. Идем на сближение. Дышинский – на левом фланге нашего маленького отряда. В висках стучит, по телу пробегает мелкая дрожь, чувствую, что даже знобит. Любой из нас в отдельности сейчас – песчинка, но вместе мы – коллектив. Коллектив единомышленников, в котором каждый верит в своего товарища больше, чем в себя, чувствует его поддержку и опору. Это цементирует нас. Мы оказываемся спаянными невидимыми, но прочными нитями не на жизнь, а на смерть. Сказать, что наши натуры без изъяна, было бы несправедливо. Среди нас были и любители поспать, уклониться от занятий, прихватить что-либо, где плохо лежит. Но придет, наступит такая минута – начнется бой – и все наносное побоку. Святое чувство товарищества сплачивает боевой строй, множит силы, создает благоприятный климат в воинском коллективе. А создать его – тонкое дело. Ко всем с одной меркой не подойдешь – одному нужна похвала, другому поощрение, третьему порицание. Поэтому командиру необходимо самому быть примером во всем, даже в самом маленьком, пустячном вопросе.

Шаг за шагом мы приближаемся к немцам все ближе и ближе. Они по-прежнему поглощены ремонтом проволочных заграждений. До них остается каких-то 20 метров. И в этот момент один из саперов истошно закричал:

– Ру-ус!

Все, как по команде, бросили работу и уставились на нас. От неожиданности они оцепенели.

Но ожили, задрожали, как живые, стосковавшиеся по работе наши автоматы. Послушные в руках механизмы работают безотказно. Бьем длинными очередями, почти в упор. Среди фашистов поднялась невообразимая паника. Они заметались и начали разбегаться в обе стороны. Но было уже поздно. Скошенные очередями, враги тяжело и кучно оседали на снег. Дружный автоматный огонь сделал свое дело. Добрая половина немцев осталась лежать на снегу. Воспользовавшись паникой, группа захвата набрасывается на одного из саперов. Винтовка у него за спиной, не успел снять, но яростно сопротивляется, отбиваясь руками и ногами. Канаеву удается сбить его с ног, и оба падают в снег. В тот же миг Шапорев и Соболев подскакивают к ним и хватают немца за винтовку и руку. Подключается и вскочивший на ноги Канаев, и они втроем волоком тащат трофей к проходу. Все протекает в считанные секунды.

Из окопа, где находятся пулеметчики, одна за другой вверх ползут ракеты. Они желтыми пятнами светятся в снежном мареве. Не разобравшись, что здесь происходит, пулеметчики успокаиваются. Мы выиграли еще несколько секунд, и их достаточно, чтобы добежать и забросать пулеметный расчет гранатами.

Не останавливаясь и не обращая внимания на отдельные выстрелы разбежавшихся саперов и беспорядочный огонь из передней траншеи, бросаемся вслед за группой Дышинского, уже преодолевшей проволочные заграждения. Они бежали, прикрывая своими телами пленного немца от огня.

Встречаемся под обрывом. И вовремя. Теперь оборона немцев ожила. Заговорили пулеметы, с придыханием затявкали минометы, местность осветилась всполохами ракет, хотя видимость от них была ничтожной. Все вокруг завыло, застонало. Об отходе в этот момент не могло быть и речи. Но и сигналы пулеметчикам и минометчикам, выделенным для прикрытия, решили не подавать. Не хотели открывать противнику свое местонахождение.

Под обрывом сидели около часа. Снег прекратился. Вскоре выползла из-за туч озябшая на небе луна. Пленный то ли с испуга, то ли от холода дрожал и громко икал. А мы в это время, прижавшись друг к другу, решили перекурить. От пережитого руки мелко тряслись, и я не мог быстро зажечь спичку. Постепенно все успокоились. Лишь нервно, глубоко затягиваясь, ощущая во рту горьковатый привкус моршанской махорки, пряча еле тлеющие огоньки самокруток в рукава телогреек и тихо переговариваясь между собой, мы наблюдали за фейерверком, который устроили немцы за нашу удачу.

Постепенно огонь начинает стихать. Дышинский дает команду на отход. Развернувшись цепью, уже не по-пластунски, а броском, пересекаем ручей.

