Текст книги "Дверь, ведущая в ад"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глава 5
Что рассказал мне Андрей, или Рассказ старика Знаменского и крах моей версии

К Андрею Батину я заявился домой, предварительно позвонив. Он оказался сдержанным симпатичным парнем и не стал увиливать от разговора, хотя вполне мог это сделать. Ведь речь шла о Ларисе, а она, похоже, и правда, была ему небезразлична.

– Так, значит, вы занимаетесь расследованием убийства Ларисы? – спросил он после того, как я представился, назвал ему свою должность, место своей работы и цель своего визита и попросил ответить на «пару или немножко больше вопросов».

– Да, я веду журналистское расследование этого убийства.

– А у вас это уже получалось? – Андрей посмотрел на меня испытующе и добавил: – Найти убийцу?

– Да, получалось, – без лишней скромности сказал я.

– А если я вам отвечу на ваши вопросы, то вы, когда найдете убийцу, скажете мне, кто это?

Так вот почему Андрей согласился говорить со мной. Признаться, я был готов к тому, что он меня попросту выставит за дверь… Ему нужен убийца Ларисы…

– Зачем? – постарался я поймать его взгляд. И поймал. После чего вопрос «зачем» стал совершенно лишним.

– Чтобы я сам… спросил у него… зачем он это сделал.

– Хотите его убить? Тогда накажут уже вас. Ведь вы станете главным подозреваемым, а следаки из Следственного комитета работать умеют, поверьте мне…

– Почему же сразу убить? – медленно произнес Андрей, но его фраза прозвучала совсем не убедительно.

– Тогда что? Искалечить?

– Ну-у… – неопределенно протянул он и больше ничего не сказал, поскольку нам обоим и так все было ясно.

– Если я найду убийцу и буду на все сто процентов уверен в его виновности, но прямых улик у меня на него не будет, я его вам отдам, – предложил я, – можете в этом не сомневаться. Но если у меня будут неопровержимые улики, изобличающие убийцу, или меня опередят следователи из Главного следственного управления, то вы ко мне не будете иметь никаких претензий. Идет? – спросил я.

– Подходит, – не сразу ответил Андрей. – Спрашивайте…

Это я потом узнал, почему так быстро согласился с моими условиями Батин, хотя я абсолютно не дал ему никаких гарантий. А пока, получив его согласие, я приступил к допросу…

Я. Когда и как вы познакомились с Ларисой.

АНДРЕЙ. Это произошло в конце ноября. В парке у меня была назначена встреча с одним человеком, после чего я зашел перекусить в «Берлогу». Ну, и увидел там Ларису… Она мне понравилась. Очень!

Я. Как вы познакомились?

АНДРЕЙ. Я не совсем это помню. Голова была как в тумане, мною словно кто-то руководил… Обычно перед девушками не робел, а тут такое нашло… Ну, подошел, сказал что-то не очень умное, потом предложил проводить.

Я. И Лариса согласилась?

АНДРЕЙ. Нет.

Я. А вы?

АНДРЕЙ. Я пришел на следующий день, дождался, когда она освободится от работы, и все-таки напросился ее проводить. Так мы с ней… и познакомились…

Я. После чего вы сразу стали встречаться?

АНДРЕЙ. Нет, не сразу. Она, знаете ли, не такая, чтобы сразу на все соглашаться… Я ее хотел удивить, на крутой тачке приехал, а ей всего этого не нужно.

Я. То есть встречаться вы стали несколько позднее.

АНДРЕЙ. Именно так. В день нашего знакомства, когда я ее впервые проводил до дома, мы только перекинулись несколькими фразами, и все. Я хотел прийти в кафе и на следующий день, но был тогда сильно занят. Пришел в «Берлогу» дня через три или четыре, прямо к окончанию работы кафе. Мы поговорили, и я предложил довезти ее до дома после окончания работы.

Я. Она согласилась?

АНДРЕЙ. Опять-таки не сразу… Лариса сказала, что, поскольку живет от кафе недалеко, подвозить ее не нужно. Я настоял, и она в конце концов согласилась.

Я. И вы начали встречаться.

