Текст книги "Стадия зеркала. Когда женщина знает, чего хочет"

Автор книги: Этери Чаландзия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Глядя по телевизору на жуткие жилища, которые время от времени навещает милиция, я думаю: а что, если хотя бы один день все небритые и нечесаные люди в этом доме не пили бы и не били бы друг друга табуреткой по голове, а, одолжив у соседей чистящие средства, привели бы его в порядок? Выкинули бутылки, окурки, объедки, тряпье полусгнившее, вымыли посуду и окна, открыли форточку и впустили свежий воздух? Неужели у них не отлегло бы от сердца и не захотелось чего-то другого, нового, непривычного, причесаться, например, маме позвонить, в службу спасения своей жизни? Почему людям, которые беспробудно пьют от непреходящей среднерусской тоски в своих деревенских домах, не приходит в голову забор выровнять и покрасить, дверь отремонтировать, грязь со двора убрать, цветочек посадить на видном месте? Почему до сих пор живет и побеждает анекдот про двух червяков, сидящих в куче навоза? Неужели порок неистребим, и человек, убрав свой дом, захочет нажраться опять до потери памяти, а не сходить в кино или на прогулку с ребенком? И не до винного ларька и обратно, а в парк на волю, на природу! Я думаю, тем ментам и женщинам из службы опеки надо не с постановлениями ходить по неблагополучным квартирам, а с тряпками и чистящими порошками. Бить тряпкой по голове вместо опохмела и заставлять мыть, скоблить, тереть и чистить во имя новой и счастливой жизни. Одна известная женщина как-то сказала, что, для того чтобы в доме было чисто, нужны всего-то вода и тряпка. И желание не жить в помоях. Да, ментам потом в ту квартиру каждую неделю придется возвращаться, чтобы поддерживать чистоту и надежду. Но, может, лучше эти квартиры от грязи очищать, чем от трупов? Не знаю. С одной стороны, все это наивно, конечно, а с другой – сколько пакетов с мусором я своими руками вынесла из берлог своих друзей и подруг, которые по разным причинам находились в угнетенном душевном состоянии и отказывались жить, работать и выходить на улицу. Да, ни одна уборка сама по себе не решила жизненных проблем и не вылечила разбитые сердца, но всегда надо было с чего-то начинать…

Еще один тип жилья, который вызывает у меня содрогание, но уже по другим причинам, – это мемориальные квартиры. Дом Горького, кабинет Достоевского, квартира Ермоловой, диван Пушкина, шалаш Ильича… ну ладно, шалаш не считается. Но в остальных интерьерах, пока я не прекратила эти эксперименты, мне каждый раз становилось не по себе. Нет, моя нервная система разболтана не до такой степени, что я в одном месте вижу тень писателя, а в другом слышу голос актрисы. Скорее как-то страшно неловко смотреть на чужую постель или таз для умывания, даже если их обладатели давно переместились в мир иной и с умилением наблюдают за всем этим безобразием сверху. В мою концепцию любви к великому человеку не вписывается кучка бездельников, которая с любопытством зевак – путешественников во времени таращится на коричневый кожаный диван, прямо-таки вожделея заметить пару пятен живой крови… Там, в кабинете поэта, аутентичный экспонат и зловещие завывания экскурсовода довели-таки одну девицу до натурального обморока. Я посмотрела на счастливую возню, образовавшуюся вокруг упавшего тела, и пошла прочь.

Для других людей острые ощущения – часть бизнеса. На Тайване дома, в которых произошло убийство или самоубийство, продаются почти в два раза дешевле, и государство внимательно следит, чтобы хозяева не темнили и не скрывали правду. По закону там даже тюремный срок можно схлопотать, если не признаться, что в вашем доме грохнули бабушку топором. Но пока одни тайцы боятся духов умерших и обходят стороной такую жилплощадь, другие, со стабильной психикой и жидкими доходами, напротив, так и рвутся въехать в дешевые дома «с привидениями».