Гнется, дыбится, предательски трещит лед. К великому счастью, выдержал. Со смешанным чувством в душе возвращались обратно. Мы были рады своему успеху, но неизмеримы были боль и горечь потери боевого товарища, которого мы несли в роту. В жизни не все просто, а во фронтовой особенно, где радости и горе часто идут рядом, почти параллельными путями.

На краю бездны

В полночной мгле, Когда ползешь в разведке, Сухой суглинок комкая в горсти, Прикосновенье стебелька иль ветки До основания может потрясти…

Виктор Кочетков

Снова потянулась цепь поисков. Командование дивизии настоятельно требует – нужен «язык». Ходили в поиск в разное время суток – и с вечера, и под утро. В своем тылу Дышинский подобрал подходящую местность, на которой предстояло действовать, создал на ней обстановку, близкую к той, что была у немцев, на которой мы тренировались сначала днем, а потом и ночью. О сне забыли думать. Жизни были не рады, а пленного все не было. Только на этой неделе предпринимались две попытки захвата «языка», но все неудачно. В последний раз группа Неверова благополучно прошла нейтральную полосу, но, когда до вражеских траншей оставались считанные метры и разведчики уже приготовились к броску – их обнаружили.

В обычной мирной жизни мы тоже учимся на неудачах. Только они позволяют нам осмотреться, задуматься над причинами срыва, критически оценить их. Выбрав вариант действий во второй раз, мы, возможно, тоже не добьемся успеха, но уже будем к нему ближе. В бою намного сложнее. Большой выдержки и коллективной дисциплины требует от нас поиск. Кажется, все учли, все предусмотрели, общими усилиями удалось сконцентрировать в кулак боевой настрой, слитность группы – но увы! Малейшая оплошность, даже случайное совпадение неблагоприятных обстоятельств: прострекочет внезапная очередь (а она всегда бывает внезапной), взлетит и закачается над головой подвешенная на парашютике ракета, кто-то простужено чихнет под боком у немцев – и операция сорвана. И за все эти «мелочи» мы расплачивались своей кровью. Все это хорошо знают, но, преодолевая страх, осознанно идут на риск.

Страх – врожденная защитная функция нашего организма. С этим задатком человек приходит в армию, становится солдатом. Жизнь сложна, а человеческая психика индивидуальна. Не все смелыми и решительными пришли на фронт, но сама боевая обстановка накладывала отпечаток, и они, как правило, ими становились. Каждого из нас с рождения окружал коллектив – семья, школа, соседи, товарищи по работе или учебе – и, наконец, мы вливались в армейскую жизнь, с ее строгими, но разумными устоями воспитания и становления воина. Все это, интегрируясь воедино, преобразовывало, формировало, лепило человеческую натуру.

Человеческие качества – такие как честь, долг, мужество, отношение к порученному делу – не возникают сами по себе. Их воспитывают. Долг мы понимали как осознанную необходимость человеком проводить дело, за которое он борется, воюет, жертвует собой. И сам процесс постижения культуры мышления и культуры чувств – единый, тесно связанный процесс обучения и воспитания. Наши убеждения формировались по-разному – у одних быстро, если к тому были основания, у других медленнее – в результате глубоких раздумий, открытий самого себя. В результате такого осмысления они становились нашими убеждениями внутренними, лично осознанными. Они-то и помогали нам переносить трудности и лишения нашей нелегкой жизни фронтовых разведчиков.

