Текст книги "Ошибки (Перевод А Соколовского)"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Ну да, – ответил дядя, – моему отцу можно простить, что он, будучи еще очень молодым человеком и пылкого темперамента, влюбился в молоденькую гречанку и имел глупость, несмотря на ее низкое происхождение, – мне говорили даже, что она продавала на базаре цветы и фрукты, – жениться на ней. Но ведь она очень скоро умерла бездетной.

– Нет, нет, – горячо возразил Теодор, – эта цветочница была принцессой, и моя мать явилась плодом счастливого брака, продолжавшегося, увы, так недолго.

Дядя отскочил на два шага назад.

– Теодор, – сказал он, – ты бредишь, у тебя лихорадка или ты сошел с ума! Спустя почти два года после смерти гречанки твой дед женился на моей матери, и мне было уже четыре года, когда родилась моя сестра. Каким же образом твоя мать может быть дочерью гречанки?

– Я должен согласиться, – продолжал Теодор спокойно и развязно, – что, если смотреть на дело обыкновенными глазами, то слова мои могут казаться весьма неправдоподобными. Но есть чудные, не поддающиеся рассудку тайны; высшая мистическая тайна вступает порой в жизнь, и тогда самые невероятные вещи оказываются истиной. Вы думаете, милый дядя, что вам было четыре года, когда родилась моя мать? Но не основано ли ваше мнение на каком-нибудь недоразумении? Не входя, однако, в дальнейшее рассмотрение различных мистических комбинаций, переносящих порою нашу жизнь в волшебное царство, я приведу вам, милый дядя, свидетельство, которое одним ударом уничтожит все ваши возражения. Это свидетельство моей матери!.. Вы удивлены?.. Вы смотрите на меня с сомнением?.. Ну так слушайте! Моя мать рассказывала мне, что, когда ей было около семи лет, она вошла однажды, при наступлении сумерек, в зал, где висел портрет гречанки во весь рост, привлекавший ее к себе какой-то невидимой силой. Когда моя мать стала смотреть на портрет с любовью и нежностью, то прекрасные черты портрета стали заметно оживляться, и наконец из рамы вышла прекрасная величественная женщина – это была моя бабушка, которая и обратилась к моей матери как к своей единственной дочери. С того времени этот чудный портрет выказывал самые нежные попечения и заботы относительно моей матери, которая и получила под наблюдением его свое высшее воспитание. Между прочим, портрет этот научил мою мать и новогреческому языку, так что она в детстве не говорила на другом языке. Но так как вследствие таинственных и весьма важных причин происхождение моей матери от портрета должно было оставаться тайной, то все люди принимали новогреческий язык, на котором говорила моя мать, за французский, и сам портрет, появлявшийся иногда за кофе, принимали за гувернантку-француженку. Когда моя мать вышла замуж, портрет снова вошел в свою раму и не покидал уже ее до тех пор, пока моя мать не забеременела. Тогда дорогой, милый портрет открыл моей матери ее княжеское происхождение и сказал, что сын, который родится у нее, вновь приобретет в Греции свои права, считавшиеся уже утраченными. Направит же его в эту страну особое благоволение неба или, как говорят обыкновенно, случай. Затем портрет посоветовал моей матери не пренебречь при моем рождении ни одним из тех священных средств, которые употребляются на ее родине, чтобы предохранить меня от всякой порчи. Поэтому меня, едва я родился, натерли с головы до ног солью, поэтому же по обе стороны моей колыбели клали по кусочку хлеба и по деревянной палочке; потому в комнате, в которой я лежал, всегда находилась добрая порция чеснока, потому же носил я на шее маленький мешочек, в котором лежало три уголька и три зернышка соли... Вы знаете, милый дядя, из книги Зоннини, что именно эти обычаи распространены на островах Архипелага... О, в какой высокий, в какой священный момент моя мать рассказала мне все это! В первый раз в своей жизни она на меня сильно рассердилась... Она нашла в нашей комнате ласочку, которую я собирался преследовать как раз в ту минуту, когда вошла моя мать. Она меня сильно разбранила. Затем она приманила зверька, забившегося под шкап, и сказала ему: "Почтенная госпожа, будьте у меня как дома; никто не смеет вас обидеть; здесь все к вашим услугам"... Слова моей матери показались мне до того забавными, что я громко захохотал, зверек убежал, а моя мать в ту же минуту дала мне такую затрещину, что у меня зазвенело в голове. Я поднял такой рев, что мне до сих пор за него стыдно; но моя добрая мать страшно разволновалась и тотчас же, обливаясь слезами, обняла меня и объявила, что так как она новогреческого происхождения, то не может иначе обращаться с ласочками. Тут рассказала она мне историю с портретом. Конечно, милый дядя, вы теперь убеждены, так же как и я, что находка голубого бумажника и есть тот благоприятный случай, о котором предсказывал портрет моей дорогой бабушки. Таким образом, я поступаю не как неразумный мечтательный юноша, но как мужчина, взрослый и последовательный, когда собираюсь сесть в карету и поехать в Патрас к Андрею Кондогури, который, как опытный человек, конечно, посоветует мне, что делать дальше. Вы видите теперь, милый дядя, и, надеюсь, верите мне, что только таким путем могу я достигнуть высшего счастья моей жизни.

