Текст книги "Победитель не получает ничего"

Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Очень благородно с твоей стороны, – сказал повар. – Но разве Джек Джонсон не нокаутировал его?

– Это было мошенничество, – сказала химическая. – Черномазый громила просто поймал его врасплох. Стив только что послал в нокдаун эту черную образину и не ожидал от ниггера ответного удара.

Окошко кассы открылось, и трое индейцев направились к нему.

– Стив сбил его с ног, – рассказывала химическая, – и повернулся, чтобы улыбнуться мне.

– Ты же сказала, что не была с ним на взморье, – напомнил кто-то.

– Я приехала только посмотреть этот бой. Стив повернулся, чтобы улыбнуться мне, а этот черный сукин сын выпрыгнул, как из преисподней, и ударил совершенно неожиданно. Стив мог справиться с сотней таких, как этот черный ублюдок.

– Он был великим боксером, – сказал лесоруб.

– Был! Бог тому свидетель, – сказала химическая. – И Бог свидетель, что теперь таких уже нет. Он сам был словно бог, точно. Такой белый и чистый, и красивый, и гладкий, и быстрый, как тигр или как молния.

– Я видел этот бой в кино, – сказал Том.

Мы все были очень растроганы ее рассказом. Алиса вся тряслась, я посмотрел на нее и увидел, что она плачет. Индейцы вышли на перрон.

– Он был для меня больше, чем любой муж, – сказала химическая. – Мы были мужем и женой перед Богом, и я до сих пор принадлежу ему, и всегда буду принадлежать, вся, до конца. Плевать мне на свое тело. Пусть кто хочет берет его. Но моя душа принадлежит Стиву Кетчелу. Боже милостивый, это был мужчина так мужчина.

Всем стало не по себе. Всем было грустно и неловко. А потом заговорила Алиса, которая не переставала трястись.

– Все ты бессовестно врешь, – сказала она низким голосом. – Никогда ты не спала со Стивом Кетчелом, и сама это прекрасно знаешь.

– Да как ты смеешь так говорить! – заносчиво сказала химическая.

– Говорю, потому что это правда, – отозвалась Алиса. – Я здесь единственная, кто знал Стива Кетчела, я приехала из Манселоны и знала его еще там, вот это правда, и ты знаешь, что это правда, разрази меня гром тут на месте, если это неправда.

– И меня разрази, – сказала химическая.

– Это правда, правда, правда, и ты это знаешь. Это не какие-то там твои россказни, я точно знаю, что он мне сказал.

– И что же такое он тебе сказал? – самодовольно спросила химическая.

Алиса так рыдала и тряслась, что едва могла говорить.

– Он сказал: «Мировая ты баба, Алиса». Вот что он сказал.

– Это вранье, – сказала химическая.

– Это правда, – сказала Алиса. – Именно так он и сказал.

– Вранье, – заносчиво повторила химическая.

– Нет, это правда, правда, правда, Иисусом и Богородицей клянусь – правда.

– Стив не мог так сказать. Он так не выражался, – задиристо сказала химическая.

– Это правда, – сказала Алиса своим приятным голосом. – И мне плевать, веришь ты или нет. – Она больше не плакала, теперь она была спокойна.

– Стив ни за что так бы не сказал, – заявила химическая.

– Он сказал это. – Алиса улыбнулась. – И я помню, когда он это сказал, и я действительно была тогда мировой бабой, точно как он сказал, да я и теперь получше тебя буду, старая ты пустая грелка.

– Не старайся, тебе меня не оскорбить, язвища гнойная, – сказала химическая. – Мои воспоминания всегда со мной.

– Нет, – очаровательно сладким голосом возразила Алиса, – нет у тебя никаких настоящих воспоминаний, кроме воспоминаний о том, как тебе трубы перевязывали и как ты первый раз заразилась «с» и «т»^[5]. Все остальное ты просто вычитала в газетах. А я – здорова, ты это знаешь, и мужчинам я нравлюсь, хоть я и толстая, это ты тоже знаешь, и я никогда не вру, и это ты тоже знаешь.

– Оставь в покое меня и мои воспоминания, – сказала химическая. – Мои правдивые и прекрасные воспоминания.

Алиса посмотрела на нее, потом на нас, мучительное выражение сошло с ее лица, она улыбнулась, и лицо ее стало таким милым, какого я и не видел-то, кажется, никогда. У нее было очень милое лицо и красивая гладкая кожа, и очаровательный голос, и сама она была по-настоящему милой и искренне дружелюбной. Но боже ж мой, какой она была толстой! Ее толщины хватило бы на трех женщин. Том увидел, как я смотрю на нее, и сказал:

– Ну, хватит, пошли.

