Текст книги "Сага о Тимофееве (сборник)"

Автор книги: Евгений Филенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Свадьба пела и плясала

Дима Камикадзе задумал жениться на девушке Тосе. Эта новость поражала умы всех и сердца многих в течение месяца, а то и двух. Потом страсти улеглись: во-первых, рано или поздно все когда-нибудь вступают в брак, даже самые отпетые сердцееды, которым такое состояние вроде бы и противопоказано. А во-вторых, и после Димы, утраченного юными красавицами для воздыханий, на белом свете осталось немало перспективных объектов приложения сердечной пылкости. Например, Николай Фомин, который хотя и весь в науке, но иной раз позволял себе расслабиться и скользнуть строгим взглядом по виолончельным очертаниям сокурсниц.

На Виктора Тимофеева никто не претендовал. Это был потерянный для девичьей половины курса человек, потерянный еще раньше Димы. Он ничего не признавал, кроме истории, ничем не увлекался, кроме изобретательства, и никого не замечал, кроме девушки Светы.

Страсти и слухи проносились мимо него, не осаждаясь в его занятом совсем иными проблемами мыслительном аппарате. Как раз в период упомянутых событий Тимофеев искал могилу царя Атея, основателя скифского государства, погибшего в войне с македонским царем Филиппом. Его не смущало то обстоятельство, что до него этим занимались сотни историков. А поскольку семестр еще не закончился, Тимофеев проводил поиски по карте Приазовья, самой большой, какую только удалось выклянчить на географическом факультете. В качестве путеводителя по скифским местам он использовал четвертую книгу Геродотовой истории и словарь древнегреческого языка.

Поэтому он был до чрезвычайности поражен, когда к нему в комнату явился Дима Камикадзе, вытеснив оттуда лишний воздух и роняя неосторожными телодвижениями плохо закрепленные предметы.

– Чего-чего тебе нужно? – переспросил Тимофеев, отказываясь верить своим ушам.

– Подвенечное платье, – повторил Дима и зарделся.

– А где я тебе его возьму? – пробормотал Тимофеев и повел вокруг себя невидящим взором, перед которым еще мелькали короткие скифские мечи-акинаки.

– Где хочешь, – мрачно сказал Дима.

– На кой оно тебе? Ты что – невеста? – наивно изумился Тимофеев.

– Нет, совсем другой человек, – терпеливо сказал Дима. – Я женюсь на Тосе.

– Ты? На Тосе?.. – Тимофеев потряс головой, избавляясь от наваждения, чтобы скорее вернуться в окружающую его реальность. – Почему же я ничего не знаю?

– Спроси у своего Атея, – с некоторой обидой ответил Дима.

– Значит, ты хочешь, чтобы я сшил твоей невесте подвенечное платье?! Да я вам такого нашью…

– Нет! – возопил Дима. – Не так! Умные люди сошьют! А я хочу, чтобы материал на платье был не такой, как у всех… Понимаешь? Чтобы ни у кого такого не было! Понимаешь?.. Вах! – Не в силах внятно объяснить, он досадливо размахивал руками где-то возле самой люстры.

– Понятно, – остановил его излияния Тимофеев. – Успокойся. Сядь. Только диван мне не сломай.

Он боком протиснулся между Димой и стеной, вышел в коридор и вскоре вернулся с графином, полным пузырчатой хлорированной воды.

– Такой материал тебя устроит? – осведомился он.

– Вах! – сказал Дима потрясенно. – Совсем прозрачный?!

– Не совсем, – веско произнес Тимофеев.

Но Дима не уходил.

– Тимофеич, – вымолвил он стыдливо. – Беда у меня. Тося у меня, ты знаешь, курит. Будущим детям это вредно…

– Детям? Уже?

Дима снова зарделся.

– Возьми грамм розы, – начал Тимофеев, скатывая в рулон карту Приазовья, – грамм горчицы и ножку мыши, повесь все это на дереве…

– Не надо ножку мыши, – попросил Дима. – Тося мышей боится. И я тоже.

– Это слова Альберта Великого, – пояснил Тимофеев. – А я своего слова еще не сказал.