Дядя выслушал племянника спокойно; но в конце концов сказал:

– Да хранит тебя Бог, Теодор, но ты совсем глуп. Правда, твоя покойная мать была большая мечтательница, и твой отец часто мне жаловался, что, когда ты родился, она рассказывала тебе много всякого фантастического вздора, но то, что ты мне говоришь о греческих принцессах, живых портретах, посоленных детях и ласочках – все это, не прими моих слов в дурную сторону, коренится лишь в твоем мозгу, настоящем orbis pictus* глупостей и сумасбродств! Ну все же я не хочу мешать твоему бесповоротному решению: отправляйся в Патрас и кланяйся господину Кондогури. Может быть, путешествие отрезвит тебя; может быть, если тебя не убьют турки, ты вернешься умнее. Не забудь, однако, когда приедешь на остров, на котором растет чемерица, основательно ею полечиться. Счастливый путь!..

______________

* Мир в картинках (лат.).

С этими словами прозаический дядюшка покинул своего экзальтированного племянника.

С приближением дня отъезда на барона стал нападать страх, так как все говорили ему об опасностях, которым он мог подвергнуться во время путешествия.

В припадке меланхолии, под влиянием страха, барон написал завещание, которым он оставлял все свои написанные и напечатанные стихотворения обладательнице голубого бумажника, а свои новогреческие костюмы жертвовал в театральный гардероб. Затем он решил, кроме своего егеря и молодого итальянца, знавшего несколько новогреческих слов, которого он брал в качестве переводчика, взять еще одного здорового детину со спиной шириной чуть не в пять с половиной футов, ради чего пришлось соответственным образом расширить козлы кареты.

Три дня употребил барон на то, чтобы сделать необходимые прощальные визиты... Путешествие в романтическую Грецию... Таинственное приключение... прощание может быть, навсегда... не довольно ли этого для того, чтобы взволновать чувствительных барышень. Из груди наиболее прекрасных вырывались вздохи, когда барон вытаскивал изображения миловидных островитянок, приобретенные им у Гаспара Вейса, с целью оживить свой рассказ о Греции, которую он должен был увидеть. Могла ли хоть одна из барышень произнести "Adieu, mon cher baron"* без заметного дрожания в голосе... Самые серьезные, равно как и самые легкомысленные люди приветливо кивали барону и говорили ему, пожимая руки: "Вернитесь же здоровым, веселым и счастливым, барон. Вы предпринимаете интересное путешествие".

______________

* Прощайте, мой дорогой барон (франц.).

