Текст книги "Стена памяти (сборник)"

Автор книги: Энтони Дорр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Альма

Альма сидит в желтом кресле в общей обеденной зале. Остатки ее серебряных волос коротко подстрижены и торчат клочковатым ежиком. Одета во все чужое: предметы одежды в этом заведении, похоже, беспорядочно гуляют по рукам. Бросив взгляд налево, в окно, она может видеть лишь какую-то бетонную стену, верхнюю половину флагштока и небо, заключенное в неправильный многоугольник.

В воздухе запах вареной капусты. Под потолком тихо жужжат лампы дневного света. Поблизости две женщины пытаются играть в джин-рами, но все время роняют карты. Где-то в другом конце здания, быть может в подвале, то ли кто-то воет, то ли еще что. Или это просто отопление шумит, из приточного воздуховода с гудением вырывается горячий воздух?

Чу! – мимо Альмы пролетает тень памяти: вот что-то вроде было, и опять нет ничего. Стоящий на почетном месте телевизор показывает человека с микрофоном, вращающееся колесо рулетки, аплодирующих зрителей.

В дверь входит грузная женщина в белых джинсах, сверху на ней тоже что-то белое и голое, словно купальник. В дверях она для Альмы почти невидима: ее темной кожи против света старушка не видит вовсе, ей кажется, что к ней идет оживший белый-белый комплект одежды – штаны и майка, да сверху еще отдельно белки глаз. Женщина идет прямо к Альме и принимается что-то выкладывать из коробок на длинный стол.

Стоящая позади Альмы служительница в цветастом халате хлопает в ладоши.

– Время заняться творчеством, все слышали? – объявляет она. – Кто хочет поработать с мисс Стайгерс, подходите.

Несколько человек устремляются к столу, одна старушка идет, толкая перед собой ходунки на колесиках. Женщина в белом расставляет стаканчики, мисочки, краски. Открывает большой пластиковый пищевой контейнер. Устремляет взгляд на Альму.

– Привет, милочка! – говорит она.

Альма медленно отворачивается. И молчит. Никакой реакции. Через несколько минут кто-то неподалеку уже смеется, кто-то растопыривает перепачканные гипсом ладошки. Женщина в белом, что-то напевая себе под нос, переходит от одного к другому, помогая подопечным с их затеями. Стоит общий гомон, но ее голос легко его перекрывает.

Напряженная и скукоженная, Альма сидит в своем кресле. На ней красный свитер с оленем. Что за свитер?.. Откуда взялся?.. Ее руки, сомкнутые на коленях, холодны и, на ее же взгляд, похожи на лапы с когтями. Словно и они тоже… – а то, может, и впрямь? – может, и они когда-то принадлежали какому-то другому существу?

Женщина поет красивую протяжную песню на языке коса. А в Грин-Пойнте (он далеко, на другом конце города) в клинике памяти есть кладовка, где лежит, собирая пыль, тысяча картриджей с памятью Альмы. Тогда как здесь, у нее в прикроватной тумбочке, среди берушей, склянок с витаминами и скомканных бумажных салфеток валяется лишь один – тот картридж, что принес ей Феко, зайдя навестить. Картридж 4510. Но Альма уже не помнит ни что на нем записано, ни чей он, ни что это вообще такое.

Когда песня кончается, сидящий за столом старик в синем свитере разражается аплодисментами, хлопает в ладоши перепачканными гипсом руками. Кусочек неба, видимый в окошко Альме, теплеет, окрашивается багрянцем. По нему пролетает реактивный лайнер, оставив след и в какой-то миг пустив Альме в окно единственного золотистого зайчика.

Когда Альма отрывает наконец взгляд от окна, женщина в белом стоит рядом с ней.

– Ладно вам дуться, милочка, – говорит она все тем же напевным тоном. Ее голос теплый и как будто масляный. – Ну давайте попробуем. Вам понравится.

Женщина ставит перед Альмой жестяную кулинарную форму. Альма замечает газету, проложенную между формой и скатертью, замечает в пластиковых мисках у соседей по столу уже раскрашенные шелковые цветы, маленькие деревянные сердечки, снеговиков… Певунья наливает из контейнера в Альмину формочку белый и текучий гипс, остатки выскребает плоской палочкой от мороженого.