У меня в памяти осталось три ярких впечатления, связанных с жилищами. Первое – это когда мои родители вопреки здравому смыслу и моим горестным причитаниям зачем-то сделали ремонт в квартире, в которую сами меня когда-то привезли из роддома. Нет, за эти годы там, конечно, пару раз освежали стены и меняли лампочки, но одно дело, когда их меняют, и вам четырнадцать, а другое – тридцать четыре. Вам любой психолог средней руки скажет, что человеку важно иметь связь с детством. Вот я и бегала за родителями, умоляя не трогать ни потрескавшуюся раковину, в которую я лила слезы после каждого неудачного свидания, ни старый дубовый паркет, по которому я глубокой ночью могла проскользнуть мимо папиной комнаты, не пискнув ни одной половицей. Нет, пожали плечами и отобрали у взрослого человека детство! Даже балконную дверь в моей спальне вынесли. А ведь я ее собственной головой разбила, навернувшись однажды со спинки кровати, по которой расхаживала, изображая сиротку-акробатку. Семья, обнаружив в тот день гору битого стекла и ребенка с кровавой царапиной во всю голову, пребывала некоторое время в немом оцепенении, потом от стресса все принялись орать на меня и друг на друга. Моя партия свелась к жалкому попискиванию, что я – девочка на шаре, но этот писк растворился в мощном бабушкином контральто, которая гудела о ребенке, который чуть не погиб, потому что никому здесь не нужен. Это шикарное русско-грузинское шоу продолжалось до позднего вечера, а теперь добрые люди взяли и выкинули на помойку практически мемориальные двери. И ведь не на что теперь будет небрежно кивнуть, распинаясь о начале большого пути…

Второе потрясение было связано с одним добрым знакомым. Мужчина был состоятелен, розовощек, ухожен, источал ароматы дорогого табака и неплохого одеколона и, зная о моем твердо дружеском к нему отношении, без задних мыслей настойчиво приглашал (с подругой, можно без) на фирменный пирог с курагой. Перспектива посмотреть на что-то, сделанное в двадцать первом веке мужчиной своими руками на кухне, интриговала отчаянно. Наконец настал день, и мы с подругой заявились смотреть на чудо. Лучше бы мы на метро покатались. Ни я, ни девушка, как ни старались, куска не могли проглотить, все время отвлекаясь на обстановку. Было такое ощущение, что квартиру никто не мыл, не чистил, не красил, не любил, не убирал, да и не нужна она была никому последние полсотни лет. Мы сидели посреди этой помойки, как две расфуфыренные вороны, мучительно соображая, как в доступных выражениях объяснить неплохому парню в хорошем костюме, что засохшие макароны на оконном стекле – это не дизайн, что локти гостей не должны прилипать к столу, а от жилья в целом должно оставаться ощущение, что в нем живет молодой человек, а не три парализованные старухи. И ведь не в бедности дело, какие-никакие доходы у молодого человека уже были, скорее это напоминало незавершенный процесс воспитания. Умываться, чистить зубы и ухаживать за собой родители его научили, а дальше или на что-то отвлеклись, или надоело, и парень так ничего и не узнал о влажной уборке и возможностях современного пылесоса. И ведь он был не одинок. Даже не знаю, жалеть или радоваться, что ни тогда, ни позже, я так и не увидела его спутницу жизни?

Третий случай связан с чистой радостью. Это был дом моей мечты, в который мне повезло попасть как-то раз на юге. Небольшое помещение – прихожая, налево кухня, направо ванная, одна комната и веранда. Отполированные солнцем и временем деревянные полы, беленые стены, немного старой мебели со скрипом, характером и вкусным запахом, стеллаж с красным вином, сундук с книгами, «почитанными» любознательными мышками, кафель на веранде и бескрайнее море до самого горизонта. Я как в сказке прожила в этом доме неделю. Босая, спускалась с утра к воде и уплывала за горизонт, здороваясь со всеми рыбами, птицами и веселыми южными облаками. После купания брала на рынке сыр, хлеб и помидоры размером с мою голову. Обедала, как библейский герой, сидя под натянутым холщовым тентом на веранде. Потом читала, писала, гуляла, пела, плясала, не знаю – жила. Вечером шла в крошечный кинотеатр, в котором каждый день, мне на радость, давали новый фильм, а ночью, под сыр и вино, сидела и слушала, как вздыхает внизу море и перекликаются невидимые существа, то ли птицы, то ли рыбы, то ли души погибших моряков. И как будто в какое-то охранное кольцо меня тогда взяли – не то что ни одна человеческая сволочь не докучала, даже ни один комар не укусил. А может, ни сволочей, ни комаров там просто не было?