АНДРЕЙ. Да. Я стал приезжать к концу рабочего дня к кафе, ждал, когда она освободится…

Я. Вы с ней спали?

АНДРЕЙ. Зачем это вам знать?

Я. Для общей картины ваших отношений.

АНДРЕЙ. Да. Но все произошло не так, как с другими. Я у нее был первым… Единственным.

Я. Понятно… Расскажите, почему вы поссорились.

АНДРЕЙ. Когда?

Я. А вы что, ссорились несколько раз?

АНДРЕЙ (неохотно). Ну, было несколько раз…

Я. Когда был первый раз?

АНДРЕЙ. Вы прямо как следак… Я только слово сказал, а вы уже все вытягиваете!

Я. Кстати, вас еще не допрашивал следователь, что ведет это дело?

АНДРЕЙ. Нет. Я только сегодня получил повестку на допрос.

Я. Как там написано?

АНДРЕЙ. В смысле?

Я. В смысле – в качестве кого вы вызываетесь: как подозреваемый или как свидетель?

АНДРЕЙ (пожал плечами). В качестве свидетеля.

Я. Это хорошо.

АНДРЕЙ (явно удивленно). А что в этом хорошего?

Я. Лучше, нежели бы вас вызвали в качестве подозреваемого или обвиняемого.

АНДРЕЙ (нахмурившись). Я что, на подозрении?

Я. Похоже, пока нет. Иначе они давно уже вас задержали бы. Но как только они узнают о вашей ссоре с Ларисой накануне убийства, вы, как пить дать, сделаетесь у них подозреваемым.

АНДРЕЙ. А я им не скажу об этой ссоре…

Я. А вот это напрасно. Это будет вашей большой ошибкой, если вы солжете или даже утаите от следствия вашу ссору с Ларисой четвертого января. Они ведь все равно узнают. Я же узнал… И уже из свидетеля вы мгновенно сделаетесь не просто подозреваемым, а главным подозреваемым, если вообще не обвиняемым. Учтите это.

АНДРЕЙ. А вы откуда знаете о нашей ссоре?

Я. Знаю. Сказали.

АНДРЕЙ. Кто?

Я. Это неважно… У меня свои источники. Итак, когда вы впервые поссорились с Ларисой? Не молчите, Андрей. Следователь будет задавать те же самые вопросы, что и я. И еще много самых разных. Похлеще моих. И ответы будет требовать подробные. Так что, отвечая мне, у вас имеется возможность подготовиться к этим вопросам. Потренироваться, так сказать. Это будет полезно…

АНДРЕЙ. Ну, первый раз мы с Ларисой повздорили где-то в начале декабря…

Я. И какова причина ссоры?

АНДРЕЙ. Она категорически отказалась пойти на встречу с моими друзьями.

Я. А какова была причина вашей ссоры четвертого января?

АНДРЕЙ. Она в последнее время стала меня сторониться. Перестала отвечать на мои звонки. Вот я и решил выяснить, почему.

Я. И что она ответила?

АНДРЕЙ. Что не хочет больше со мной встречаться.

Я. Она объяснила причину?

АНДРЕЙ. Да. Она хотела, чтобы я оставил свои… дела.

Я. Что это за дела? Что-то криминальное?

АНДРЕЙ. Не совсем… Ну, в общем, да…

Я. Это связано с… нелегальным бизнесом вашего брата?

АНДРЕЙ (решительно). Да. Лариса поставила условие: либо я завязываю помогать своему брату и больше не работаю с ним, либо мы перестаем встречаться и становимся чужими людьми. По сути, она поставила меня перед выбором: либо мой брат, либо она. Порвать со своим братом я был не готов. Да и как это возможно! Вот мы и поссорились. Я психанул тогда и уехал…

Я. Что ж, понятно… На следующий день вы не звонили ей и не приезжали к кафе, так?

АНДРЕЙ. Не так…

Я (удивленно). То есть?