В военном уставе четко и строго дается определение боя как наивысшего испытания физических и моральных качеств бойца. В бою, в поиске разведчику постоянно угрожает опасность, которая к тому же усугубляется спецификой работы – небольшой коллектив, пространственная оторванность от основной массы войск, дефицит времени на принятие решения в экстремальных условиях. Разведчику, как и другому воину в аналогичных условиях, предстоит каждый раз делать выбор между разумным и необходимым. Ведь для выполнения боевого задания ему надлежит проявить волю, мобилизовать мужество, а при угрозе здоровью или самой жизни осознанно идти на это. Предстоящему поступку, действию способствует и сама боевая деятельность, знание садистской жестокости врага, да и вся повседневная работа, проводимая на грани риска. Бескомпромиссная сила приказа и призыв «Надо!» выражали сущность именуемого долгом, заслоняли все и звали на подвиг. Эта сила и ненависть к врагу заставляли сделать последний шаг и в момент наивысшего напряжения человеческих сил закрыть грудью амбразуру вражеского дзота, помогали человеку, теряющему последние силы, вынести из-под огня боевого побратима, сойтись грудь с грудью с врагом в рукопашной схватке. А мы, разведчики, знали, что разведка противника – это наша работа, за нее взялись добровольно, нас к этому никто не принуждал и выполнять ее обязаны честно и добросовестно до самого последнего вздоха. А командир при этом еще был обязан подавать и подавал личный пример. На это была направлена и идейно-воспитательная работа с личным составом. Вспоминая о ней, парторг роты В. Г. Овсяников, чей личный пример воинской доблести и отваги мы ценили, в частности, рассказал: «Во время обороны в разведроте регулярно проводились информации о положении на фронтах, изучались приказы Верховного главнокомандующего, читались лекции, выпускались боевые листки, молнии. От политотдела дивизии за нашей ротой был закреплен инструктор по работе среди войск противника гвардии майор Б. Криницкий. С трудом выкраивая время, проводили партийные и комсомольские собрания, на которых обсуждались срывы и неудачи поисков. Одной из форм воспитательной работы были общие собрания, типа митинга. Такие митинги проводились не часто, но эффективно.

Главный упор в работе с разведчиками ставился на индивидуальную работу, на психологическую совместимость. Беседы, проводимые после каждого поиска, во время которого каждый виден был как на ладони и о каждом можно было сказать, чего он стоил. Второй особенностью работы был обмен опытом».

И это давало свои плоды. Когда обстоятельства складывались неудачно, мои товарищи предпочитали смерть позорному плену. Так, в конце сентября 1943 года при попытке перейти передний край противника группа под командованием младшего лейтенанта Хрящева попала в засаду. Оторваться удалось не всем. На нейтральной полосе остался тяжелораненый Иван Тарасов, из Иркутска. Утром к нему пытались подобраться немцы. С потерей крови он слабел, силы покидали его. Но у него хватило силы воли, и он в критический момент последним усилием вырвал чеку и приложил к груди гранату… Разведчик был воспитан в духе беззаветной преданности Родине и, не будем кривить душой, товарищу Сталину. Все это и позволяло выполнять приказ, выполнять любой ценой, даже ценой самой жизни.

Не всегда нам, разведчикам, сопутствовали удачи. Наоборот, они были редки. Чаще неудачи преследовали одна задругой. Не раз, возвращаясь после неудавшейся операции, мы приносили и хоронили тела своих павших товарищей, чтобы завтра и послезавтра снова и снова идти на задание. И так до тех пор, пока не возьмем «языка». После этого дадут двух-трехдневный отдых, да и то не всегда, а потом командование будет настаивать на захвате «контрольного» пленного. А пока придет это завтра, сегодня же надо мертвой хваткой сжать сердце, мобилизовать все свое самообладание и снова идти в поиск. Подчас, чтобы притащить полудохлого фрица, мы теряли по десять, пятнадцать и даже двадцать боевых друзей. Сколько их не вернулось с нейтральной полосы! Через несколько дней их место занимали другие, которые уходили на задание и в зимнюю стужу, в дождь и зной, днем и ночью. Разведка в корне меняла нашу психологию, вскрывала и развивала чувство локтя, чувство коллективизма, о котором в мирной жизни знали только понаслышке.

…Второй день мы метр за метром изучали знакомую до деталей вражескую оборону. И на этот раз мы снова кропотливо выбирали объект для ночного поиска. Активное участие в этом деле принимал Дышинский. Командир не торопился. Мгновенной реакции Дышинский отдавал предпочтение только при особых, не терпящих промедления, обстоятельствах.

В районе рудника Красногвардейский, где нам предстояло теперь действовать, оборона противника в инженерном отношении была представлена развитой сетью траншей и ходов сообщений полного профиля. Всю ее противник начинил автоматическим оружием. Каменные строения приспособил под огневые точки. Перед траншеями находились проволочные заграждения и сплошные минные поля. Ровная, как стол, впереди лежащая местность затрудняла подход к обороне. Нейтральная полоса была ими хорошо пристреляна, почти беспрерывно освещалась ракетами. Вот и попробуй в этой ситуации подобраться к ним незамеченными. В общем, все было продумано и сделано со свойственными немцам скрупулезностью и педантизмом. Теперь разведчики еще и еще раз цепким взглядом ощупывали каждый бугорок, выискивая вмятинки в рельефе местности, огневые точки противника, чтобы при подготовке и проведении поиска из выявленной информации извлечь рациональное зерно.