Прощание всюду было трогательно и сердечно. Многие действительно сомневались в том, что юный искатель приключений когда-нибудь вернется назад, и в кружках, где он был членом, царило уныние...

Вещи были уложены, и карета стояла у дверей. Барон, одетый в новогреческий костюм, скрытый под дорожным плащом, сел в нее; егерь и широкий детина, вооруженные ружьями, пистолетами и саблями, влезли на козлы, почтальон весело затрубил в рог, и карета крупною рысью выехала через Лейпцигские ворота в Патрас.

В Целендорфе барон высунул голову из окна и крикнул сердито, чтобы не мешкали с перепряжкой лошадей, так как он очень торопится. Но тут он случайно увидел одного молодого профессора, с которым он познакомился всего несколько дней тому назад, причем профессор выражал барону особенное сочувствие по случаю его путешествия в Грецию.

Профессор возвращался из Потсдама. Едва увидел он барона, как подбежал к карете и воскликнул:

– Счастливейший из всех баронов; я вижу, вы уже собрались в Грецию; уделите мне несколько минут и позвольте просить вас проверить еще некоторые данные, находящиеся в описании путешествия у Бартольди. Кроме того, я хотел бы напомнить вам о некоторых моих поручениях, например, относительно турецких туфель.

– Книга Бартольди, – ответил барон, – со мной в карете; что же касается обещанных туфель, то вы получите самые лучшие, какие только найдутся, хотя бы мне пришлось стянуть их с ног самого паши. Вы, профессор, поддержали меня в моем убеждении, и я буду прилежно читать на классической почве карманного Гомера, который для меня является самым драгоценным подарком. Хотя я совсем не понимаю по-гречески, но, я надеюсь, это уладится само собой, едва я приеду в эту страну. Итак, милейший, напишите же мне ваши вопросы. Ведь лошадей еще не видно.

Профессор вытащил записную книжку и начал писать свои вопросы, какие приходили ему в голову. Между тем барон открыл папку, чтобы пересмотреть, в порядке ли его письменные принадлежности. Тут попал ему в руки номер "Справочного листка для объявлений", найденный им в казино и послуживший причиной всего этого дальнего опасного путешествия.

– Роковой номер, – воскликнул он с пафосом, – роковой, но милый, драгоценный номер, ты открыл мне чудную тайну всей моей жизни! Тебе обязан я всеми моими надеждами, моими стремлениями, моим счастьем. Скромная, серая, бренная бумага, даже немного грязная, ты заключаешь, однако, в себе драгоценность, которая обогащает меня! О листок, ты – настоящее сокровище, которое я вечно буду хранить! О, газета из газет!

– Какой листок, какая газета? – перебил профессор барона, протягивая ему готовые вопросы. – Какая газета приводит вас в такое восторженное настроение, милейший барон?

Барон ответил, что это тот самый роковой номер "Справочного листка", в котором было помещено приглашение нашедшему голубой бумажник, и протянул его профессору.

Профессор взял газету, посмотрел на нее, отступил назад, как будто в изумлении, посмотрел пристальнее, как бы не доверяя своим глазам, и наконец громко воскликнул:

– Барон, барон, милейший барон!.. Вы хотите ехать в Грецию, в Патрас к Кондогури? О барон, милейший барон!..

Барон посмотрел на газету, которую профессор поднес ему к самым глазам, и откинулся назад в карету, совершенно уничтоженный.

В это мгновение привели лошадей, и содержатель станции подошел с поклоном к дверце и стал извиняться, что лошадей не могли тотчас привести, уверяя, что барона менее чем в полчаса доставят в Потсдам.

Тут барон воскликнул ужасным голосом:

– Скорее назад в Берлин, назад в Берлин!..

Егерь и детина испуганно переглянулись, а почтальон разинул рот. Но барон еще энергичнее воскликнул:

– В Берлин, в Берлин, или ты оглох, олух! Дукат на водку, скотина, дукат на водку, но поезжай как ветер, в галоп, каналья, в галоп, негодяй, и ты получишь дукат!..