АНДРЕЙ. Я ей звонил. Днем. Часов в одиннадцать. Я уже не мог без нее… Но она сказала, что не изменит своего решения. Я опять психанул и бросил трубку. Я был очень зол на нее, потому и не приехал к ней пятого января. И в этот день ее… не стало. А если бы приехал, все могло быть по-другому, ведь я мог защитить ее, и сейчас она бы была жива. Никогда себе этого не прощу…

Она была настоящей, понимаешь?

Я. Да.

АНДРЕЙ. Ничего ты не понимаешь, журналист. Между нами было… что-то особенное. Такое… большое. Огромное. Что не имело никаких границ. В ее присутствии я был просто другим человеком. Был сильнее, лучше, светлее… Ни у меня, ни у нее, а я в этом уверен, не было еще в жизни ничего подобного. И уже не будет… Такое в жизни случается только раз. Как единственный шанс, как выигрышная лотерея, которая больше никогда тебе не выпадет. И я этот свой шанс упустил… Я один во всем виноват.

Нет, Андрей не убийца. И тем более не маньяк.

– Что ж, спасибо, что вы согласились поговорить со мной, – завершил я допрос.

– Так мы договорились? – посмотрел он на меня и протянул руку.

– Договорились, – ответил я и пожал протянутую ладонь.

То, что Андрей не убийца и что Сания не просто бросила работу в «Берлоге» и вернулась домой, а бесследно пропала, подтверждало мою версию о маньяке. Но вот что делать дальше – я пока не знал.

Искать Санию?

Где и как?

Попробовать разузнать о прежних «измайловских маньяках»: не вернулся ли кто из них на свободу?

Пожалуй, здесь следует попробовать.

Начать я решил с маньяка, орудовавшего в Измайловском парке с 1993 по 1997 год. Того самого, что набрасывался на женщин сзади, душил веревкой, а потом, сволочь редкая, измывался над ними, уже почти мертвыми. Правда, среди загубленных им женщин были как рыжеволосые, так и блондинки, и даже одна девушка с зелеными волосами, но больше вроде из прошлых маньяков никто и не подходил. Звали того маньяка Филипп Бузько. Его поместили в психушку сразу после суда. Вопрос: а не вернулся означенный Бузько из психушки и не принялся ли за старое? Говорят, что таких вылечить может только электрический стул.

Я поднял подшивки газет тех лет (в Интернете информация была весьма скудной) и выяснил, что следствие по делу Филиппа Бузько вел старший следователь следственного отдела городской прокуратуры майор юстиции Н. П. Знаменский (позже я выяснил у Коробова, что зовут его Николаем Павловичем). Путем несложных переговоров с Володькой Коробовым я узнал также адрес следователя Знаменского и то, что он вот уже как восемнадцатый годок пребывает на пенсии. Одиннадцатого января, ближе к вечеру, после отъезда Ирины (ведь завтра предстоял первый учебный день в новом году) я отправился на Знаменку, где проживал Николай Павлович. Его шестиэтажный дом под номером пятнадцать был дореволюционной постройки и выходил фасадом аккурат на улицу, так что искать его долго не пришлось. Зайдя в единственный подъезд, я поднялся на второй этаж, остановился у квартиры под номером пять и нажал на кнопку звонка. Вскоре послышались приближающиеся шаркающие шаги, после чего меня долго и внимательно рассматривали в глазок. А потом спросили:

– Кто?

– Меня зовут Аристарх Русаков, – произнес я в дверь.

– Кто там? – повторился вопрос.

– Аристарх Русаков, – очень громко произнес я.

– Ну, как хотите, – буркнули за дверью, и снова послышались шаркающие шаги. Уже удаляющиеся.

Сначала я ни черта не понял. И только через минуту дошло, что меня просто не услышали.

Еще через минуту я позвонил снова.

Послышались приближающиеся шаркающие шаги, затем из-за двери спросили:

– Кто?

– Меня зовут Аристарх Русаков, – заорал я что есть мочи, сложив ладони рупором и прислонив их к тому месту, где дверное полотно соприкасалось с проемом.

– И что вам нужно? – последовал новый вопрос.

– Поговорить с вами, – снова заорал я на весь подъезд. – Я – телевизионный журналист… – И, достав свое удостоверение, приблизил его к дверному глазку.

Какое-то время за дверью стояла замогильная тишина. Очевидно, это рассматривали мою корочку.