Вот так, на краю моря, в одиночестве и легком опьянении, я тогда поняла, как же здорово жить там, где ты хочешь и как ты хочешь. А если повезет найти того, кому это все понравится так же, как тебе, это и будет простое и чистое человеческое счастье.

Моё?

Когда мне было совсем мало лет и в окружении грузинских нянек я копалась в песке на пляже, у меня не возникало и тени сомнения о границах и масштабах моего мира. Мне принадлежало ВСЕ. Море, солнце, песок, облака, чайки, няньки, посетители пляжа, белокурый мальчик под соседним зонтиком и все его игрушки.

Прошло время, и мои взаимоотношения со своим и чужим углубились, расширились и усложнились. С одной стороны, детская безмятежная уверенность, что весь мир мой и точка, не сильно пострадала. Любуясь закатом, Ниагарским водопадом, архитектурой Барселоны или мужем Анжелины Джоли, я, как и в детстве, продолжаю думать, что это все – мое. Возможно, у испанского народа и голливудской звезды есть свое мнение на этот счет, но в каком-то смысле и у меня мою уверенность никто не в силах отобрать. С другой стороны, очевидно, что все не так просто.

Чаще всего «мое» – это форма речи. «Моя вилка» в ресторане, «мой номер» в гостинице или «мой автобус» приехал суть очевидная условность. Но тем не менее собственнический подход и дрейфующее воображение позволяют нам начисто забыть о сотнях голов, спавших на «нашей» подушке, и тысяче рук, лапавших «нашу» вилку.

Однако предмет все стерпит, и Эвересту глубоко начхать, считаю я эту гору своей или нет. К сожалению, совсем иначе обстоит дело с людьми. Здесь вопрос собственничества стоит ребром и создает массу проблем. Например, что мы имеем в виду, когда говорим «мой муж»? Для любой женщины эти два простеньких слова вмещают гораздо больше смысла, чем они того заслуживают. «Муж» означает, что умелая, хитрая, ловкая охотница использовала ситуацию, обстоятельства и свои способности и обездвижила, стреножила и окольцевала недалекое, неженибельное и похотливое существо, так же склонное к моногамии, как дикий кролик к воздержанию. Это слово – медаль на груди победителя. Слово «мой» означает – руки прочь, хищные стервы! Но это все внешние сигналы и предупреждения. Они транслируют уровень тщеславия и уверенности (или неуверенности) женщины в себе, мужчине и их отношениях.

Другое дело – сигналы внутри союза. Не знаю, может быть, мир так и кишит умными женщинами, у которых на все вопросы есть варианты правильных ответов, но мне до сих пор непонятно, как грамотно разделить мужчину на своего и чужого. Это только на первый взгляд кажется, что он весь такой цельный и неделимый. Чем дольше он живет, тем большим количеством налипших на него персонажей обрастает. Его мама, понятное дело, неистребима, как пыль. Она всегда была, есть и будет, даже когда сама собой закончится. И вообще, это святое. Дальше идут бывшие жены, дети, друзья, любовницы вчерашнего дня, сегодняшние подруги и завтрашние враги.

Бывшие жены, хоть и отступают с паспортных страниц, но за горизонт, к сожалению, не заваливаются. Да и сложно куда-то завалиться, когда ты нарожала мужчине кучу наследников и продолжаешь мечтать о его недоеденном имуществе. Даже благополучно устроив свою жизнь, эти женщины часто продолжают мотылять перед лицом нового союза, периодически напоминая свежеиспеченной миссис, что, во-первых, ее мужем, как той вилкой, уже пользовались, во-вторых, что ничего хорошего из этого не получилось, кроме пары очаровательных детишек.