Что ж, гипс на вид привлекателен, он манит, он похож на сметану. Одна из обитательниц заведения всю свою порцию гипса размазывает по скатерти. У другой его комки твердеют в волосах. Женщина в белом заводит очередную песню. А может быть, она повторяет ту же песню сызнова, насчет этого у Альмы уверенности нет.

– Ndikunqwenelela amandla noxolo / Kuzo inzingo zalomhlaba, – поет она. – Amandla noxolo, uxolo kuwe[3]3
  Желаю вам стойкости и мира с самими собой. Как ни трудна бывает жизнь в этом мире, желаю вам стойкости и мира с самими собой (коса).


[Закрыть]{41}41
  Желаю вам стойкости и мира с самими собой. Как ни трудна бывает жизнь в этом мире, желаю вам стойкости и мира с самими собой (коса). – Из композиции, записанной ансамблем FELEMA в 1998 г. на музыкальном факультете университета КваЗулу-Наталь в Дурбане, ЮАР. Автор текста – вокалистка ансамбля Лизо Кони.


[Закрыть].

Альма подымает левую руку. Гипс все еще податлив, ждет.

– Ну ладно, – шепчет она. – Ну хорошо.

При этом думает: ведь был у меня кто-то… кто-то ведь был. Но бросил меня, оставил здесь одну на произвол судьбы.

– Kuzo inzingo zalomhlaba. Amandla noxolo, uxolo kuwe, – поет женщина.

Подумав, Альма погружает руку в гипс.

Плодитесь и размножайтесь

Имоджина маленькая, беленькая. Волосы как сахарная вата, бледный лобик, меловые ручки. Снежная Королева. Молочная Принцесса. На левом бицепсе татуировка – черная паутина. Имоджина – менеджер по распределению ресурсов в компании «Сайклопс инджиниринг» (город Ларами, штат Вайоминг).

Герб среднего роста и сложения, лысый и не особенно амбициозный. Обнажающиеся в улыбке, его зубы похожи на впопыхах собранную мозаику. Еще у него бросаются в глаза вены на предплечьях – все руки ими оплетены, как корнями какого-то растения. Он ведет у выпускников Вайомингского университета курс молекулярной филогенетики{42}42
  Молекулярная филогенетика – способ установления родственных связей между живыми организмами на основании изучения структуры полимерных макромолекул – ДНК, РНК и белков. Результатом молекулярно-филогенетического анализа является построение филогенетического древа живых организмов. Близкое родство между живыми организмами обычно сопровождается большой степенью сходства в строении тех или иных макромолекул, а молекулы не родственных организмов между собой различаются.


[Закрыть]. Они с Имоджиной живут в пятнадцати милях от города в одноэтажном кирпично-деревянном доме с участком в пять акров,{43}43
  Они с Имоджиной живут… в одноэтажном кирпично-деревянном доме с участком в пять акров… – 1 акр – это 40,5 сотки. То есть участок у них 2 гектара (100 × 200 м).


[Закрыть] заросшим преимущественно шалфеем и кострецом. Зато у них свой кусок сухого русла с несколькими тополями, кладбище брошенных шин (Герб все собирается произвести там расчистку) и целая стая перепелок, которые иногда ранним утром принимаются опрометью перебегать подъездную дорожку. У Имоджины двадцать две птичьи кормушки – и на столбах, и из-под крыши свисают, и плоские, и сферические, и сделанные из банок из-под кофе, и в виде маленьких швейцарских шале, – так что каждый вечер, придя с работы, она ходит от одной к другой со стремянкой и ведерком семенной смеси, подсыпает, чтобы были полные.

В сентябре 2002-го Имоджина глотает последнюю противозачаточную таблетку, и они с Гербом выходят вместе на подъездную дорожку, чтобы обухом топора вдрызг раздолбать там пустую баночку из-под пилюль. Герба это возбуждает: связки у Имоджины на шее напрягаются – хрясь! – и осколки пластика разлетаются по гравию. Последнее время он постоянно думает о детях, представляет себе, как приходит домой с занятий, а там его встречает потомство, да в таком количестве, что аж мебели не видать.