– Вы один? – последовал следующий вопрос.

– Да, один! – проорал я.

Человек за дверью немного подумал, открывать мне или нет, но, похоже, любопытство перевесило все остальные страхи, и дверь, щелкнув несколькими языками замков, приоткрылась. За ней произошло шевеление, вслед за этим на меня немигающе уставился мутный старческий глаз, после чего я услышал такое вот предупреждение:

– Если вы вор или грабитель, то учтите, ни денег, ни дорогих украшений в квартире не имеется.

– Понял, – прокричал я немного тише и добавил: – Но мне не нужны деньги и украшения.

– А что вам нужно?

– Поговорить. Я журналист…

– Говорите громче, чего шепчете-то? – произнес старик. – Когда не надо, так они все орут как не знай кто! А когда человека хочешь услышать, так все шепчут чего-то.

– Я говорю, что я – тележурналист и пришел с вами поговорить, – очень громко сказал я.

– О чем поговорить-то хочешь, милок? – За дверью снова произошло какое-то движение, и она приоткрылась чуть шире.

Разговор, еще не начавшись, начинал меня заметно утомлять.

– О вашей службе в следственном отделе городской прокуратуры, – ответил я.

Глаз нервно сморгнул. Затем дверь открылась еще шире, и показался уже весь хозяин квартиры: сухой старикан со впалыми желтоватыми щеками, бесцветными губами и глазами цвета плохо заваренного клейстера. Наверное, именно про таких в народе говорят, что «краше в гроб кладут». Старикан какое-то время рассматривал меня. А по прошествии не менее минуты, после того как убедился в моей благонадежности и в том, что я не стукну его битой по голове, не пырну ножом, не пойду шарить по квартире в надежде отыскать припрятанные в стопке туалетной бумаги «гробовые» деньги, сказал:

– А чего это вдруг вы, тележурналисты, мной заинтересовались?

– Так вы же легендарная личность среди следователей прокуратуры, – сказал я громко, слегка польстив ему. – Как можно вами не интересоваться?

Щеки у прокурорского старикана стали терять желтизну и даже слегка порозовели. Похоже, ему было приятно слышать такие слова. Он немного подумал и отошел в сторону, давая мне войти. И я вошел.

Если вам довелось жить в советские времена, то можете представить себе квартиру старика Знаменского. Тогда все квартиры походили одна на другую, будто бы срисованные под копирку: в прихожей висит вешалка с потускневшим от времени зеркалом, под ней подставка для обуви, возле которой лежит овальный вязаный коврик, сделавшийся от частой стирки серо-голубым.

На кухне (в отличие от советских времен весьма большой) стоят четырехконфорочная газовая плита и довольно громко урчащий холодильник «Саратов» высотою по грудь. Имеются еще обеденный стол с шатающимися ножками и занавеска из тюля, закрывающая небольшое окно. На кухонном столе выцветшая скатерть или клеенка, возле стола стоит пара-тройка табуретов, окрашенных голубой некогда краской, а напротив – напольные и настенные шкафы, покрашенные белой краской, которая со временем покрылась сетью морщинок, местами облупилась и приобрела желтоватый оттенок.

Интерьер спальни содержит в себе стены, оклеенные бумажными обоями в цветочек, тоже выцветшими и кое-где протертыми. На полу и на стене возле панцирной кровати – ковры, в некоторых местах имеющие проплешины, причиной которых тоже время или вездесущая моль. Напротив кровати – фанерный шифоньер с облупившимся лаком и матовым оконцем неизвестного назначения на двери. Возле кровати – тумбочка со светильником под неопределенного цвета абажуром. В таких вот спаленках очень спокойно спится…

Зала, или гостиная, довольно большая. В ней квадратный деревянный стол с резными ножками, который по случаю прихода гостей раздвигается в стороны, и на оголившиеся деревянные направляющие укладывается широкая некрашеная доска, входящая в комплект со столом. В обычных же случаях она используется как гладильная. Возле стола четыре стула, по одному на каждую сторону, спинки и сиденья обиты некогда синим ситцем в цветочек, кое-где протертым. Под столом – красно-коричневый ковер.