– До свидания, – сказала Алиса. Голос у нее и впрямь был очаровательный.

– До свидания, – сказал я.

– Так в какую сторону вы направляетесь, ребята? – спросил повар.

– В другую, – ответил ему Том.

Перевод Ирины Дорониной

Счастливых праздников, джентльмены!

В те времена расстояния были совсем другими, пыль несло с холмов – теперь их сровняли с землей, – и Канзас-Сити больше всего походил на Константинополь. Быть может, вам не верится. Никому не верится, хоть это и правда. В тот вечер шел снег, и в витрине магазина автомобилей, светлея на фоне ранних сумерек, стояла гоночная машина, вся посеребренная, с надписью «Дансаржан» на капоте. По-моему, это значило не то серебряный танец, не то серебряный танцор, и хотя я точно не знал, что правильней, я шел по заснеженной улице, любуясь красотой машины и радуясь знанию иностранного языка. Шел я из салуна братьев Вульф, где на Рождество и в День благодарения бесплатно угощали жареной индейкой, к городской больнице, стоявшей на высоком холме, над дымами, домами и улицами города. В приемном покое больницы сидели два хирурга «Скорой помощи» – док Фишер у письменного стола и доктор Уилкокс – в кресле, у стенки.

Док Фишер был худощавый рыжеватый блондин, с тонкими губами, насмешливым взглядом и руками игрока. Доктор Уилкокс, низкорослый и чернявый, всегда носил при себе справочник «Спутник и друг молодого врача», где для каждой болезни были указаны симптомы и лечение. В справочнике был указатель, и по нему, отыскав симптомы, можно было поставить диагноз. Док Фишер предлагал в следующем издании добавить такой указатель, чтобы по способу лечения можно было бы угадать болезнь и симптомы. «Для освежения памяти», – говорил он.

Доктор Уилкокс стеснялся справочника, но обойтись без него не мог. Книжка была переплетена в мягкую кожу, легко умещалась в кармане пиджака, и купил он ее по совету одного из профессоров, который сказал:

– Врач вы никуда не годный, Уилкокс, и я приложил все усилия, чтобы вам не выдавали диплом. Но так как вы все же стали представителем сей ученой профессии, советую вам, для блага человечества, приобрести справочник «Спутник и друг молодого врача» и пользоваться им. Научитесь хотя бы этому.

Доктор Уилкокс ничего не ответил, но в тот же день приобрел книжку в кожаном переплете.

– Привет, Хорейс, – сказал док Фишер, когда я вошел в приемную, где пахло табаком, йодоформом, карболкой и перегретыми радиаторами.

– Джентльмены! – сказал я.

– Что нового в Риальто? – спросил док Фишер. Он любил несколько вычурные фразы. Мне это казалось верхом изысканности.

– Бесплатная индейка у Вульфа, – ответил я.

– И вы вкусили?

– Обильно.

– Много ли коллег присутствовало?

– Все, весь штат.

– Бурно веселились, как положено в сочельник?

– Не очень.

– Вот доктор Уилкокс тоже слегка вкусил, – сказал док Фишер.

Доктор Уилкокс поглядел на него, потом на меня.

– Выпьем? – спросил он.

– Нет, спасибо, – сказал я.

– Как хотите, – сказал доктор Уилкокс.

– Хорейс, – сказал док Фишер, – вы не возражаете, что я называю вас просто Хорейс?

– Нет.

– Славно, Хорейс, старина. А у нас тут был презанятный случай.

– Да уж, – сказал доктор Уилкокс.

– Помните мальчика, того, что приходил сюда вчера вечером?

– Это какого?

– Того, что избрал удел евнуха.

– Помню.

Я был тут, когда он пришел. Мальчику было лет шестнадцать. Он вошел без шапки, очень взволнованный и перепуганный, но решительный. Он был кудряв, хорошо сложен, с крупным выпуклым ртом.

– Тебе что, сынок? – спросил доктор Уилкокс.

– Хочу, чтоб меня кастрировали, – сказал мальчик.

– Зачем? – спросил док Фишер.

– Я и молился, и чего только не делал – не помогает…

– Чему не помогает?

– Изгнать гнусную похоть.

– Гнусную похоть?

– То, что со мной творится. И никак не остановить. Всю ночь молюсь – не помогает.

– А что с тобой делается? – спросил док Фишер.

Мальчик объяснил.

– Слушай, мальчик, – сказал док Фишер. – Ничего плохого в этом нет. Все так, как надо. Ничего тут плохого нет.