На отдельных участках подходы к обороне противника в районе рудника затруднялись наличием провалов и обрушений. Они возникли над пустотами, которые появились в процессе многолетней добычи руды. Так как пустоты были обширными, кровля над ними оказалась ослабленной и не могла выдержать большого давления верхнего лежащего над ней слоя грунта. В процессе деформации кровли на поверхности земли появились провалы. Во время дождей, снеготаяния края их осыпались, провалы росли. В плане они вырисовывались огромными воронками или уступообразными структурами продолговатой формы. Нижние части воронок полого опускались к центру и терялись в бездне.

Будучи осведомленными о происходящих процессах, немцы использовали эти участки обрушений как труднопреодолимые естественные препятствия перед своими траншеями. Казалось, что вся их оборона спряталась, притаилась среди руин шахтных построек, груд пустой породы и вздыбленного, исковерканного взрывчаткой железобетона.

– А почему бы нам не попытать счастья на этом участке? – советовался Дышинский с нами. – За этими провалами они сидят как за каменной стеной, рассчитывают на свою безопасность. Бдительность здесь у них, по-моему, не на высоте. Советую к этому месту присмотреться, но соблюдать осторожность. Зря не мельтешить.

С этого момента за этим районом было установлено круглосуточно е наблюдение. Так проходил день за днем. Во время ночного наблюдения по вспышкам выявили пулемет, который находился на краю кромки обрушения у полуразвалившейся стены кирпичного здания. Днем пулемет не использовали, его убирали, а по ночам из него вели огонь. План проведения этого поиска группой в составе семи человек, не считая саперов, был не только тщательно разработан, но и отрепетирован нами, сначала днем, а потом ночью. Едва за ломаной линией горизонта померкли последние отблески вечерней зари, мы были уже на переднем крае. На этом участке местности после неоднократных посещений мы чувствовали себя старожилами.

Взвесив еще раз всю ситуацию, командир решил действовать не откладывая. Последний перекур, последние напутствия, и командир, наконец, как бы подводя черт у по до все решенное, тихо произносит:

– Пора, ребята! Предупреждаю, – напутствовал взводный, – если хоть часть группы спустится в провал незамеченной, а остальной этого не удастся – поиск продолжать. «Язык» нужен как воздух.

Первым без спешки и суеты за бруствер поползли Неверов, за ним Канаев, Шапорев, Юсупов… Последними траншею покидают саперы.

Ветер играючи разогнал по небу последние облака и обнажил мерцающие, дрожащие над головой звезды. Все говорило о том, что ночь будет не из теплых.

Из-за пронизывающего, порывистого ветра не хотелось даже вылезать из обжитой траншеи.

А передний край жил своей обычной жизнью. Почти непрерывно взлетали ракеты, освещая мертвенно-бледным светом нейтралку, уже терявшуюся в вечерних сумерках, отчего снег на ней становился то светло-голубым, то желтым. Изредка, как из бочки, по-видимому из укрытия, дудукал крупнокалиберный пулемет. С легким шелестом над головой проносились мины, и хлопки их разрывов методически, слабым эхом потрясали окрестность. Стрелки часов приближались к семи. По распорядку через час у немцев должен начаться ужин. Надо было использовать этот момент. А мы пока ползли. Ползли друг за другом так плотно и так медленно, что ползущий сзади постоянно касался сапог товарища, находившегося впереди. До чего же ровная местность! Даже лежа, при косом освещении ракеты, глазом не удается зацепиться за какую-либо неровность. «Не дай Бог заметят, опять будет провал, – напряженно думаю, втискивая себя в холодный сыпучий снег, – да и нам несдобровать». И так метр за метром по-пластунски приближаемся к провалу. То ползем с величайшей осторожностью, то лежим. Я лежу не шелохнувшись, но краем глаза зорко наблюдаю за происходящим поблизости. Внимательно наблюдаю и за противником, и за действиями товарищей. Снова вверх лениво поползла ракета, вот она повисла на парашютике и, подхваченная порывом ветра, быстро скрылась у нас за спиной. Пронесло. Снова ползем вперед. Вот, наконец, и долгожданный провал. Осторожно скатываемся друг за другом вниз и замираем за его выступом. Теперь мы в укрытии, хотя соседство с зияющей слева ямой нас и не особенно радует.