По одну стену от входа стоит сервант с зеркалом и телевизор со стоящей на нем рогатой антенной. По другую – диван с валиками и высокой спинкой. Он покрыт накидкой, и что с его обивкой – не видно. Возле дивана опять-таки вязаный серо-голубой коврик. Только уже не овальный, а прямоугольный. Два окна гостиной наполовину закрыты шторами до пола. Из какого они материала, догадаться трудно.

Правда, потолки были высокие, под четыре метра. Кое-где на них сохранилась лепнина, еще с тех, дореволюционных времен, когда дом, в котором проживал вышедший на пенсию следователь прокуратуры Николай Павлович Знаменский, был доходным, и в нем проживали чиновники средней руки и заложившие и перезаложившие свои имения дворяне. Говорят, в этом доме в одна тысяча двенадцатом году проживал на третьем этаже спившийся и вконец обнищавший московский дворянин Федор Гаврилович Кобылин, из того самого рода боярина XIV века Андрея Ивановича Кобылы, который был предком всех государей и императоров Романовых. За квартиру Федор Гаврилович решительно ничего не платил, но домовладелец его не выселял исключительно из благостного добросердечия, а главное – из уважения к фамилии и столь знатному и древнему роду. А на шестом, самом верхнем этаже снимала двухкомнатную квартирку известная в Москве футуристическая поэтесса Амалия Гринберг-Лавуазьян, написавшая героическую поэму про своего мопса Жоржика и эквилибристические стихи про ноздри, ушные раковины и грудь индийской махарани Индиры Деви. Надо полагать, жители этого дома гордились тем, что в нем до них проживали такие знаменитые личности.

Выслушавший добрые слова в свой адрес старик Знаменский уже без недоверия и каких-либо заминок провел меня на кухню и усадил на заметно шатающийся табурет, так что мне пришлось одной ногой делать упор в пол, чтобы обезопасить себя от того, что он не развалился под моим весом и я не рухну на крашеные доски.

– Так как, вы говорите, вас зовут? – тусклым взором посмотрел на меня Николай Павлович.

Я не сомневался, что имя он запомнил, просто решил перепровериться. Даже в столь преклонном возрасте в нем продолжал жить следователь. Вот она, старая школа!

– Аристарх Русаков, – ответил я опять-таки громко.

– А из какой вы газеты?

– Я не из газеты. Как я вам уже говорил, я – тележурналист, значит, с телевидения.

– Какого?

– Наш телеканал называется «Авокадо».

– «Авокадо»? – вскинул брови Николай Павлович. – Это еще что за название?

Я не стал объяснять старикану смысл названия, который вложил в него наш шеф, и сказал просто:

– Такой канал. – После чего добавил: – Не смотрите нас?

– Я, кроме первой и второй программ, ничего не смотрю, – ответил Николай Павлович не без гордости. – Ну, еще канал «Культура» иногда… Там интервью очень содержательные.

– Вас понял, – произнес я. – Так вот, Николай Павлович. Наш телеканал интересует дело маньяка Филиппа Бузько, промышлявшего своими гнусными делами в Измайловском парке с одна тысяча девятьсот девяносто третьего по девяносто седьмой годы. Насколько нам известно, это вы вели тогда расследование…

– Я‑а, кто же еще, – кивнул Знаменский. – Это было мое последнее дело, поэтому помню все в деталях. Не вписался я, понимаете ли, в современные реалии, – вздохнул он. – Наверное, потому что на поводу у начальства никогда не шел, взяток не брал, дела по звонкам сверху или по просьбе руководства не разваливал… А ведь мог еще работать…

– Значит, вы его хорошо помните? – обрадовался я, пропустив мимо ушей про «современные реалии», начальство и взятки. Честный был следователь, по всему видно…

– Помню, – ответил Николай Павлович. – Мы вели это дело вместе с подполковником Томилиным.

– Расскажите, – попросил я. И включил диктофон.