Почтальон повернул карету и погнал лошадей в Берлин бешеным галопом...

Дело все в том, что когда в руки барона попал номер "Справочного листка для объявлений", он не обратил внимания на одну мелочь, именно на число. Между тем он прочел номер прошлого года, в который было что-то завернуто и случайно принесено в казино. Теперь же было как раз 24 июля, и годичный срок, назначенный объявлением для поездки в Грецию, уже истек, и наступило время для назначенного свидания в гостинице "Солнце" у госпожи Оберман.

Что же мог теперь еще сделать барон, как не вернуться как можно скорее в Берлин и не направиться в гостиницу "Солнце"? Он так и поступил.

СОН И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

– Как, однако, играет со мной судьба, – говорил барон, вытягиваясь на софе в четырнадцатом номере гостиницы "Солнце". – Я не попал в Патрас; Андрей Кондогури не указывал мне никакого пути. Конечным пунктом моего путешествия оказался Целендорф; направил меня сюда содержатель почтовой станции или, пожалуй, профессор, сыгравший роль рычага, приводящего в движение неведомые силы.

Вошел егерь и сообщил, что никакие иностранцы не приезжали в этот день в гостиницу. Это известие не поразило, впрочем, барона, хотя его грудь горела нетерпением открыть тайну. Он рассудил, что день продолжается до полуночи и что только, когда пробьет двенадцать часов, можно считать, что настало двадцать пятое июля; деловые люди считают даже следующее число лишь после того, как пробьет час, и это соображение успокоило барона.

Он решился спокойно выжидать в своей комнате. Хотя барон мог думать только о своей прекрасной тайне, о чудном образе, наполнявшем всю его душу; однако, он был немало обрадован, когда ровно в десять часов явился кельнер, накрыл маленький стол и принес дымящееся рагу. Барон нашел необходимым, в соответствии со своим внутренним настроением, выпить также немного эфирного напитка и приказал подать шампанского. Съев последний кусок жареной курицы, он воскликнул:

– Что значит земная потребность в тот миг, когда дух жаждет божественного!

С этими словами он сел, поджав под себя ноги, на софе, взял в руки гитару и начал петь новогреческие песни, слова которых он с трудом произносил. Песни эти с аккомпанементом, сочиненным самим бароном, звучали настолько скверно, что их можно было выдавать за нечто своеобразное и характерное; когда барон пел их своим знакомым барышням, они всегда слушали их с удивлением и даже не без некоторого страха. Вдохновения ради, барон, осушив одну бутылку шампанского, потребовал себе вторую. Тут ему стало казаться, что аккорды, которые он брал на гитаре, раздавались где-то вне инструмента и стали звучать полнее и гармоничнее в самом воздухе. К аккордам присоединился непонятным образом и голос, и барон решил, что это его дух, освобожденный от земных уз, изливался в небесной мелодии. Вскоре послышался таинственный шелест... С шумом отворилась дверь, и в нее вошла высокая стройная женщина, окутанная густым покрывалом...

– Это она, это она! – воскликнул барон вне себя от восторга, стал на колени и протянул ей голубой бумажник.

Женщина отбросила густые складки вуали, и Теодор, задрожав от восторга, едва мог вынести сияние ее неземной красоты. Прекрасная девушка взяла бумажник и внимательно проверила его содержимое. Затем она наклонилась к Теодору, который все еще стоял на коленях, подняла его и сказала сладкозвучным голосом:

– Да, это ты, мой Теодор! Наконец я нашла тебя.

– Да, это синьор Теодор. Ты его нашла! – подтвердил какой-то голос, и барон только теперь заметил маленькую странную фигурку, стоявшую за девушкой, одетую в красную мантию и с блестящей, как огонь, короной на голове. Слова карлика показались Теодору свинцовыми пулями, ударявшими в его мозг, и он, несколько испугавшись, отскочил назад.