Та… та… та… – застрочил «дегтярь» правее нас. Чив… чив… чив… – откликнулся какой-то вражеский автоматчик. Затем к нему присоединился еще один. С той и другой стороны заметались над нами трассирующие пули. Забеспокоились, занервничали немцы. Но скоро стрельба прекратилась так же неожиданно, как и началась. Слева близко вспыхнула и поползла, карабкаясь вверх, ракета. Описав кривую дугу и озарив местность холодноватым зеленым цветом, она с шипением упала впереди нас. Поплыл в воздухе витиевато извивающийся, растрепавшийся на десятки частей шнур дыма. Ракета на этот раз позволила более четко и явственно рассмотреть немецкие позиции с близкого расстояния.

Поползли дальше. Наконец, заговорил и «наш» пулемет. До него теперь метров сорок – пятьдесят, но самых решающих. Он изредка бьет коротким и очередями, а мы лежим, наблюдая, как с его дульца срываются огненные всплески. Мы лежим на склоне воронкообразного провала, плотно прижавшись друг к другу. Лежу рядом с Юсуповым, который, как и я, изучающе вглядывается узкими глазами – злыми щелочками на скуластом лице – в развалины строений.

Есть ли мины в провале – нам не ведомо. Надо проверить. Наступает очередь саперов. Они выдвигаются и ползут вперед. Я не вижу, что и как они делают. Но я всеми клетками тела, почти зримо, ощущаю, как их сильные, но по-женски нежные и чуткие пальцы заняты опасной работой. На ощупь, скорее по интуиции, они ищут, находят и обезвреживают мины. Их память цепко держит – где и когда, до чего и в какой последовательности касаться, вывертывать и извлекать. Они работают, а мы ждем, затаившись в неровностях провала. Долго, очень долго тянется время, когда ждешь, лежишь и ждешь. Настороженное ухо невольно ловит малейшие звуки. Всякие мысли в такой момент начинают роиться, тесниться в голове. Кажется, лежишь целую вечность. А тут еще холод набрасывается и стискивает мертвой хваткой.

Наконец, саперы докладывают о проделанном проходе. Группа ползет дальше.

– А не рискованно? – зашептал я в самое ухо Дышинскому, когда проползал мимо. – Того и гляди, в шурф сыграем, костей не собрать.

– Иного выхода нет, – резко ответил взводный, – на это и ставка. Здесь нас не ждут. Ползем по склону провала ближе к стенке, по-кошачьи приближаясь к пулемету. Движения медленны, пластичны и осторожны. Здесь не разбежишься. Даже сквозь круговерть поземки четко различаю впереди бесформенные нагромождения кирпича, бетона и металлических конструкций неопределенной формы. То ли порода, то ли снег под нами предательски сползает вниз. Железный хлам, который попадается нам под снегом, постанывает, поскрипывает. Порывистый ветер раскачивает из стороны в сторону висящую непонятно на чем арматуру, которая периодически тягуче-жалобно скрипит, а где-то сбоку хлопает, скребет рваное железо. Производимый шум нам на руку. Но у меня на душе от такого скрипа становится слякотно и тоскливо. По-прежнему воет, бьется об ощерившиеся развалины ветер. В провале, по склону которого мы ползли, он вообще неистовствует – крутит и бросает в лицо мелкую пыль и жесткий колючий снег, подхваченные где-то с терриконов. Донимает и мороз. Он безжалостно лезет под телогрейку, хватает за ноги, леденит тело. Сейчас бы погреться, прижаться к теплой деревенской печке. Но единственное, что мы можем себе позволить, чтоб не закоченеть совсем, – это пошевелить одеревеневшими пальцами, передернуть плечами. Ползем снова. Ближе, еще ближе. Поднимаю голову вверх, хочу осмотреться, а перед собой вижу пулемет.