Детишки тоже в состоянии добавить своего перца в чужие деликатесы. Нет, конечно, дети есть дети, и нет лучшего детектора совести мужчины, чем его отношения с потомством. Плохо, если по каким-то причинам у вас с этим потомством не складывается. Редко кому новая тетя нравится больше собственной мамы, хотя всякое случается. Но даже хорошо воспитанные отпрыски, бывает, плюют в суп мачехе и расцарапывают вилкой капот ее новой машины. Развод – всегда травма для детей, но часто и сами дети и до, и после развода – травма для родителей. Чтобы никто не расслаблялся и не забывал, кто тут главный, они будут звонить сто раз на дню, закатывать истерику, не сумев припарковать велосипед во дворе, и вызывать через папу пожарных, плохо затушив сигарету в пепельнице. Естественно, папа не дурак, и уже через десять минут встанет на пороге, обнаружив, что его дитя, вместо того чтобы читать ноты с листа, сует себе в рот сигарету с ментолом. Наблюдая, как ваш избранник спасает своих птенцов от всех катаклизмов на земле, вам останется тихо подсчитывать в углу, сколько минут в день он был «ваш» и с вами.

Кроме конкретных родственников есть еще и конкретные явления. Например, работа, с которой большинство мужчин неразлучны, как садовод с лопатой. Если он ненавидит продажу консервированных огурцов, но вынужден торговать, чтобы жить самому и давать жизнь другим, это плохо. По-своему еще хуже, если он влюблен в свое дело и на ночь глядя любуется не вашими прелестями, а своими банками. Им-то друг с другом, понятное дело, хорошо, а вам? Особенно когда вы во всем новом и алом лежите поперек кровати и тщетно пытаетесь переключить внимание мужчины с огурца на свое многозначительное белье. А если огурцы – это молоденькие студентки-артистки, которым он самозабвенно и самоотверженно преподает пантомиму и миманс без выходных и праздников, да еще на последнем издыхании отрабатывает сверхурочные и берет работу на дом? О каком безраздельном и даже частичном владении мужчиной можно говорить, когда он окружен толпой двадцатилетних старлеток? С другой стороны, если он аптекарь, пьет бром и ходит на службу по часам с понедельника по пятницу, воспламенит ли он наше неспокойное сердце? Не знаю.

Однако самую большую проблему, как всегда, представляем мы сами. В конце концов, и старлетки не чума, и среди бывших жен попадаются приличные женщины, и дети, случается, любят папу, и его мама – приличный человек, и работа не волк, а счастья все равно нет. Почему? Потому что непонятно, где проходит та заковыристая граница, которая отделяет нас от предмета нашей любви.

Должна сказать, что с трудом понимаю, где в близких отношениях с мужчиной начинаюсь и заканчиваюсь я, собственной персоной. Где и в каких количествах мы вместе, а где без проблем и обид по отдельности. С самого начала своих осмысленных союзов я задавалась этим вопросом и все не находила ответа. Вот вдруг поехать отдыхать не вместе, как слипшиеся помидоры, а порознь, это что – все, начало конца? Ну, захотелось ему рвануть в Питер одному на своей дурацкой машине, и что? Мне всегда казалось – ничего. Я сама убежденная одиночка, долго и с трудом привыкала к сиамскому синдрому, от которого все индивидуалисты и эгоисты страдают после потери личной свободы. Другое дело, что, когда я хочу на своей прекрасной машине устремиться за Полярный круг, я уверена в себе и в том, что на соседнем сиденье не раскинется неучтенный и загорелый маугли, о котором в моем паспорте ничего не сказано. А кто поручится за то, что у мужчины во время его пробега по отечественному бездорожью в салоне автомобиля не заведется длинноногая цапля с влюбленными глазами? Никто.

Поэтому, как только они отправляются в путь, тут же, как вороны на телефонные провода, к нам на диваны слетаются возбужденные подружки и начинают каркать о мужской неверности. Одного уверенного «кыш» бывает достаточно, чтобы распугать эту зловещую стаю, но осадочек-то остается.

Сколько женщин, заходя в ресторан, с первого взгляда сканируют обстановку и, как будто невзначай, сажают мужчину спиной ко всем цесаркам, сидящим с распушенным хвостом и невинным взглядом? Кому мы не верим? Своим мужчинам или самим себе? Мы проявляем разумные предосторожности или страдаем глубокой формой параноидального расстройства?