– Нет, это плохо, – сказал мальчик. – Это грех против целомудрия. Грех против Господа и Спасителя нашего.

– Нет, – сказал док Фишер. – Все это естественно, так и надо, потом ты поймешь, что в этом – счастье.

– Ах, ничего вы не понимаете, – сказал мальчик.

– Выслушай меня, – сказал док Фишер и стал ему объяснять всякие вещи.

– Нет, не буду я вас слушать. Вы меня не заставите.

– Да ты выслушай, прошу тебя, – сказал док Фишер.

– Дурак ты, и больше ничего, – сказал доктор Уилкокс.

– Значит, не сделаете?

– Чего это?

– Не кастрируете меня?

– Слушай, – сказал док Фишер. – Никто тебя кастрировать не станет. Ничего плохого в твоем теле нет. У тебя прекрасное тело, и перестань об этом думать. А если ты верующий, так помни, что то, на что ты жалуешься, вовсе не греховное состояние, а средство принятия таинства.

– Никак не могу остановиться, – сказал мальчик. – Всю ночь молюсь и днем молюсь. Нет, это грех, вечный грех против целомудрия.

– Да иди ты… – сказал доктор Уилкокс.

– Когда так со мной говорят, я не слушаю, – сказал мальчик с достоинством доктору Уилкоксу. – Я вас очень прошу, сделайте! – обратился он к доку Фишеру.

– Нет, – сказал док Фишер. – Нет, мальчик, я уже тебе сказал.

– Гоните вы его отсюда! – сказал доктор Уилкокс.

– Я сам уйду! – сказал мальчик. – Не троньте меня! Я сам уйду.

Это было вчера, часов в пять.

– Так что же случилось? – спросил я.

– А то, что нынче, в час ночи, к нам привезли этого мальчика, – сказал док Фишер, – искалечил себя бритвой…

– Кастрировался?

– Нет, – сказал док Фишер, – он не понимал, что такое кастрация.

– Помрет, наверно, – сказал доктор Уилкокс.

– Почему?

– Крови много потерял.

– Наш добрый врачеватель, доктор Уилкокс, мой коллега, был на посту, но не смог найти указания на такой случай в своем справочнике.

– Идите вы к черту с вашими разговорчиками, – сказал доктор Уилкокс.

– Но я же выражаю лишь самое дружественное сочувствие, доктор, – сказал док Фишер, глядя на свои руки, – руки, причинившие ему столько неприятностей из-за его постоянной готовности помочь и полного пренебрежения к федеральным законам. – Вот и Хорейс подтвердит, что мои слова полны самых дружественных чувств. Дело в том, что юноша произвел себе ампутацию, Хорейс.

– Ну и нечего ко мне цепляться, – сказал доктор Уилкокс, – я бы вас попросил ко мне не цепляться.

– Цепляться к вам, доктор? Да еще в такой день – в день Рождества Господа нашего и Спасителя?

– Нашего Спасителя? Вы ведь, кажется, еврей? – сказал доктор Уилкокс.

– Верно, верно. Да, верно. Вечно я об этом забываю. Как-то не придаешь значения. Благодарю вас за напоминание, вы очень добры. Правильно. Ваш Спаситель, без всякого сомнения – именно ваш Спаситель, – тут и весь путь к светлому Христову воскресению.

– Больно вы умный, – сказал доктор Уилкокс.

– Блестящий диагноз, доктор. Всегда я был больно умный. Во всяком случае, для тех краев. Никогда не умничайте, Хорейс. Правда, особых наклонностей к этому у вас нет, но проблески иногда замечаются. Но какой диагноз! И притом – без справочника!

– Катитесь к черту в зубы! – сказал доктор Уилкокс.

– Все во благовремении, доктор, все во благовремении. Если есть ад, то я, непременно, посещу его. Я даже как-то туда заглядывал. Мельком, конечно. Сразу отвернулся, тут же. А знаете, что сказал этот юноша, когда наш добрый доктор привез его сюда? Он сказал: «Я же просил вас – сделайте сами! Я вас так просил…»

– Да еще на Рождество! – сказал доктор Уилкокс.

– Вряд ли торжественность этого дня имеет тут особое значение, – сказал док Фишер.

– Может, для вас и не имеет, – сказал доктор Уилкокс.

– Слышите, Хорейс? Доктор обнаружил мое уязвимое место, так сказать, мою ахиллесову пяту, и сумел обратить это в свою пользу.

– Больно вы умный, – сказал доктор Уилкокс.

Перевод Риты Райт-Ковалевой

Перемены

– Ну, – сказал молодой человек. – Так как же?

– Нет, – сказала девушка. – Не могу.