– Первый звоночек прозвенел в девяносто третьем, зимой, в феврале месяце, – начал бывший следователь городской прокуратуры. – Поначалу-то на серию ничего не указывало: одиннадцатого февраля в лесопарковой зоне Измайловского парка была убита и изнасилована Нинель Сароян, женщина тридцати двух лет. Ее деньги и украшения исчезли. В те бандитские годы подобное случалось нередко, поэтому особого внимания у прокуратуры это убийство не вызвало. В марте, восьмого и одиннадцатого числа, были убиты и изнасилованы еще две женщины, Клавдия Василькова и Валентина Пичул, двадцати шести и тридцати трех лет соответственно. Причем все три убийства были совершены путем удушения веревкой при нападении со спины, что указывало на конкретный почерк преступника и смахивало уже на серию. Три этих дела были объединены в одно производство, и ведение следствия было поручено мне…

– А то, что два из трех убийств и изнасилований были совершены одиннадцатого числа, это что-то значило? – поинтересовался я, воспользовавшись паузой в рассказе Николая Павловича.

– Значило, но об этом позже, молодой человек, – посмотрел на меня Знаменский. – Имейте терпение…

– Простите, – извинился я.

– Так вот, – продолжил старик. – Мы попытались найти свидетелей, но таковых, увы, не отыскалось. Никто не видел преступника ни издали, ни тем более вблизи, а это значило, что материала, наличие которого позволило бы составить фоторобот или на худой конец словесный портрет, у нас не имелось никакого. А как искать, не зная, кого ищешь? Еще хуже, чем иголку в стоге сена! – раздраженно добавил Николай Павлович, и я понял, что отставной следователь прокуратуры столь натурально и глубоко погрузился в воспоминания и переживает их в такой мере, будто все, о чем он рассказывает, случилось с ним не позднее вчерашнего вечера. – В апреле девяносто третьего произошло еще одно преступление подобного рода, после чего серия прекратилась. Ну, как будто отрезало, что было для нас совершенной неожиданностью. Злодей то ли насытился кровушки, то ли совершил какую-то ошибку, которую мы, к несчастью, не заметили, и решил залечь на дно. И не на месяц-другой, а на два с лишним года. Что крепко осложнило нашу работу, как вы сами понимаете… А может, он отъезжал из Москвы, а в девяносто пятом вернулся и опять принялся за старое: женщины, но не юные и не пожилые еще, то есть в самом соку, внезапное нападение сзади, удушение веревкой до смерти, изнасилование и напоследок ограбление. Причем вещи у жертв изымались им не на память, как это делают иные маньяки, а для обогащения. Он ведь у них выгребал все до последней копеечки. И хорошими вещами не брезговал… Так вот, – как бы спохватился Знаменский, – в девяносто пятом году опять гибнет четыре женщины: Татьяна Пичугина, тридцать четыре года, воспитательница в детском саду, мать двоих детей, Зинаида Иголкина, двадцать пять лет, проститутка и наркоманка со стажем, Алина Авербах, тридцать девять лет, ведущая и редактор отдела новостей одного из московских телевизионных каналов, и Елена Манкур, сорок лет, старший научный сотрудник музея имени поэта-песенника Даниила Порох-Кочаловского. Между этими женщинами, заметьте, совершенно не было никакой связи. Ну, совсем ничего общего. И мотива, ясное дело, не имелось. Естественно, видимого для нас. Для маньяка мотив, надо полагать, какой-то был. Но поди разбери, какой он, этот его мотив… Что у него там на уме!

– Я понимаю, – сказал я, дабы заполнить паузу в рассказе Знаменского.

– Понимаете? – недоверчиво вскинул брови Николай Павлович. – Сомневаюсь в этом, молодой человек… Меня едва ли не каждый день вызывает на ковер зам генерального прокурора, песочит в хвост и гриву, требует вывернуться наизнанку, но найти этого маньяка… А что я могу сделать? Ведь никаких зацепок нет. Кроме того, что Алина Авербах была убита и изнасилована опять-таки одиннадцатого числа. Ну, мы стали шерстить состоящих на учете психически неуравновешенных, у которых день рождения одиннадцатого числа. Нашли таких семь человек, и у всех на время убийств оказались железные алиби, мы проверяли досконально. А заместитель генерального торопит и торопит. Кулаком по столу стучит. Или ножкой в запале топает. С него ведь тоже требуют… Да-а, – вздохнул Николай Павлович. – Ну, думали мы, думали и придумали: а может, кто из беглых психов это орудует? И вплотную занялись пациентами, сбежавшими из психиатрических клиник в начале девяностых. Нам удалось выяснить, что таковых беглецов было несколько: это Станислав Фульк, сбежавший из челябинской психбольницы номер пять в девяносто первом году, и Зигмунд Колоссовский, настоящее его имя так и не было установлено, он умудрился сбежать из психбольницы для осужденных поселка Березовая Роща Костромской области в январе девяносто третьего…