Тут вопросов больше, чем ответов. Как доверять, но не впадать в наивность? Как жить вместе, но сохранить независимость? Как позволить ему помогать и поддерживать, но не испытывать при этом собственной беспомощности? Как дать свободу и не почувствовать себя жертвой? Как привязаться, но не задушить? Как жить вдвоем, оставаясь самой собой? Это только на первых порах подобных проблем не возникает. На первых порах вообще никаких проблем не возникает, но ведь время-то идет. И не всегда хочется менять мужчину только потому, что количество вопросов без ответов и самостоятельно нажитых седых волос увеличивается в угрожающей прогрессии.

Один из вариантов – понять и принять, что в вопросе взаимоотношений слова «мой» или «моя» – исключительно фигура речи. Почти так же, как «мой поезд» и «моя вилка». Это насмотревшись во влюбленные глаза друг другу, мы сначала немного забываемся, а потом и вовсе теряем чувство реальности, и нам всерьез начинает казаться, что «мой» муж – это навечно, как мой нос или мой большой палец.

К сожалению, подобная недальновидность до добра не доводит. Мы все «чьи-то» ровно до тех пор, пока нам самим это нравится. Но инерция и привычка – две страшные силы. И оказывается проще простого проморгать и прохлопать момент, когда один из партнеров по разным причинам начинает нуждаться в некотором расширении свобод и полномочий. И, если он захотел сам без вас выбрать себе машину, это еще не значит, что всему конец и пора в отместку заводить трех любовников.

Да, часто женщина не готова отступить с завоеванной территории. Когда вы привыкаете звонить по сорок раз на дню и рассказывать, какая красивая птичка сейчас села вам на капот и что вы чувствуете после плотного обеда, бывает непросто остановиться. Может, это теперь стиль и образ вашей жизни, вы искренне тащитесь от такой плотной связи с мужчиной и ни сном, ни духом, что его уже который год тайно тошнит и от вас, и от вашего капота.

Да, никто, кроме нас, не в состоянии определить границы собственных свобод, но любовь сама, с одной стороны, свобода, а с другой – бесконечная череда обязательств. При благоприятном развитии событий навык делиться собственными свободами и ловко и изящно разделять чужие приходит с опытом.

Наверняка для того, чтобы в один прекрасный день не обнаружить себя на веревочке или не обнаружить кого-то другого на своем коротком поводке, нельзя терять чувства реальности и способности объективно оценивать происходящее с вами и вокруг вас. В любви не все возможно детализировать, осмыслить, проверить, измерить, взвесить и упаковать. Нельзя подстраховаться до такой степени, чтобы не совершить ни одной ошибки. Нужно разговаривать и договариваться. Сесть вместе, налить успокоительное и обсудить, что, как и в каких количествах нравится, что не нравится, что смущает, что пугает, а от чего с души воротит. Если два человека не случайно привязались друг к другу, у них наверняка найдутся время и желание понять, кто где заканчивается и начинается, без ущерба для психического и физического здоровья обоих. И бывает очень полезно разобраться в том, насколько безраздельно вы принадлежите человеку, который вами владеет.

Изменения

У меня есть в Берлине любимый магазин. Маленький, уютный, на тихой улице, с запахом ванили и белыми болонками Фи-Фи и Ки-Ки, вечно дремлющими то в корзине, то на креслах, то на бусах и галстуках в витрине. Хозяйка, пожилая и прекрасная фрау Августа в мутных жемчугах прошлого века, всегда так вам рада, словно вы тот Карлсон, что улетел, обещал вернуться и сдержал обещание. Пока вы перебираете вешалки, она и кофе сварит, и сплетни про соседей расскажет, и о тех, с кем переспали ее Фи-Фи и Ки-Ки, доложит. И вещи там совершенно волшебные – шелковые платья, старинные кружева, лайковые перчатки, броши, диадемы, браслеты и невыносимо прекрасные шляпки-таблетки с вуалями. В общем, куча старого барахла с довольно внушительными ценниками.

То, что мужчины ни в этом барахле, ни в ценниках ничего не понимают, хозяйка знает уже много лет, поэтому кофе и рассказы о похождениях болонок использует как пудру для их мозгов, пока вы, охая и ахая, примеряете очередные шелковые панталоны за занавеской. Сколько терапевтически прекрасного старья я вывезла из этого «блошиного» рая – не счесть. До сих пор натыкаюсь на прекрасные булавки для платков, которыми можно только красиво заколоть мужчину, и тихо радуюсь.