– То есть не хочешь?

– Я не могу, – сказала девушка. – Не вкладывай другого смысла в мои слова.

– Смысл такой, что не хочешь.

– Что ж, – сказала девушка. – Пусть будет по-твоему.

– Это как раз не по-моему. А хотелось бы, чтобы было по-моему.

– До сих пор так и было, как тебе хотелось, – сказала девушка.

В этот ранний час в кафе, кроме бармена за стойкой, только эти двое сидели у столика в углу. Лето подходило к концу, и оба они были такие загорелые, что выглядели совсем не по-парижски. На девушке был твидовый костюм, ее гладкая кожа отливала темным золотом, белокурые волосы были коротко подстрижены и откинуты со лба, открывая его прекрасную линию. Молодой человек посмотрел на нее.

– Я ее убью, – сказал он.

– Не надо, прошу тебя, – сказала девушка. У нее были прелестные руки, и молодой человек перевел взгляд на них. Узкие, загорелые и очень красивые руки.

– Убью. Клянусь богом, убью.

– Легче от этого тебе не станет.

– Ничего умнее ты не могла выдумать? Не могла впутаться в какую-нибудь другую историю?

– Видимо, нет, – сказала девушка. – Что же ты по этому поводу думаешь делать?

– Я уже говорил тебе.

– Нет, правда?

– Не знаю, – сказал он. Она посмотрела на него и протянула ему руку.

– Бедный мой Фил, – сказала она. Он посмотрел на ее руки, но той, что она протянула, не коснулся.

– Спасибо, не надо, – сказал он.

– Просить прощения не стоит?

– Не стоит.

– Может, объяснить – почему?

– Нет, уволь.

– Я очень люблю тебя.

– Да, доказательства налицо.

– Как жаль, – сказала она, – что ты не понимаешь.

– Я понимаю. В том-то и беда. Я все понимаю.

– Да, ты понимаешь, – сказала она. – И от этого, конечно, тебе тяжелее.

– Еще бы, – сказал он, глядя на нее. – И все время буду понимать. И днем и по ночам. Особенно по ночам. Буду, буду понимать. На этот счет можешь не беспокоиться.

– Прости, – сказала она.

– Если б это был мужчина…

– Зачем ты так говоришь? Мужчины бы не было. Ты это знаешь. Ты не веришь мне?

– Вот интересно! – сказал он. – Верить! Очень интересно.

– Прости, – сказала она. – Я, кажется, одно это и твержу. Но если мы понимаем друг друга, стоит ли притворяться, будто понимания нет.

– Верно, – сказал он. – Действительно, не стоит.

– Если хочешь, я вернусь к тебе.

– Нет. Не хочу.

Несколько минут они молчали.

– Ты не веришь, что я люблю тебя? – спросила девушка.

– Перестанем молоть чепуху, – сказал молодой человек.

– Ты правда не веришь, что я тебя люблю?

– А ты бы доказала это на деле.

– Ты раньше был не такой. Ты никогда не требовал от меня доказательств. Это невежливо.

– Смешная ты девочка.

– А ты нет. Ты хороший, и у меня сердце разрывается, оттого что я тебя бросаю и ухожу.

– Да ведь ты иначе не можешь.

– Да, – сказала она. – Не могу, и ты это знаешь.

Он замолчал, и она посмотрела на него и опять протянула ему руку. Бармен стоял у дальнего конца стойки. Лицо у него было белое, и такая же белая была куртка. Он знал этих двоих и считал их красивой парой. Ему много пришлось перевидать, как такие вот молодые, красивые расходились, потом сходились в новые пары и не так уж долго сохраняли свою красоту. Сейчас он думал не о них, он думал о лошади. Через полчаса можно будет послать через дорогу и справиться, не выиграла ли его лошадка.

– Отпусти меня, почему ты не сжалишься надо мной? – спросила девушка.

– А что я, по-твоему, собираюсь сделать?

В кафе вошли двое и остановились у стойки.

– Слушаю, сэр, – сказал бармен, приняв заказ.

– И ты не можешь простить меня? Когда все знаешь? – спросила девушка.

– Нет.

– По-твоему, все, что между нами было, все, что мы с тобой испытали, не научило нас понимать?

– Порока мерзостную харю, – с горечью сказал молодой человек, – та-та-та-та когда узришь. Потом что-то там еще и та-та в объятия заключишь. – Всех слов он не помнил. – Я не силен в цитатах.

– Почему же порок? – сказала она. – Невежливо так говорить.

– Извращение, – сказал он.

– Джеймс, – обратился к бармену один из вошедших. – Ты прекрасно выглядишь.