– Как вы сказали, Зигмунд Колоссовский? – нечаянно перебил я старика, поскольку в этом имени мне почудилось что-то знакомое.

– Да, Зигмунд Колоссовский, – недовольно посмотрел в мою сторону бывший следователь Знаменский. – Был такой польский антифашист. Фильм еще про него сняли черно-белый…

– Да, припоминаю, – мне было неловко, что я перебил старика. – Простите…

– Ага… – Николай Павлович задумчиво пожевал губами. – А из казанской тюремной психиатрической больницы, в которой, кстати, в начале семидесятых годов содержалась разбрасывальщица антисоветских листовок в Кремлевском дворце съездов Валерия Новодворская и известная в определенных кругах Катя Полуянц, зарубившая топором мужа, отравившая золовку и убившая электрическим током своих малолетних детей, посадив их в ванну с водой, сбежал в девяносто втором году вялотекущий шизофреник Ильгиз Карабаев. Он, так же, как и наш «измайловский маньяк», душил женщин бельевой веревкой и потом насиловал их, уже мертвых. После чего брал себе на память колечко, сережки или бусы. Еще двое, Филипп Бузько и Роман Карцин, сбежали в девяносто втором году из специального отделения рязанской психиатрической областной больницы имени Баженова. Карцин был осужден за то, что однажды пришел к своему соседу занимать деньги, а когда тот не дал, схватил кухонный нож и накинулся на него с явным намерением убить. Подоспевшая супруга соседа хватила Карцина по голове чугунной сковородой и вызвала наряд милиции. Суд признал его невменяемым и отправил в психушку на принудительное лечение… Что касается также признанным больным шизофренией Филиппа Бузько, то он был помещен в психбольницу на принудительное лечение решением суда за то, что в рязанском лесопарке, что за Торговым городком, накинулся на молодую женщину и принялся душить ее, приговаривая: «Так не доставайся же ты никому, сука потная». Женщина оказалась знакомой Бузько по имени Снежана Шилохвост, которая в восемьдесят седьмом году одиннадцатого августа отвергла его ухаживания в довольно резкой форме, высмеяв его и обозвав импотентом. Не додушив женщину, Бузько стал срывать с нее одежду с явным намерением изнасиловать ее и показать ей, какой он, дескать, на самом деле импотент. Однако Шилохвост пришла в себя, вырвалась от Бузько и в полураздетом виде побежала по лесопарку с криками о помощи. Оказавшийся неподалеку милицейский наряд отреагировал оперативно, и после короткой погони Филипп Бузько был пойман и задержан. На допросах и на суде вину свою он признал, однако после медицинского освидетельствования был признан больным шизофренией и направлен на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Как вы сами понимаете, Филипп Бузько и Ильгиз Карабаев стали нашими главными подозреваемыми, поскольку их почерк был схож с почерком этого «измайловского маньяка-душителя»…

Знаменский замолчал, переводя дух. Я молчал тоже, ожидая продолжения рассказа. И таки дождался…