Но лишь когда Дима вышел и на его место из форточки хлынул поток свежего воздуха, народный умелец придал его просьбе подобающее значение. Однако сложность замысла лишь подлила масла в огонь творчества, сжигавший тимофеевскую натуру. Это будет лучшим подарком, думал Тимофеев, рыская по комнате в поисках решения. Подвенечное платье из небывалой ткани с антиникотинной присадкой! Досадно, что могила царя Атея осталась покуда не найденной, но царь мог и подождать, пока не женится Дима Камикадзе.

К вечеру Тимофеев придумал, как полимеризовать воду под сверхвысоким давлением, что создавалось посредством чуть модифицированной соковыжималки. К полуночи он заставил молекулы невиданного полимера приобретать строго двухмерную структуру, в виде лоскута. А под утро он уснул, озаряемый неземным сиянием, исходившим от штуки кристально-белой материи, что неприхотливо лежала в эмалированном ведре.

Пробудившись, он увидел склонившуюся над ним девушку Свету.

– Как хорошо, что ты пришла! – признался он, счастливо улыбаясь, словно они были в разлуке целую вечность.

На самом же деле они расстались вчера в обед.

– Витя, – зачарованно прошептала Света. – Что это?

– Так, мелочь, – сказал тот. – Подарок Диме и Тосе. Ткань из полимеризованной воды. Не рвется, не изнашивается, не выгорает. Я и название придумал – акватин!

– Витя, – чуть слышно сказала Света. – Я тоже хочу…

И она зарумянилась. Но Тимофеев не усмотрел в ее желании ничего зазорного: женщина есть женщина.

– Хорошо, – промолвил он, нежно привлекая ее к себе. – Я повторю процесс. Но для тебя будет не белый акватин. Пока – не белый…

– Пусть он будет, – Света мечтательно зажмурилась, – цвета морской волны под солнцем!

И они поцеловались.

Весть о новом материале невиданных свойств облетела весь курс едва ли не быстрее, чем новость о грядущем бракосочетании. Люди, которые могли считать себя близкими к Тимофееву, реагировали на нее каждый по-своему. Так, в тот час, когда Тимофеев заканчивал синтез акватина цвета морской волны, к нему нежданно-негаданно явилась счастливая невеста.

– Не подумай чего, – сказала она, устраиваясь на диване и закуривая.

– Я ничего и не думаю, – честно признался Тимофеев, расправляя на протянутых руках сверкающее полотно акватина. Однако не удержался и спросил: – Как оно там, в невестах?

– Нормально, – заверила Тося. – Попробуй сам – узнаешь. Но ближе к делу. Все знают, что Димка меня любит. Он от меня буквально облезает.

– Пожалуй, – после размышления согласился Тимофеев.

– Но какой-то процент риска остается. Сам понимаешь: восточный темперамент, широта души… Короче! Я хочу, чтобы в день свадьбы батоно Камикадзе не мог думать ни о ком, кроме меня. Ты это можешь, – она откинулась на спинку дивана и задымила в потолок, совершенно уверенная в своей правоте.

– Ох и деспот же ты, – в сердцах сказал Тимофеев.

– Пусть, – не возражала Тося. – Но хотя бы в этот день я могу иметь исключительное право на внимание собственного жениха?

И она ушла, едва не столкнувшись в дверях с Леликом Сегалом, младшим научным сотрудником университетского вычислительного центра, который даже не углядел ее, так он спешил к Тимофееву.

– Витяй! – провозгласил он с порога. – Я тебя никогда ни о чем не просил!

– Просил, – справедливо заметил Тимофеев, погруженный в раздумья.

– Не в этом суть, – напирал Лелик. – Я слышал, ты тут матерьяльчик придумал из воды… – с этими словами он извлек из полиэтиленового кулька с изображением взбесившегося ковбоя на печальном мустанге бутылку витиеватых форм. – Вот, фирменное виски «Уайт хе-о-орз».

– Чего-чего?!

– По-русски значит «Белая лошадь». Ничего не пожалею, все тебе отдам, но сотвори мне тряпочку из фирменного продукта. Это же будут такие дела, что у всех вокруг облицовка потрескается!

– Вы что – подрядились нынче облезать да трескаться?! – попробовал возмутиться Тимофеев.

Но Лелик уже исчез, а «Белая лошадь» задержалась.