Теперь одна поправочка – у меня был в Берлине любимый магазин. В свое последнее посещение, на скорую руку переделав какие-то дела, по недоразумению затесавшиеся в мой каникулярный распорядок, я поскакала на пересечение двух штрассе на углу одной платц. И солнце было теплое, и небо было ясное, и предвкушение приятного времяпрепровождения было. Не было только магазина. Дом десять на месте, дом четырнадцать – тоже на месте, да и дом двенадцать никуда не исчез, только где моя старая ведьма Августа и ее похотливые собачки?! В знакомой витрине вместо Фи-Фи лежала розовая колбаса, и с этим ничего нельзя было поделать. Кружева, жемчуга и болонки безвозвратно вылетели то ли в финансовую, то ли в какую другую трубу.

Происшествие меня насторожило. В каком-то смысле я была избалована европейской устойчивостью, стабильностью и консерватизмом. Здесь просто так не исчезали магазины, по тридцать лет продававшие пыльный винтаж. Это в родном городе я привыкла жить, как в калейдоскопе. Сегодня рестораны, библиотеки, кафе и спортзалы располагаются в одном порядке, а наутро, глядишь, все встряхнулось, перевернулось и там, где вчера собирали грязную одежду в чистку, теперь пекут хлеб или продают шампунь для лошадиной гривы.

На месте стоянки, на которой я годами парковала свою машину, теперь стоит торговый центр, а в сквере, где я выгуливала лабрадора, устроили парковку. В кафе, в котором было так приятно проводить полдня за завтраком в воскресенье, теперь стригут волосы, в парикмахерской, где мне ровняли челку, теперь продают железные двери. В заведении напротив моего дома сначала торговали коврами, потом открыли банк, потом он лопнул, и его место занял супермаркет, он прогорел, опять на полгода вернулись ковры, но они сгорели в буквальном смысле, и после ремонта помещение два года пустовало. На днях там завелись рабочие. На вопросы, «чем порадуете после открытия», они так недобро смотрят, что я и не знаю, чего ждать. Не удивлюсь, если там примутся продавать фасованный навоз или кислоту для аккумуляторов.

Гаишники работают как диверсанты и тоже не дают расслабиться и к чему-нибудь привыкнуть. Повинуясь их воле, дорожные знаки в одном и том же месте могут сегодня показывать тупик, завтра – улицу с двусторонним движением, а послезавтра вообще падение в реку. На одной улице «кирпич» крутился, как флюгер на ветру, заставляя опытных автолюбителей засылать пеших казачков, чтобы не сорить лишними деньгами в пользу хитрых сотрудников госавтоинспекции. К их импровизациям всегда готовы присоединиться люди в оранжевых халатах, которые с помощью отбойных молотков за ночь способны превратить тихий переулок в дорогу войны, устроить фонтан на перекрестке или потерять все крышки от канализационных люков. Вы хитрите и привыкаете объезжать свежевырытый трубопровод тайной тропкой через дворы, но тут на сцену выходят еще более хитрые дворники и создают такие проблемы, что оказывается проще бросить машину в кустах бузины, чем прорываться домой огородами. А главное, что происходит все это спонтанно, без предупреждения, заставляя вас вновь и вновь хвататься за голову, понимая, что привычным способом никуда не добраться и вместо расслабляющей поездки опять придется бороться с обстоятельствами и как-то выкручиваться.

В Германии полицейские, обнаружив неправильно припаркованный автомобиль, отправляются на поиски владельца. К нашему хорошему знакомому, хозяину отеля, приходили люди в форме и уточняли, не у них ли остановился господин Штрудель и не будет ли он столь любезен переставить свой шарабан в положенное место, пока за деньги налогоплательщиков этого не сделали городские службы. У нас зимой городские службы чистили на улице снег, а потом полдня по всему району бегали полуголые граждане с выпученными глазами и кричали друг другу, в каком переулке видели красный Mercedes, а куда перепарковали зеленый Opel.