– Не пугайся его, не пугайся, о благородный! – сказала девушка. – Это мой дядя, король Кандии; он никому не желает зла. Ты разве не слышишь милый, как поет дрозд? Ничего дурного не может случиться.

У барона от волнения захватило дух, и он с трудом мог выговорить:

– Так это правда, – сказал он, – что мне предсказывали мои сны, мои сладкие предчувствия? Так это ты – моя, лучшая и достойнейшая из женщин? Раскрой же мне великую тайну твоей и моей жизни!

– Только посвященным могу я раскрыть тайну, – ответила девушка, – и только священная клятва служит посвящением... Клянись же, что ты меня любишь!

Тут барон снова опустился на колени и сказал:

– Клянусь тебе священной луной, серебрящей поле Пафоса...

– Нет, не клянись, – перебила его девушка словами шекспировской Джульетты, – изменчивой луной, меняющей свой облик каждый месяц, чтоб не была изменчивой любовь! Но вспомни, милый Ромео, о священном месте, где из времен седой старины звучит страшный голос оракула, открывающий людям сокровенную их судьбу!.. Старший советник консистории не возбранит нам входа в этот храм... Другой обряд сделает тебя способным последовать за мной и прогнать короля Кандии, если ему вздумается быть грубым с тобой.

Тут девушка снова подняла с колен барона, достала из бумажника ножичек, обнажила левую руку барона и, прежде чем он успел опомниться, отворила ему жилу. Кровь брызнула из раны, и барон почувствовал приближение обморока... Тогда девушка повязала волшебную ленту вокруг руки барона и вокруг своей руки. Тотчас из бумажника распространился голубоватый дым, который наполнил комнату и, едва дошел до потолка, как исчез. Стены тоже раздались в стороны, пол провалился, и барон, связанный лентой вместе с девушкой, поплыл в безбрежном небесном пространстве.

– Стой, – вскричал король Кандии, цепляясь за руку барона, – этого я не потерплю; я тоже должен быть здесь!

Но барон оттолкнул его с силою прочь:

– Вы дерзкий самозванец, а не король; настолько-то я силен в географии, что знаю, что на Кандии нет никакого короля. Вы не помещены ни в одном государственном календаре, а если бы и были включены, то разве в качестве опечатки... Прочь, говорю я вам, убирайтесь вон из воздушного пространства!

Карлик начал самым неприятным образом ворчать; девушка повернула свою голову, он сжался и скользнул в бумажник, который девушка повесила на золотой цепочке на шее в виде амулета.

– О барон, – сказала она, – ты храбр, и у тебя нет недостатка в божественной грубости. Посмотри, к нам уже приближается отряд из Патоса...

В самом деле цветочный трон Армиды, поддерживаемый сотнями гениев, повис в вышине. Барон сел в него с девушкой, и он, шумя и свистя, полетел по воздуху.

– Боже! – вскричал барон в то время, как голова у него кружилась все сильнее и сильнее, – Боже, если бы я, по примеру моего друга графа, совершил хоть одну воздушную поездку с господином или госпожой Рейхардт, я бы мог считать себя опытным человеком и понимал бы что-нибудь в воздухоплавании, но теперь, что толку в том, что я сижу на троне рядом с небесным видением, когда голова у меня так кружится, что меня начинает тошнить.

В то же мгновение король Кандии выскользнул из бумажника и, подняв снова ужасный свист и храп, уцепился за ногу барона, так что последний свалился с трона и, вновь вскарабкавшись на него, едва мог держаться. Но фатальный кандийский король становился все тяжелее и тяжелее и наконец совсем стащил бедного барона... Цепь из роз, за которую он хотел удержаться, разорвалась, и с криком ужаса барон полетел вниз и... проснулся!..

Утреннее солнце ярко светило в окно. Барон едва мог прийти в себя; он протер глаза и почувствовал сильную боль в ногах и в спине.

– Где я? – вскричал он. – Что это за звуки?