Последним пришел правильный мужик, староста курса Николай Фомин. Он молча продвинулся на середину комнаты, сел на табурет, разглядывая всполошенного Тимофеева умными, спокойными глазами.

– Так, – зловеще проговорил Тимофеев. – А тебе что из чего сотворить?

– Мне? – слегка поразился Фомин.

– Разве ты не хочешь, чтобы все вокруг поголовно облезли?

– Ни к чему это, – рассудительно произнес Фомин. – А ты что кипятишься? Брось, не стоит… – Он равнодушно скользнул взглядом по шеренге эмалированных ведер, в которых с плеском доходил сияющий акватин.

– Неужели тебе не нужен костюм из невиданного материала? – недоверчиво спросил Тимофеев.

– Так у меня же есть, – пожал плечами Фомин. – Кримпленовый, почти как новый. Не до тряпок сейчас, – промолвил он, посуровев. – Империализм в Южной Америке вон что творит…

Тимофеев с тихой радостью смотрел на друга, оттаивая душой.

Незадолго до торжественного события в комнатке Тимофеева собрались все, кому предстояло на себе испытать его новое изобретение. Было очень тесно. Тимофеев, затиснутый в угол с ведрами, походил на древнего алхимика, раздающего родным и близким философские камни.

– Согласно пожеланиям жениха, – сказал он нотариальным голосом, – невесте вручается отрез белого акватина с целью срочного пошива из него подвенечного платья. Материал содержит особые антиникотинные присадки, способные вызвать его разрушение в случае употребления вышеназванной невестой табачных изделий в период ношения упомянутого платья.

– Это что же? – возмутилась Тося. – Испарится он, что ли?

– Нет, – строго ответил Тимофеев и прибавил к этому непонятное и потому особенно страшное разъяснение: – Вернется в исходное состояние.

Потрясенная Тося на время притихла.

– Согласно пожеланиям невесты, – вершил свой суд Тимофеев, – жениху вручается отрез черного акватина, содержащий присадки, которые стабилизируют материал лишь при наличии полной концентрации внимания упомянутого жениха на вышеназванной невесте.

– Вах! – сказал Дима сокрушенно. – Что же мне – глаза завязать?!

– Гостю свадебного торжества товарищу Сегалу вручается отрез акватина кордовой фактуры…

– А в него что присажено? – уныло осведомился Лелик.

– Данный материал саморазрушится в случае превышения его носителем разумной для его организма дозы горячительных напитков.

– Убийца! – заорал Лелик. – Губитель фирменного продукта! Откуда ты знаешь, какая доза для меня разумна?!

– Это все знают, – неумолимо пресек его протесты Тимофеев. – Как только начнешь ржать по поводу и без повода – значит, назюзьгался.

– Добро, – подал голос молчавший доселе Фомин. – А я здесь при чем?

– Ты проходишь по делу как свидетель со стороны жениха, – сообщил Тимофеев. – Тебе выделяется отрез темно-синего акватина в широкую полоску для пошива соответствующего костюма. По долгу свидетеля тебе надлежит веселиться и заражать своим весельем окружающих. Нам же известна твоя склонность к самоуглублению и серьезности. Поэтому твой акватин разрушится, если при звуках танцевальной музыки ты будешь находиться в неподвижном состоянии…

Наступила продолжительная пауза, внезапно сменившаяся всеобщим взрывом.

– Ну уж нет! – хором вскричали Тося, Дима и Лелик.

– Баловство, – сурово произнес Фомин.

И лишь девушка Света, которой с ее бирюзовым в бриллиантовых переливах материалом ничто не угрожало, восхищенно спросила:

– Как тебе все это удалось, Витенька?

– Секрет производства, – порозовел от удовольствия Тимофеев.

На самом же деле вряд ли смог бы он внятно объяснить, какими лабиринтами блуждала его творческая интуиция в поисках этих невероятных присадок к обычной воде. Впрочем, чтобы реализовать весь диапазон действия легированного акватина, оказалось достаточным перебрать содержимое одной лишь полки с бытовой химией в близлежащем магазине хозтоваров.

– Возьмешь, – жестко сказала Тося, глядя в глаза вулканизирующему Диме.

– Возьму, – с натугой согласился тот. – Но и ты!..