– Вы сами прекрасно выглядите, – сказал бармен.

– Старина Джеймс, – сказал другой. – Ты толстеешь, Джеймс.

– Так меня разносит, – сказал бармен, – страшное дело!

– Не забудь подлить коньяка, Джеймс, – сказал первый.

– Что вы, сэр, – сказал бармен. – Можете не сомневаться.

Двое у стойки посмотрели на тех двоих за столиком, потом опять на бармена. В этом направлении смотреть было спокойнее.

– Я тебя все-таки прошу не говорить таких слов, – сказала девушка. – Такие слова ни к чему.

– Как же прикажешь это называть?

– А никак не надо. Не надо давать этому название.

– Так это называется.

– Нет, – сказала она. – Мы слеплены из разных кусочков. Ты это знал. И пользовался этим, сколько хотел.

– Этого можешь не повторять.

– Я хочу, чтобы тебе было понятнее.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Хорошо.

– Говоришь, хорошо, а думаешь, плохо. Да, я знаю. Это плохо. Но я вернусь к тебе. Я же сказала, что вернусь. Вот сейчас вернусь.

– Нет, не вернешься.

– Вернусь.

– Нет, не вернешься. Во всяком случае, не ко мне.

– Вот увидишь.

– Да, – сказал он. – В том-то и весь ужас. Очень может быть, что и вернешься.

– Конечно, вернусь.

– Тогда уходи.

– Правда? – Она не поверила ему, но голос у нее был радостный.

– Уходи. – Он сам не узнал своего голоса. Он смотрел на нее, на извилинку ее губ и на линию скул, на ее глаза и на то, как у нее были откинуты волосы со лба, и на кончик ее уха, и на шею.

– Нет, правда, можно? Какой ты милый, – сказала она. – Какой ты добрый.

– А когда вернешься, все мне подробно расскажешь. – Голос у него звучал странно. Он сам не узнал своего голоса. Она быстро взглянула на него. Что-то в нем устоялось.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? – серьезно проговорила она.

– Да, – серьезно проговорил он. – Сейчас уходи. Сию же минуту. – Голос у него был чужой и во рту пересохло. – Немедленно, – сказал он.

Она встала и быстро пошла к двери. Она не оглянулась. Он смотрел ей вслед. До того как он сказал «уходи», лицо у него было совсем другое. Он поднялся из-за столика, взял оба чека и подошел с ними к стойке.

– Меня будто подменили, Джеймс, – сказал он бармену. – Перед тобой уже не тот человек.

– Да, сэр? – сказал Джеймс.

– Порок, – сказал загорелый молодой человек, – очень странная вещь, Джеймс. – Он выглянул за дверь. Он увидел, как она идет по улице. Поймав свое отражение в стекле, он увидел, что его действительно будто подменили. Двое у стойки подвинулись, освобождая ему место.

– Что верно, то верно, сэр, – сказал Джеймс.

Те двое подвинулись еще немного, чтобы ему было удобнее. Молодой человек увидел себя в зеркале за стойкой.

– Я говорю, меня будто подменили, Джеймс, – сказал он. Глядя в зеркало, он убедился, что это так и есть.

– Вы прекрасно выглядите, сэр, – сказал Джеймс. – Наверно, хорошо провели лето.

Перевод Наталии Волжиной

Какими вы не будете

Наступление прокатилось через поле, было задержано пулеметным огнем с низкого участка дороги и из кучки фермерских домов, не встретило никакого сопротивления в городе и достигло берега реки. Проезжая по дороге на велосипеде, спешиваясь и толкая его перед собой, когда дорожное покрытие становилось слишком уж разбитым, Николас Адамс по положению тел видел, что здесь происходило.

Они лежали поодиночке или группами в высокой траве на само́м поле и вдоль дороги, с вывернутыми карманами, и мухи роились над ними, и вокруг каждого тела или группы тел валялись бумаги.

Посреди травы и неубранных хлебов, у дороги, там и сям было разбросано много всякой техники и амуниции: походная кухня – должно быть, она прибыла, когда дела шли хорошо, – множество ранцев из телячьей кожи, противотанковые ручные гранаты, каски, винтовки – иногда прикладом вверх, штыком в землю, видимо, в последний момент солдаты начали окапываться; ручные гранаты, каски, винтовки, шанцевые инструменты, ящики из-под боеприпасов, ракетницы с разбросанными вокруг патронами, санитарные сумки, противогазы, пустые сумки от противогазов, в гнезде из отстрелянных гильз – приземистый пулемет без казенника, на треноге, кожух водяного охлаждения пуст и свернут набок, снаряженные патронные ленты вываливаются из ящиков, весь пулеметный расчет в неестественных позах – рядом, на траве, и всё так же бумаги вокруг.