Переменная величина – безусловная константа мегаполиса. Бизнес так крутится и изворачивается, что ни в чем нельзя быть твердо уверенным. Все течет, все неудержимо меняется. Хорошо, если вы успеваете за окружающей действительностью, а если от непрекращающихся перемен вас начинает мутить и подташнивать?

Мне очень нравится быть завсегдатаем. Даже в непродолжительной поездке я предпочитаю пить кофе в одном и том же месте и страшно радуюсь, когда через пару дней хозяин ресторана приветствует меня как нормального человека, а не одноразового туриста. И дома я всегда стараюсь довести до совершенства свои отношения с продавцами зелени, приемщицами в химчистке, аптекаршами, обувщиком, тетей Валей, у которой я беру газеты в киоске, и только с кассиршами в супермаркете до сих пор все никак не удается наладить контакт. Только к ним привыкнешь, как они исчезают и на их местах за кассами появляются такие же, но уже новые женщины с пустыми глазами, с которыми опять надо начинать все сначала.

Вообще, город находится в постоянном движении. Автомобили, общественный транспорт, пешеходы, мотоциклисты, велосипедисты – все это месиво целыми днями перемещается во все концы и страшно нервничает, когда начинает увязать в пробках. Кроме видимых глазу изменений есть менее заметные, но более существенные. Почти половина моих знакомых мигрирует по городу из одной квартиры в другую, в зависимости от карьерного роста или спада – от периферии к центру или в обратном направлении. Меняются адреса, фамилии, места работ, номера телефонов. Порой все происходит так быстро, что не успеваешь разобраться, что к чему.

Еще вчера эти двое были парой, ты звонила им и поздравляла с рождением ребенка. Прошло несколько месяцев, и те, что жили душа в душу, планировали родить второго мальчика и построить домик в деревне, плюнули друг на друга и разошлись. А ты – ни сном, ни духом. Звонишь поздравить с Новым годом и не понимаешь, отчего собеседник отчетливо коченеет на том конце провода, когда ты передаешь приветы и поздравления Лене, его жене.

Или, тоже был эпизод, встречаешься со старым другом, который всю жизнь работал на телевидении и слыл прекрасным профессионалом. Только откроешь рот расспросить его о творческих планах, как вдруг более ушлая подружка лягает тебе сапогом под столом, не прекращая жизнерадостно улыбаться. Ты тоже пытаешься сохранить подобие улыбки, наскоро прикидывая варианты расправы с крашеной ведьмой, опять набираешь воздуха в легкие, и опять тебя жестко травмируют под столом. Только спустя некоторое время, прекратив наконец возить подругу головой о кафель в туалете, ты узнаешь, что ваш приятель пропил дорогую камеру, и его так жестоко уволили, что теперь при слове «телевидение» он начинает бить посуду в общественных местах. Ты кое-как приводишь подружку в порядок, возвращаешься к столу и заводишь ни к чему не обязывающий разговор о дроздах, которые клюют клубнику на родительских грядках.

В мире, полном неожиданностей и постоянных перемен, непросто живется. А таким, как я, важно знать, что он все-таки держится на нескольких основных гвоздях. Что родительский дом там, где он должен быть и будет по истечении времен. Что в спортзале, в который я уже сто лет хожу, в один прекрасный день не откроют ветклинику. Что моя редакция не закроется, дом моей подруги не снесут, а на месте моего любимого сквера не выроют десятиметровую яму. Что три семьи, в которые я верю, не развалятся без предупреждения и что под моими окнами не построят пятнадцатое транспортное кольцо.

Я знаю, что, если это или что-то другое все-таки произойдет, мне все равно наверняка придется смириться и привыкнуть. Мне и самой нравятся сменные экспозиции и вернисажи, но как приятно знать, что, когда захочется, можно прийти в любимый музей и встать столбиком перед любимыми голубыми танцовщицами. И медитировать от счастья. И какие бы бури ни бушевали у меня в голове и в сердце, мне важно знать, что у внешнего мира есть свои более или менее прочные границы и формы. Я хочу быть хоть в чем-то уверенной. Хорошо, если не в своем расписании на год вперед, то хотя бы в завтрашнем дне. И в том, что моя машина за ближайшую ночь никуда не денется.

Простое человеческое желание…

Неизменное.