– И я, – печально промолвила Тося, закуривая и отгоняя ладошкой дым от мирно лежащего у нее на коленях алмазно-белого отреза.

Что касается Лелика, то он сразу принял решение поломаться, но взять. Потому что ни у кого в городе и области не было такой роскошной кордовой ткани, напоминавшей кожу необъезженного мустанга. Тем более что ни сам Лелик, ни его знакомые в жизни еще не видели ни одного мустанга.

Тимофееву же было просто радостно. Во-первых, от того, что удалось достичь желаемого результата и удовлетворить всех. А во-вторых, теперь он мог с чувством исполненного долга возобновить поиски могилы Атея.

И пришел этот день, которого ждали все, независимо от тех помыслов и надежд, что они связывали с ним. Такие дни всегда становятся событием для окружающих. В данном же случае событие предвиделось особенно значительное: это была первая свадьба между сокурсниками в преддверии распределения, и многим хотелось увидеть, как это делается.

В комнату Тимофеева впорхнула девушка Света, и на блеклых стенах заиграли яркие блики от ее платья колдовской красоты.

– Опаздываем, Витенька! – прощебетала она, сияющая, похожая не то на диковинный цветок, не то на тропическую птичку колибри.

Ее радостному взору предстал народный умелец, облаченный в строгий, местами проутюженный костюм-тройку, при галстуке экзотической расцветки. В состоянии полной прострации он сидел в углу, заваленный пустыми ведрами и пластиковыми пузырьками из-под бытовой химии.

– Что с тобой, милый? – опешила Света.

– Присадки, – выдохнул Тимофеев голосом духа из подземелья старинного замка. – Перепутал…

Ноги у девушки подкосились.

– О ужас! – воскликнула она. – Что же будет?

– Снится мне царь Атей, – потерянно бормотал Тимофеев, бездумно хватая и тут же роняя тюбики с облезлыми надписями. – Рожа довольная… «Не видать, говорит, тебе могильника моего как своих ушей! Совсем уж было ты его нащупал, а не успеешь. Убьют тебя нынче. В эмалированном ведре утопят!» Проснулся я, давай разбираться – так и есть! Кто же знал?.. Нужен был «Блеск», а я взял «Лоск»…

– Ты хотя бы знаешь, кому что досталось? – допытывалась девушка.

– В том-то и беда, что нет!

– Надо их спасать, – твердо сказала Света. – Бежим туда!

– Да, конечно, – лепетал Тимофеев, выбираясь из угла. – Бить будут, разумеется… Но за все надо расплачиваться… Ты же останешься здесь, потому что… я не уверен, что какая-нибудь присадка не досталась тебе!

Света обессиленно опустилась на диван.

Когда Тимофеев ворвался в вестибюль молодежного кафе, он понял, что опоздал. Его уже ждали. В пространстве, ограниченном бетонными стенами и зеркалами, куда долетали звуки нечеловеческой музыки из зала, перемежающиеся топотом и криками гостей, загнанным тигром метался Николай Фомин. Он был одет в великолепный темно-синий в широкую полоску, как у артиста Кикабидзе, костюм, сидевший на его тренированном, нестандартного силуэта теле как мешок для перевозки сыпучих грузов. Фомин дожевывал вторую пачку «Беломора» и время от времени опасливо косился в зал.

– Пойдем, – коротко сказал он, сцепив железные пальцы на запястье горе-изобретателя.

– Что?.. – жалко спрашивал влекомый в подсобные помещения Тимофеев. – Говори, не томи душу!

– Сам увидишь, – пообещал Фомин.

В кабине заведующего производством была картинка. Нетрезвый Лелик Сегал, в супермодном кордовом костюмчике, возлежал в кресле и хохотал, указывая неверным пальцем на сидевшую рядком молодую супружескую пару. Дима и Тося, напротив, плакали, передавая друг дружке сигарету. На Диме были клетчатые трусики и галстук, а на Тосе – фата и беленькое бикини. Супруги были влажны, словно только что вернулись с пляжа.

– Изверг! – простонала Тося и погрозила Тимофееву наманикюренным кулачком. – Что ты с нами сделал?!

– Держите меня! – раненым кабаном вскинулся Дима. – Я его зарежу! – И он стал искать, чем бы зарезать Тимофеева, но не нашел.