Писк, ворчанье и ропот кандийского короля все еще продолжались. Наконец барон поднялся с пола, на котором он лежал рядом с софой, и тотчас открыл причину странных звуков. Возле него в кресле лежал итальянец и страшно храпел. На полу, у его ног, лежала гитара, выпавшая из его рук.

– Луиджи, Луиджи, проснитесь! – вскричал барон, расталкивая итальянца.

Но этот последний едва мог прийти в себя от сна после похмелья. Наконец после настоятельных расспросов он рассказал, что господин барон вчера вечером, очевидно, вследствие усталости от поездки, был, с позволения сказать, не в голосе, что случается даже с лучшими певцами, и потому пел несколько фальшиво. Потому он, Луиджи, позволил себе тихонько взять из рук господина барона гитару и спеть ему несколько хорошеньких итальянских канцонетт, под звуки которых господин барон, сидя в неудобной восточной позе с поджатыми под себя ногами, крепко заснул. Луиджи тоже, хотя он вовсе не пьяница, позволил себе допить шампанское, оставленное господином бароном, после чего Луиджи тоже погрузился в глубокий сон. Ночью Луиджи казалось, что он слышал какие-то сдержанные голоса, как будто кто-то хотел его растолкать. Он наполовину проснулся, и ему показалось, что в комнате были чужие господа, какая-то девушка говорила по-гречески; но как назло Луиджи не мог вполне открыть глаза и опять заснул, и спал до тех пор, пока господин барон не разбудил его вторично.

– Что же это, – вскричал барон, – был ли это сон или действительность? В самом деле я предпринимал с нею, жизнью моей души, поездку в Патос, откуда меня сбросила дьявольская сила, или нет? Да, мне кажется, я погибну среди этих тайн! Меня обнял какой-то ужасный сфинкс и хотел меня сбросить в бездонную пропасть!.. Или я...

Но вошедший в это время в сопровождении швейцара егерь прервал монолог барона. Оба они рассказали об удивительном событии, происшедшем этой ночью.

С ударом двенадцати часов (так рассказывали они) приехала прекрасная, тяжело нагруженная карета, из которой вышла высокая, закутанная в плащ дама, которая на ломаном немецком языке стала расспрашивать, не приезжал ли сюда сегодня иностранец. Швейцар, не знавший имени господина барона, мог сказать только, что действительно у них остановился молодой красивый господин, которого он принял, судя по одежде, за странствующего грека или армянина. Дама осталась этим очень довольна и как бы вне себя несколько раз воскликнула: "Eccolo... eccolo... eccolo...", что по-итальянски значило: "это он самый!" Приезжая дама стала настоятельно требовать, чтобы ее провели в комнату господина барона, причем уверяла, что прибывший господин был ее мужем, которого она уже год как искала. Так как швейцара взяло сомнение, следует ли исполнить ее желание, не спросясь никого, он разбудил егеря, и, когда последний назвал ему барона по имени и уверил его честным словом, что последний неженат, они решились пройти вместе с дамой в комнату барона, которая оставалась незапертой. За дамой по пятам следовало какое-то странное существо, они не могли понять, что именно, но так как оно было на двух ногах, то они решили, что это был карлик. Дама подошла к господину барону, заснувшему, сидя на софе, наклонилась к нему, осветила ему лицо, но затем тотчас отступила в испуге и голосом, пронизавшим их сердце, сказала несколько непонятных слов, на которые существо, следовавшее за нею, ядовито засмеялось. Тогда она отбросила свое покрывало, посмотрела на швейцара гневными глазами и сказала, но что именно, этого не позволяет ему повторить почтение перед господином бароном...

– Все равно, говорите, – сказал барон, – я хочу, я должен все знать!

– Если господин барон, – продолжал швейцар, – не разгневается, то вот что сказала приезжая дама: "Глупая птица, это вовсе не мой муж, это черный тиргартенский трусишка!.."