Повсюду валялись молитвенники, групповые фотографии – пулеметный расчет, выстроившийся в ряд, все румяные, веселые, как футбольная команда на фотографии для школьного ежегодника; теперь они лежали в траве, скорчившиеся и распухшие, – пропагандистские открытки с изображением солдата в австрийской форме, опрокидывающего женщину на кровать; рисунки были выполнены в импрессионистической манере, с привлекательными персонажами, и не имели ничего общего с реальной картиной изнасилования, когда женщине задирают юбку и натягивают подол на голову, чтобы заглушить крики, а иногда кто-то из товарищей еще и сидит у нее на голове. Таких стимулирующих открыток прямо накануне наступления, судя по всему, было выпущено множество. Теперь они лежали на земле вперемешку с непристойными фото-открытками, маленькими карточками деревенских девушек, сделанными деревенскими фотографами, иногда с детскими фотографиями и письмами, письмами, письмами. Вокруг погибших всегда и везде валяется много бумаг, и обломки этого наступления не составляли исключения.

Эти трупы были недавними, и никто ни о чем не позаботился, кроме как об их карманах. Ник заметил, что наших мертвых, или тех, о которых он все еще думал как о «наших мертвых», было на удивление мало. Мундиры у них тоже были расстегнуты и карманы вывернуты, и по положению их тел можно было понять, как именно и насколько искусно велось наступление. И распухли от жары все одинаково, независимо от национальной принадлежности.

Под конец город, очевидно, оборонялся лишь огнем с нижнего участка дороги, и мало у кого из австрийцев была возможность отступить – если у кого-то она вообще была. На улицах лежало всего трое убитых, и по тому, как именно лежали тела, было ясно, что застрелили их, когда они убегали. Дома были разрушены снарядами, улицы завалены грудами штукатурки, цемента, сломанными балками, разбитой черепицей, а в стенах зияло множество дыр, пожелтевших по краям от горчичного газа. Все это было усеяно шрапнелью и осколками снарядов. В городе не осталось ни единой живой души.

Нику Адамсу, с тех пор как он покинул Форначи, не встретился ни один человек, хотя, проезжая по густо заросшей деревьями местности, он догадался, что слева от дороги, под завесой тутовой листвы, спрятаны орудия, их присутствие выдавали волны горячего воздуха от раскаленного солнцем металла, поднимавшиеся над ними. Потом он пересек город из конца в конец, удивляясь тому, что тот совершенно пуст, и съехал в низину, через которую дорога вела к берегу реки. Сразу за городом начиналось открытое голое пространство, дорога здесь бежала под уклон, и он мог издали видеть внизу гладкую поверхность реки, плавный изгиб противоположного берега и покрытую выбеленным, спекшимся на солнце илом полосу прибрежной земли, где австрийцы прорыли окопы. С тех пор как он видел эти места последний раз, все здесь буйно разрослось и пышно зазеленело, и несмотря на то, что место стало историческим, оно ничуть не изменилось – все тот же низкий берег.

Батальон занимал позицию вдоль реки слева. По склону высокого берега тянулась цепочка окопов, кое-где в них виднелись люди. Ник заметил, где располагаются пулеметные гнезда и где установлены на своих станках сигнальные ракеты. Люди в окопах на склоне реки спали. Никто не спросил у него пароля. Ник Адамс прошел дальше, и только когда он вышел из-за поворота, огибавшего земляной вал, на него наставил пистолет юный младший лейтенант с давно не бритой щетиной на лице и очень красными глазами в обрамлении таких же воспаленных покрасневших век.

– Вы кто?

Ник представился.

– Чем можете подтвердить?

Ник протянул ему свою tessera^[6] с фотографией и печатью Третьей армии, удостоверявшую его личность. Офицер взял ее.

– Это я пока оставлю у себя.

– Ничего подобного, – сказал Ник. – Отдайте мое удостоверение и уберите свой пистолет. Вон туда, в кобуру.

– А откуда мне знать, кто вы такой?

– Вы видели мою tessera.

– А если tessera фальшивая? Дайте-ка ее сюда.

– Не валяйте дурака, – весело сказал Ник. – Проводите меня к командиру роты.

– Я должен отправить вас в штаб батальона.

– Ну ладно, – сказал Ник, – послушайте, вы знаете капитана Паравичини? Высокий такой, с маленькими усиками, который был до войны архитектором и говорит по-английски?

– А вы его знаете?

– Немного.

– Какой ротой он командует?