– Это самый простой выход, – задумчиво промолвил Фомин. – Да и успеется. Для начала пусть объяснит, что произошло.

– Ребята, – горестно сказал Тимофеев. – Я перепутал присадки. Делайте со мной что хотите, я раздолбай… Только передайте Свете, что я любил ее, и пусть она будет счастлива.

Лицо Тоси, разлинованное потеками французской туши, прояснилось.

– Оставьте его, – властно распорядилась она. – Пусть живет!

– Но почему?! – убивался Дима. – Я сижу тихо, гляжу только на жену. Все пьют – я сижу и гляжу. Играет музыка, все плясать пошли – я сижу и гляжу. И вдруг…

– Тебе досталась моя присадка, – мрачно сказал Фомин.

– А я-то, я! – вскричала Тося. – Все утро, весь день – ни единой паршивой сигареточки, в мыслях только одно: «Держись, Антонина, завтра и отыграешься!..» А рядом мой Димуля, мокрый, несчастный, до того мне его жалко стало, облезть можно…

– И облезла! – захохотал Лелик. – В смысле потекла!..

– Присадка для Димы, – прокомментировал Фомин. – Однако почему ничего не делается мне и этому клоуну?

Тимофеев молча отнял у Фомина дымящуюся папиросу, с отвращением затянулся и выдохнул на корчащегося Лелика облако едкого дыма. Раздалось бульканье, плеск, и пляжная компания численно возросла. Лелик с трудом поднес к лицу мокрую руку, тщательно прицелился и лизнул ладонь.

– Виски! – сообщил он и залился жизнерадостным смехом. – Фирменное!

Фомин вдруг всхлипнул. Все в страхе обратились к нему. Но ничего дурного не происходило. Староста курса, человек с железными нервами и правильным мужским характером, наконец-то оценил прелесть положения, и теперь его разбирало веселье. Пока он счастливо и неумело смеялся, сработала последняя присадка, предназначавшаяся Лелику. Полоски на прекрасном костюме заколебались, поплыли, чудо-материал забурлил, пошел рябью, и капли обычной воды забарабанили по начавшему было подсыхать полу. Глядя на него, стыдливо хихикнула Тося, утешился и заулыбался Дима, всем стало легко и радостно, словно тяжкий гнет свалился с плеч. И только Тимофеев стоял в своем углу туча тучей.

– А фиг с ними, с тряпками! – воскликнула Тося. – Что за свадьба без понта? Пошли веселиться! – Она резво поднялась, сдвинула фату набекрень и подхватила Диму под руку.

– Все облезут!.. – в конвульсиях проговорил Лелик.

Пляжное сообщество двинулось к выходу.

– Стойте! – жалобно воззвал Тимофеев. – А я?

– Экспериментатор! – обмирал Лелик. – Опыты на живых людях ставить!

– Так мы же друзья ему, – сказал Николай Фомин. – На ком же, как не на друзьях? А что так вышло – сами виноваты. Вздумали взрослым людям характеры ломать – при помощи бытовой химии… Кончай киснуть, Тимофеич! Все в жизни бывает, да только шелуха это, не смертельно. Главное – что в целом ты правильный мужик. Идем с нами!

– Правда, костюмчик у тебя нынче подкачал, – критически заметила Тося.

– Излишеств в нем много, – поддержал Дима.

– Сейчас, – решительно произнес Тимофеев. – Я все исправлю!

Он стремительно покинул кабинет, сориентировался в темном коридоре и попал в моечную. Там он снял пиджак, жилет, брюки, сорочку, галстук и аккуратно сложил все на стуле. Затем нашел большую оцинкованную кастрюлю и набрал туда холодной воды, которую слегка разбавил горячей. «Ничего, – подумал он. – При Кулибине таких били батогами. Все-таки время нынче иное. Доброе время, хорошее».

С этими мыслями он опрокинул кастрюлю на себя.

В полутемном зале метались цветные сполохи от прожекторов, и развеселая студенческая братия дружно топотала под незамысловатый оркестр.

– И эта свадьба, свадьба, свадьба… – надрывался певец.

– Пела и плясала! – подхватывала благодарная аудитория.