Они хотели разбудить господина Луиджи, храпевшего в кресле, чтобы он мог поговорить с дамой, но это не удалось. Тогда дама решила уехать, но в это мгновение она увидела голубой бумажник, лежавший на столе. Этот бумажник она быстро схватила, положила в руки господина барона и стала на колени перед софой. Было очень странно видеть, как при этом господин барон засмеялся во сне и передал бумажник даме, которая его тотчас спрятала себе на грудь. Затем она взяла на руки существо, следовавшее за ней, с невероятной быстротой спустилась по лестнице, села в карету и уехала... Швейцар прибавил к своему рассказу, что дама эта его страшно огорчила, назвав птицей, его, который уже тридцать лет с достоинством носит булаву и шпагу. Впрочем, он готов вынести от нее еще злейшую обиду, лишь бы ему удалось еще раз ее увидеть, так как такой красоты он не видел за всю свою жизнь.

Слова эти разрывали на части сердце барона. Не могло быть никакого сомнения, что приезжая дама была гречанкой, обладательницей голубого бумажника, и что маленький безобразный человек был магом, о котором шла речь на листке незнакомки... И этот самый важный момент своей жизни он проспал!.. Но самое горькое чувство вызвало в нем прозвище "черный тиргартенский трусишка", которое он не мог отнести ни к кому другому, как к себе, и которое уничтожало все лестное и приятное, что он вычитал о себе на листке. Наконец, самый способ, каким он лишился драгоценного обладания бумажником со всем его таинственным содержимым, казался ему слишком обидным.

– Несчастный – набросился он на егеря, – несчастный, она была тут и ты меня не разбудил! Она, мой кумир, моя жизнь, она, ради которой я хотел ехать в далекую Грецию!

Егерь с жалобной миной отвечал, что если дама и оказалась той самой, какую нужно было, то ему показалось, что господин барон был не тем самым, а потому и будить его не было надобности.

Ежедневные, ежечасные расспросы, сопровождаемые худо скрытой насмешкой, отчего барон так скоро вернулся из Греции, были невыносимы для него. Чувствуя, что если бы он сказал всю правду, то подвергся бы еще большим насмешкам, а потому барон ссылался на болезнь, и действительно – от огорчения и тоски он так захворал, что его врач нашел нужным прописать ему самые сильные минеральные ванны, назначаемые лишь для самых крепких натур. Барон отправился в Фрейенвальде!..

ВОЛШЕБНОЕ ДЕЙСТВИЕ МУЗЫКИ

Барон, собственно, собирался из Фрейенвальде навестить своего дядю в Мекленбурге; но когда минеральная вода оказала свое действие, он почувствовал неудержимое стремление в столицу и в последних числах сентября благополучно переселился в Берлин. Так как теперь он вернулся из путешествия, хотя и не из Патраса, а только из Фрейенвальде, он мог приехать с некоторой торжественностью и смело встретить ядовитые усмешки знакомых. Так как при этом барон интересно, глубокомысленно и даже учено умел говорить о путешествии в Грецию, которое он хотел предпринять, то при своей неизменной любезности он вскоре заставил смолкнуть все насмешки и опять стал кумиром барышень, каким был ранее.

Однажды, когда уже вечерело, барон шел в Тиргартен, как вдруг на Парижской площади, у самых Бранденбургских ворот, на глаза ему попалась пара, заставившая его окаменеть на месте. Маленький, кривоногий старый человек, одетый очень смешно в старомодный костюм, с большим букетом цветов на груди, с толстой высокой испанской палкой в руках вел одетую в чужестранный костюм закутанную в плащ даму высокого роста с горделивой осанкой. Но самой удивительной подробностью туалета старика была его коса, висевшая из-под маленькой шляпы до земли. Двое уличных мальчишек из приятной породы, занимающейся в Тиргартене подаванием углей avec du feu (для закуривания), старались наступить на косу старика, что, однако, было невозможно, так как она, извиваясь как угорь, ускользала от их преследований. Старик, по-видимому, не замечал этого.