– …Мы с майором Томилиным распределили, так сказать, наши обязанности: он занимается Ильгизом Карабаевым, а я – Филиппом Бузько, – продолжил спустя минуту Николай Павлович. – Я поехал в Рязань, и мне удалось вместе с местными товарищами из прокуратуры выйти на адрес Бузько, где тот залег после побега из психбольницы. Разговор с владельцем квартиры ничего не дал, кроме того, что Бузько снимал у него квартиру полгода, а потом съехал. Но вот беседа с той самой Снежаной Шилохвост, которую Бузько чуть не задушил и не изнасиловал в лесопарке, кое-что для меня прояснила. Оказалось, что Бузько и Шилохвост встречались какое-то непродолжительное время, и поначалу Филипп даже нравился Снежане. Однако вскоре она поняла, что это «не ее человек», и, как она сама сказала, «решила с ним порвать». Что и сделала одиннадцатого августа восемьдесят седьмого года. После чего Бузько натурально разревелся и буквально на коленях умолял девушку разрешить ему «начать все заново», но Шилохвост была непреклонна. Женщины, – тут старик Знаменский поднял на меня взгляд, – они ведь такие. Когда с мужиками отношения рвут, то шибко не рассусоливают…

– Это верно, – поддержал я старика. Было понятно, что ему есть чего вспомнить. Жизнь у него была богата не только на уголовные расследования.

– Ну, так вот, – продолжал он, – Бузько, получив от ворот поворот, ушел, крепко расстроенный. После чего не звонил, не караулил возле подъезда или работы, что Снежану Шилохвост немного удивляло, поскольку она ожидала, что Бузько не даст ей покоя, по крайней мере, первое время. Как оказалось, Филипп Бузько, несмотря на то, что пропал из жизни Снежаны, этот разрыв с ней пережить не смог, отнюдь не успокоился и ровно через три года, а конкретно одиннадцатого августа девяностого года, решил ей отомстить… Так вот, когда их отношения еще имели место быть, Филипп как-то поделился с ней своей мечтой: уехать в Москву и начать там свое дело.

«Какое?» – спросила Снежана.

«Хочу сделаться классным фотографом. Таким, чтобы нарасхват. Ну, модным, в общем. Снимать разных знаменитостей. И открыть свою фотостудию или салон», – ответил Филипп.

«Но на это нужны большие деньги», – возразила она.

«Деньги будут», – заверил ее Филипп и как-то загадочно и недобро улыбнулся…

Это навело меня на мысль, что, возможно, отлежавшись на тайной квартире после побега из психбольницы, Бузько рванул в Москву, где затеряться намного проще, нежели в Рязани, и где можно попробовать осуществить свою давнюю мечту о фотографическом салоне. Что касается денег на салон, то способ, как их добыть, Бузько, кажется, нашел: грабить женщин после их убийства и изнасилования…

– То есть вы, как следователь, были практически уверены, что Филипп Бузько и есть тот самый «измайловский маньяк», убивший и изнасиловавший четырех женщин в девяносто третьем году и еще четырех женщин в девяносто пятом? – спросил я, снова воспользовавшись паузой в рассказе старика.

– Да, к тому времени я был уже уверен, – кивнул Николай Павлович. – По возвращении в Москву я стал копать с удвоенной энергией. Выяснил, что в конце девяносто третьего года в частную стоматологическую клинику на Покровке обращался по поводу протезирования зубов некто Филипп Амвросиевич Бузько, одна тысяча шестьдесят шестого года рождения, уроженец города Рязани, паспорт такой-то, выдан тогда-то, прописан там-то. Путем запроса в Рязань и сопоставления паспортных данных и прописки я выяснил, что Филипп Амвросиевич Бузько, проходивший лечение зубов в частной стоматологической поликлинике на улице Покровке и отвергнутый бывший ухажер Снежаны Шилохвост Филипп Бузько, совершивший побег из специального отделения Рязанской психиатрической областной больницы имени Баженова и разыскиваемый милицией с целью возвращения его в указанное заведение, – это одно и то же лицо. Так у нас появилась фотография главного подозреваемого в серии убийств и изнасилований в Измайловском парке. И как только началось патрулирование парка и были расставлены ловушки для маньяка, убийства и изнасилования в Измайловском парке резко прекратилась. Ну, как отрезало! Словно преступник почувствовал, что к нему подбираются. А в последних числах девяносто пятого года был найден обгоревший труп Филиппа Бузько с проломленной в нескольких местах головой. Нашли тело маньяка в том же Измайловском парке, недалеко от сгоревшей дачи скульптора Меркурова…