По закоулкам подсобных помещений навстречу Тимофееву пробиралась великолепная четверка его лучших друзей, бережно держась за руки, чтобы упаси бог не потеряться. А в вестибюле кафе его ждала девушка Света, тоже самая лучшая в мире, которая была готова пойти за ним не то что в воду – в огонь…

Искрогаситель

Накануне Виктор Тимофеев плотно поужинал в студенческой столовой, и в результате приснился ему нехороший сон.

Пришел-де к нему черт на предмет всяческого искушения. «Что, – говорит, – все изобретаешь? Ну-ну…» А сам уселся в углу и ухмыляется. И одолевает бессмертную душу Тимофеева смутное беспокойство. «Иди отсюда, – гонит народный умелец бесовскую образину. – Чего расселся?» – «А вот жду, когда ты абсолютное оружие изобретешь и весь мир изничтожишь, нам на потеху. Недолго уж мне тут отдыхать осталось». – «Я оружием не занимаюсь! – паникует Тимофеев. – У меня мирный профиль!» – «Это ничего, – покатывается черт, пуская ушами колечки серного дыма. – Все так начинали… Ты не горюй, оно само у тебя получится. Захочешь какую-нито погремушку сварганить, ан абсолютное оружие и выйдет…»

С криком «ма-а-ама!» Тимофеев проснулся.

Была пасмурная беззвездная ночь, лил дождь, к окну липли грязно-желтые листья. Глядя в пелену за оконным стеклом, Тимофеев с ужасом осознал, что черт из сновидения был прав. Ибо не существует изобретения, которое в конечном итоге нельзя использовать во вредных целях.

Его психика, угнетенная плохо улегшимся ужином, дрогнула. В первый момент он даже решил навсегда расстаться с изобретательством. Но в холодильнике совершенно случайно сыскалась початая бутылка минеральной воды, и Тимофеев, прикончив ее, во второй момент придумал, как ему поступить.

Он зажег свет, выдвинул ящик стола и выгреб оттуда множество ненужных вещей. Взгляд его задержался на облезлом портсигаре, необходимость в котором отпала с того самого дня, когда Тимофеев бросил курить. Умелец тронул защелку, крышка легко откинулась, и его ноздрей коснулся слабый запах сухого табачного листа. И тогда Тимофеев понял, что ему покуда удалось обдурить пакостливого черта. Он протянул руку и не глядя, отработанным движением воткнул штепсель паяльника в розетку.

А затем, как и положено, наступило утро, которое слегка подсушило слякоть и сырость. Тимофеев, в латаной штормовке, брезентовых штанах и сапогах, дремал в автобусе. Путь его лежал на другой конец города, где весь курс, снятый с занятий, вот уже неделю помогал строителям закрывать квартальный план.

На пустыре, где недавно еще стояло полтора десятка кирпичных домиков дореволюционной застройки, ныне оставались одни руины. Чуть поодаль высилась пока что ободранная коробка многоэтажного корпуса, в котором бравое и на все руки мастеровитое студенчество занималось внутренней отделкой. Девушки по причине своей хрупкости были задействованы на легких работах: бетонировали пол. Возглавляемые бывалым работягой Николаем Фоминым юноши выполняли более ответственное задание – они вставляли оконные рамы вместе со стеклами.

– Видал? – спросил Фомин, закуривая. Он стоял у пустого оконного проема и выдувал сизый дымок наружу. – Добра-то пропадает… А ведь кто-то строил, кирпичик на кирпичик с толком укладывал!

– Ты о чем? – деловито поинтересовался Тимофеев.

– Да все о порушенных домах… Ведь им бы еще век стоять! Ну уж если нельзя перенести, так хотя бы кирпич сохранить – ведь ценный стройматериал, я сам слышал, как вчера прораб по телефону с кем-то лаялся: кирпича, мол, не завезли…

– Это ты нарочно? – осведомился Тимофеев. – Или как?

Фомин поперхнулся дымом.

– Тимофеич, – сказал он, прокашлявшись. – Ну, чего ты? У меня случайно сорвалось. Не могу, понимаешь, видеть людскую бесхозяйственность!