Сердце задрожало в груди у барона; таинственные предчувствия проснулись в его душе; он готов был стать на колени среди пыльной Парижской площади, когда дама оглянулась на него, и точно молния, сверкающая из темных туч, на него посмотрели сквозь вуаль прекрасные, блестящие черные глаза...

Наконец барон собрался с духом и сообразил, что дерзость уличных мальчишек дает ему возможность познакомиться со стариком и его дамой. С шумом разогнал барон мальчишек, подошел к старику и сказал, вежливо сняв шляпу:

– Милостивый государь, вы не замечаете, что маленькие бестии, уличные мальчишки, занимаются тем, что хотят наступить на вашу чудную косу и тем испортить ее?

Старик посмотрел на барона в упор и совсем не вежливо расхохотался ему в лицо. К этому смеху присоединили свой хохот уличные мальчишки, подкрепленные товарищами, собравшимися за Бранденбургскими воротами. Барон, совсем смущенный, остановился и не знал, что ему делать.

Так как приключение это продолжалось слишком долго, то барон бросил несколько медных монет ученикам школы садоводства в Шпандау и затем беспрепятственно проследовал за заинтересовавшей его парой, которая, к великой его радости, вошла в кондитерскую Фукса.

Когда барон вошел туда, старик с дамой уже заняли места в уютном убранном виноградными листьями зеркальном кабинете. Барон сел в соседней комнате и поместился так, что мог видеть обоих в зеркале.

Старик с недовольным видом смотрел вниз, дама же с оживлением говорила ему что-то на ухо, но так тихо, что барон не мог разобрать ни одного слова. Наконец принесли все, что они заказали: мороженое, пирожное, ликер. Дама отшпилила косу, затем открыла ее, как футляр, и достала из нее салфетку, ножик и ложку. Салфетку она повязала старику вокруг шеи, как это делают детям, чтобы они не запачкались. Старик внезапно повеселел, дружелюбно посмотрел своими черными, как уголь, глазами на даму и стал жадно есть мороженое и пирожное. Тогда дама подняла свою вуаль, и, в самом деле, не нужно быть даже столь чувствительным, как барон, чтобы прельститься красотой иностранки. Впрочем, быть может, иные после первого впечатления нашли бы, что в лице и вообще во всей фигуре иностранки нет той прелести, которая свойственна строгой красоте, а очень строгие ценители сказали бы, что странный разрез глаз, как у Изиды, и несколько оригинальный лоб смотрят недостаточно приветливо; но довольно и того, что иностранка каждому должна была казаться волшебным явлением...

Барон мучился мыслью, как бы ему найти повод вступить в разговор с этой чужестранной парой...

– Что если бы, – подумал он наконец, – ты, волшебная сила музыки, снизошла мне на помощь и подействовала на чувства прекрасной незнакомки.

Задумано – сделано. Барон сел за прекрасный инструмент Кистинга, кстати стоявший в одной из комнат Фуксовой кондитерской, и начал импровизировать; игра его если никому другому, то все же ему самому казалась божественной и высокохудожественной. Во время одного из своих тихо шелестящих пианиссимо, он услышал шорох в кабинете, заглянул туда и увидел, что дама встала. Навстречу ей вскочила или, вернее, несколько раз подпрыгнула с того места, где она сидела коса старика, пока этот последний не стал гладить ее ладонью, громко крикнув:

– Куш, куш, Барбос!..

Несколько испугавшись удивительных выходок косы Барбоса, барон перешел в фортиссимо и затем к нежным мелодиям. Тут ему послышалось, что дама, привлеченная силой его звуков, подошла к нему тихими шагами и стала за его стулом... Барон стал играть самое нежное и певучее, что только мог припомнить из итальянских композиторов с фамилиями на -ини, -ани, -елли и -ихи... Он хотел кончить аккордом шумного восторга, когда услышал за собою глубокий вздох...