– Второй.

– Он командует батальоном.

– Отлично, – сказал Ник. Он был рад узнать, что Пара жив-здоров. – Тогда пошли в штаб батальона.

Когда Ник покидал пределы города, три шрапнельных снаряда разорвались справа высоко над разрушенными домами, и с тех пор обстрел не возобновлялся ни разу. Но у этого младшего офицера было такое выражение лица, какое бывает у человека в разгар артобстрела, – такое же напряженное. И голос звучал неестественно. Его пистолет нервировал Ника.

– Уберите его, – повторил он. – Между ними и вами – целая река.

– Если бы я считал, что вы шпион, я бы уже давно вас пристрелил, – сказал младший лейтенант.

– Ну ладно, – сказал Ник. – Пошли в штаб батальона. – Этот офицер очень его нервировал.

В блиндаже, служившем штабом батальона, занимавший майорскую должность капитан Паравичини, еще более худой и еще больше похожий на англичанина, чем прежде, встал из-за стола, когда Ник с порога взял под козырек.

– Привет, – сказал он. – Тебя не узнать. Что ты делаешь в этой форме?

– Меня в нее обрядили.

– Я очень рад тебя видеть, Николо.

– Взаимно. Вы хорошо выглядите. Как прошло представление?

– Мы провели наступление отлично. Правда. Отличное наступление. Я тебе покажу. Смотри.

Он продемонстрировал по карте, как развивалось наступление.

– Я ехал из Форначи, – сказал Ник. – И видел, как оно проходило. Действительно здорово.

– Исключительно. Совершенно исключительно. Ты прикомандирован к нашему полку?

– Нет. Мне предписано объехать позиции и продемонстрировать форму.

– Ну и задание.

– Предполагается, что, увидев одного американца в форме, люди поверят, что другие на подходе.

– А откуда им знать, что эта форма американская?

– Вы им сообщите.

– А-а! Ну да, понятно. Я отряжу капрала, который будет тебя сопровождать, и ты проедешь с ним по всей передовой.

– Как какой-нибудь политик-трепач, – сказал Ник.

– В штатском ты бы выглядел гораздо солидней. Штатская одежда придает солидности.

– Особенно если в шляпе, – сказал Ник.

– В велюровой, с вмятиной на тулье, – подхватил капитан.

– Вообще-то карманы у меня должны быть набиты сигаретами, почтовыми открытками и прочей чепухой, – сказал Ник. – А вещмешок – шоколадом. И все это я должен раздавать, сопровождая добрым словом и дружеским похлопыванием по спине. Но ни сигарет, ни открыток, ни шоколада у них не оказалось. Поэтому мне велели просто послоняться тут.

– Уверен, твое появление и без того окажет воодушевляющее воздействие на войска.

– Не надо, – сказал Ник. – Меня и так воротит от всего этого. В принципе я должен был бы привезти вам бутылку коньяка.

– В принципе, – сказал Пара и в первый раз улыбнулся, обнажив желтые зубы. – Какое милое выражение. Хочешь стаканчик граппы?

– Нет, благодарю, – сказал Ник.

– Она совсем без эфира.

– У меня тот вкус до сих пор на языке стоит.

Ник вдруг все отчетливо вспомнил.

– Знаешь, у меня даже мысли не было о том, что ты пьян, пока ты не разболтался на обратном пути в грузовике.

– Я надирался тогда перед каждой атакой, – сказал Ник.

– А я вот не могу, – сказал Пара. – Напился было перед первым боем, перед самым первым, но от этого у меня только случилось расстройство желудка, а потом страшно мучила жажда.

– Вам это не нужно.

– В бою ты гораздо храбрей меня.

– Нет, – сказал Ник. – Я себя знаю и предпочитаю надираться. И не стыжусь этого.

– Я никогда не видел тебя пьяным.

– Разве? – сказал Ник. – Никогда? Даже в ту ночь, когда мы ехали из Местре в Портогранде и я захотел спать и принял велосипед за одеяло и натянул его на себя до самого подбородка?

– То было не на передовой.

– Давайте не будем обо мне, – сказал Ник. – Этот предмет я знаю слишком хорошо, чтобы у меня было желание обсуждать его дальше.

– Ты можешь немного здесь задержаться, – сказал Паравичини. – Поспи, если хочешь. Там, снаружи, еще слишком жарко. А эту берлогу даже бомбы не пробили.

– Да, думаю, особой спешки нет.

– Ну, а если откровенно, как ты?

– Прекрасно. У меня абсолютно все в порядке.

– Нет, я серьезно.

– У меня все в порядке. Разве что спать без света пока не могу. Но и только.