– Вот, вот, – сварливо произнес Тимофеев. – У тебя сорвалось, а мне опять ни есть, ни пить…

– Вот, ты, ей-богу, незадача! – раздосадованно воскликнул Фомин. – Что уж ты, себе не хозяин? Ну, отвлекись на что-нибудь! На Светку, например…

Тимофеев обернулся. На другом конце этажа ему явилась ладная фигурка возлюбленной, верховодившей на бетонных работах. На нее было несложно отвлечься. У него потеплело на сердце, и он душераздирающе вздохнул.

– А мы сегодня с ней в театр собирались, – признался он с тихим отчаянием. – На лишний билетик…

Фомин, угрызаемый совестью, заложил пальцы в рот и свистнул. В еще не вставленных окнах задребезжали стекла.

– Светлана! – гаркнул он. – С Витькой плохо!

Естественно, девушка бросила все и полетела на помощь суженому, который притулился на куче строительного мусора.

– Что с ним? – испугалась она. – Ушибся?

– Мыслит, – со значением сказал Фомин. – Плакали ваши лишние билетики. А все я виноват… Ну хочешь, со мной пойдем?

– Не хочу, – ответила Света не раздумывая и обняла Тимофеева за плечи. – Как же я его брошу?

– О-хо-хо, – проворчал Фомин. – Поглядишь на вас, поглядишь, да и останешься на всю жизнь холостяком. Уж очень много на эти дела душевных сил растрачивается. А в мире, между прочим, неспокойно.

– Пустяки, – уверенно заявила Света. – Главное – чтобы было что тратить.

И они вечером пошли-таки на театральную площадь, где у них ничего не удалось с лишними билетиками. Поэтому прямо с площади они отправились гулять по бесконечной улице, выстланной сырыми плитами и палой листвой. И хотя моросил дождь, такой же бесконечный, как и улица, а промозглый ветер норовил забраться за шиворот, ничто не могло испортить этого осеннего вечера на двоих.

А посреди ночи Тимофеев соскочил с дивана словно ужаленный, выволок из-под своего лежбища давно дожидавшийся нового применения ломаный-переломанный пылесос «Ракета» и принялся воплощать вполне уже вызревший замысел. Несмотря на сопутствующую его творческой деятельности отрешенность, он все же отдавал себе отчет в том, что вряд ли кому из соседей понравится, если за тонкой коммунальной стеночкой, посреди сладкого предрассветного сна, внезапно взвоет двигатель пылесоса. Поэтому действовал он сугубо интуитивно и, закончив работу, отложил испытания агрегата на утро. Спать ему больше не хотелось, и народный умелец просидел над своим детищем до восхода солнца, нежно касаясь его обшарпанных боков отеческой рукой.

Сокурсники встретили Тимофеева с пылесосом весьма оживленно.

– Шабашки берешь, Витек?

– Правильно, на вечных двигателях авторитета не заработаешь…

– Это не пылесос, – вдумчиво сказал Дима Камикадзе.

– Да ну? А что же это?

– Ракета, – произнес Дима. – Видите, сбоку написано…

– А у нас, между прочим, от пыли задохнуться можно, – вступилась девушка Света, хотя и сама толком не представляла, зачем Тимофееву на стройке пылесос.

Лишь верный друг и правильный мужик Николай Фомин понимал все.

– Смастерил-таки? – коротко спросил он. – То самое? Когда испытывать?

– В ближайший перекур, – так же деловито отвечал Тимофеев.

– А что это за фиговина? – попыталась было добиться истины изнывающая от любопытства Тося, тыча зажженной сигаретой в сторону агрегата, – она так и не бросила курить, на горе своему молодому супругу Диме.

Но более тактичная Света поспешила увести ее на бетонные работы. Убедившись, что сюрпризов в обозримом будущем не предвидится, разбрелись и остальные. Тимофеев трудился в паре с Фоминым, оба знали, чем забивать гвозди, чем выдергивать, и дело у них шло на лад. Но бессонная ночь не минула для чудо-изобретателя без следа. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в один прекрасный момент его руке изменила твердость, и удар молотка пришелся по стеклу. Лязг осыпающихся осколков разнесся по всей стройке.

– Ну, японский бог, интеллигенция! – в сердцах сказал мастер участка Гуськов. Он сидел на стопке ломаных рам и приканчивал уже вторую с утра пачку «Дымка». – Шлют же помощничков!..

Тимофеев залился краской.

– Слушай, Тимофеич, – встревожился Фомин. – Не нравится мне твой видок. Может, мне тебя домой отправить?

– По дискотекам шастать поменьше, – посоветовал Гуськов. – Водочку не пить, раз натура не выдерживает. И за девками не бегать, если естество слабое.

Фомин скрипнул зубами: он не переносил мастера Гуськова, как и всякого бездельника. А тот был бездельником клиническим. Но ответить на его реплики как подобает мешало чувство субординации, накрепко вбитое в него с добрых армейских времен.

– Ничего, – сконфуженно пробормотал Тимофеев. – Я буду внимательнее.

– В окно не выпади, – встрял Гуськов, починая третью пачку. – Отвечай потом за вас.

Фомин резко нагнулся, поднял с пола белый силикатный кирпич и коротко рубанул по нему ребром левой ладони. Кирпич ухнул и разлетелся.

– Вот-вот, – обрадовался Гуськов. – Портить народное добро – это мы умеем!

И, всегда уравновешенный, спокойный, смонтированный из армированного железобетона, Николай Фомин тихонько застонал. Но чутко откликнувшийся на душевные терзания друга Тимофеев сжал его запястье, и порок остался ненаказанным. Гуськов сразу заскучал и убрел искать развлечений в другом месте. Ему удалось привязаться к Свете и Тосе, но здесь ему воздали с лихвой.

– А ведь я могу восстановить это стекло, – задумчиво произнес Тимофеев. – И кирпич тоже.

– Ну так действуй, – предложил Фомин.

– Опасно. Кругом люди… Нужен полигон.

– Что это с тобой? – поразился Фомин. – Прежде тебя это не останавливало!

Тимофеев неопределенно улыбнулся, но промолчал.

В обеденный перерыв они легко нашли подходящий полигон в виде полуразрушенной коробки двухэтажного купеческого особняка. Тимофеев распихал ногами обломки кровли и на освободившееся место установил пылесос.

– А куда включать? – спросил Фомин.

– Это излишне, – сообщил Тимофеев. – Он у меня на аккумуляторах.

Внешний вид пылесоса несколько изменился. Вместо шланга у него имелся жестяной раструб, а к воздуховодному отверстию был прилажен наклонный лоток. Фомин присел чуть поодаль на подоконник, а Тимофеев, на всякий случай слегка отстранившись, носком сапога толкнул тумблер агрегата. И тот взревел дурным голосом.

Его раструб хищно дернулся и нацелился на гору битых кирпичей, которые сами собой поползли внутрь пылесоса, направляемые силовыми полями – давнишним изобретением Тимофеева.

– Как ты его окрестил? – крикнул Фомин со своей галерки.

– Реструктор! – отозвался Тимофеев, пытаясь перекрыть голосом завывания пылесоса. – Это система для восстановления разрушенных структур неорганической природы! Я на нее всю ночь угрохал!..

На лотке реструктора в снопе искр возник первый в истории человечества возрожденный из обломков кирпич. Он был красный, ноздреватый, с пылу с жару. Сзади в него толкалась нежно-розовая аккуратная плитка прессованной штукатурки.

– Тимофеич! – вскричал Фомин. – Сейчас я стекло приволоку. Я всегда говорил, что ты правильный мужик!

В его устах не было похвалы выше этой.

Но лицо Тимофеева, прежде сиявшее отеческой улыбкой, внезапно помрачнело. Рванув на груди пуговицы штормовки, народный умелец вытащил из кармана пиджака тусклый портсигар и зачем-то приложил его к уху. Взгляд его испуганно метнулся из стороны в сторону. А затем Тимофеев тигром кинулся на реструктор и вырубил его. Из недр агрегата вылетел букетик искр, и кирпичный ренессанс оборвался.

– Ты чего? – встревожился Фомин.

– Так… – пробормотал Тимофеев, утирая со лба испарину. – Искрит он, стервец…

Трясущимися руками он затолкал портсигар обратно в карман и присел над реструктором на еще теплые целенькие кирпичи.

– Понимаешь, – проговорил он срывающимся голосом. – Черт-то прав оказался…

– Какой черт? – не понял Фомин. – Ты в себе ли?

– Рогатый такой… Что же ему не понравилось-то?

И тут из сумрачных недр купеческого дома появилось привидение.