– Я же говорил, что нужна трепанация. Я не врач, но это знаю точно.

– Ну, они решили, что лучше подождать, пока само пройдет, вот я с этим и живу. А что? По-вашему, я выгляжу чокнутым?

– Выглядишь ты превосходно.

– Чертовски неприятно, когда тебя официально признают психом, – сказал Ник. – Никто больше в тебя не верит.

– Я бы на твоем месте поспал, Николо, – сказал Паравичини. – Тут, конечно, не такой штабной блиндаж, какой был у нас раньше. Но мы ждем, что нас скоро отсюда переведут. Я бы не советовал тебе пока выходить на солнцепек – это неразумно. Ложись вон на ту койку.

– Прилягу, пожалуй, ненадолго.

Ник лег на койку. Он был очень расстроен своим состоянием, а еще больше тем, что оно было очевидно капитану Паравичини. Этот блиндаж был не таким большим, как тот, в котором взвод новобранцев 1899 года рождения, только что прибывших на фронт, бился в истерике во время артиллерийской подготовки перед атакой, и Пара приказал ему выводить их парами наружу, чтобы показать, что ничего с ними не случится; Ник и сам тогда подтянул до упора подбородочный ремень каски, чтобы губы не дрожали. И вот, зная, что они не смогут удержать позицию, когда возьмут ее, зная, что все это – чертова мясорубка, и все же: если он не перестанет скулить, сверни ему нос, чтобы ему было о чем другом подумать. Я бы пристрелил одного для устрашения, да теперь уже поздно. Их еще хуже развезет. Сверни ему нос. Начало перенесено на пять двадцать. У нас осталось всего четыре минуты. Сверни нос тому тупому мерзавцу и вытолкай его отсюда коленкой под зад. Думаешь, они сами поднимутся? А если нет, пристрели парочку и, кровь из носа, вытолкай остальных. Держись позади, сержант. Какой толк, если ты пойдешь впереди и обнаружишь, что за тобой никого нет? Гони их перед собой. Чертова мясорубка. Ладно. Все нормально. Потом, посмотрев на часы, уже спокойным тоном, тем самым веским спокойным тоном: «Савойя». На трезвую голову, не успев приложиться – а потом где уж было искать, если и себя было не найти после обвала, когда обрушилось полблиндажа, это-то и выгнало их наружу и погнало по склону, – тогда он единственный раз шел в атаку не надравшись. А когда они вернулись, оказалось, что сгорела станция teleferica^[7], и некоторых раненых удалось спустить вниз только через четыре дня, а некоторых и вовсе не удалось, но мы взбирались в гору и спускались вниз – мы всегда возвращались. И была там, как ни странно, Габи Делис^[8], вся в перьях; куколкой своею ты звал меня год назад тра-ля-ля-ля, ласкать меня днем и ночью ты был бесконечно рад тра-ля-ля-ля, в перьях и без перьев прекрасна великая Габи, и меня тоже зовут Харри Пилсер^[9], мы бывало выходили из такси, когда оно больше не могло ехать, потому что подъем становился слишком крутым, он каждую ночь видел этот крутой подъем во сне, а на вершине, как белый мыльный пузырь, вздувалась Сакре-Кер. Иногда его девушка была с ним, а иногда с кем-то другим, и он не мог этого понять, но это случалось в те ночи, когда река была гораздо шире и текла гораздо спокойней, чем должна была, а за Фоссальтой стоял невысокий дом, выкрашенный желтой краской и обсаженный со всех сторон ивами, и рядом была приземистая конюшня, и протекал канал, ведь он бывал там тысячу раз и никогда не видел всего этого, а теперь оно являлось ему каждую ночь так же отчетливо, как холм, только оно пугало его. Этот дом значил больше, чем что-либо другое, и снился ему каждую ночь. Именно это было ему нужно, но оно же и пугало его, особенно когда лодка тихо качалась на воде среди ив, а берега были не такими, как у этой реки, а еще более низкими, как в Портогранде, где они видели, как те переправлялись через затопленную низину, держа винтовки высоко над головами, пока не ушли вместе с ними под воду. Кто отдал такой приказ? Если бы, черт возьми, все так дьявольски не перепуталось, он бы во всем прекрасно разобрался. Вот почему он подмечал все в малейших подробностях и старался запечатлеть в памяти, чтобы знать, что и как, но иногда, безо всякой причины, все путалось, как вот сейчас, когда он, в дурацкой американской форме, лежит на койке в штабе батальона, которым командует Пара. Он сел и огляделся, все смотрели на него. Пара куда-то вышел. Он снова лег.