На протяжении следующих тридцати суток Герб и Имоджина занимаются сексом шесть раз, делая это по утрам. После секса Имоджина каждый раз вздымает таз чуть ли не к потолку, закрывает глаза и пытается вообразить то, что описал ей Герб: как неисчислимые полчища сперматозоидов вливаются в шейку матки, все там заполняют и проникают в фаллопиевы трубы. После чего их с Гербом хромосомы сцепляются друг с дружкой; в своем воображении она при этом даже как бы слышит еле уловимый щелчок – будто сомкнулись два зубчика застежки-молнии.

Потом в окнах появляется солнце, и Герб ставит подогреваться хлеб для тостов. А оплодотворенная яйцеклетка, похожая на крошечный вопросительный знак, с этого момента начинает свое развитие в утробе.

И ничего. Первый месяц, первые месячные. Второй месяц, вторые. Так проходит четыре месяца, и в канун Нового года, под завывание ветра, заметающего крыльцо мокрым снегом, Герб даже чуток всплакнул.

– Просто я еще вывожу из организма контрацептивы, – говорит Имоджина. – Это такая дрянь, за сутки от них не избавишься.

Наступает 2003-й. Имоджина начинает всюду замечать беременных. Они вылезают из микроавтобусов у магазина «Лоуф-н-джаг»{44}44
  «Лоуф-н-джаг» (Loaf ‘N Jug) – сеть продовольственных магазинов некоего Крогера из Колорадо.


[Закрыть], сидят на корточках в проходах «Уолмарта»{45}45
  «Уолмарт» – еще одна сеть вроде «О’кея» или «Ашана».


[Закрыть], на просвет разглядывая младенческие ползунки. Вот беременная ремонтница чинит их офисный ксерокс; вот беременная клиентка в актовом зале проливает апельсиновый сок. Ну что за изъян такой в Имоджине, которого нет в этих женщинах?

Из интернета она узнает: чтобы наступила беременность, паре в среднем требуется около года. Ну ладно. Нет проблем. У них с Гербом еще куча времени. В конце концов, ей только тридцать три. В марте тридцать четыре.

По наущению Герба Имоджина, проснувшись, теперь каждое утро сует в рот градусник. А муж на листе миллиметровки строит график температур. Нам надо, объясняет он, определить момент, когда будет пик овуляции. И каждый раз, позанимавшись с нею сексом, он рисует на этом графике крестик.

Еще три месяца, еще три месячных. Еще четыре месяца – то же самое. На периоды пиковых температур Имоджины Герб нападает с целыми отрядами крестиков. Она лежит на кровати, вытянув пальцы ног к потолку, а Герб на ней возится, трудится и, хрюкнув, выпускает очередную стаю сперматозоидов.

И ничего. У Имоджины опять спазмы, кровь, и она шепчет в телефонную трубку:

– Опять, опять… Я просто чертовы швейцарские часы!

В университете начинаются каникулы. Возвращаются дрозды Брюера{46}46
  Дрозд Брюера – средних размеров дрозд Нового Света. Самец черный, самка серая. Назван в честь орнитолога Томаса Мэйо Брюера (1814–1880).


[Закрыть]. Возвращаются жаворонковые овсянки{47}47
  Жаворонковые овсянки – что-то вроде большого американского перелетного воробья.


[Закрыть]. Имоджина, как заведенная, ходит и ходит по двору со стремянкой, сыплет в кормушки семена. А ведь не так давно, думает она, меня бы за это публично побили камнями. Герб со мной развелся бы. Мы бы лишились урожая. Шаманы насовали бы мне в половые пути чеснока.

В августе секретарша кафедры биологии Сондра Джуттен рожает девочку. Герб и Имоджина навещают ее в больнице, дарят гвоздики. Младенец весь сморщенный, косоглазый и невыразимо сладкий. Головенка в чепчике. Тоже сморщенная и продолговатая.

– Ой, мы так за тебя рады, Сондра! – говорит Герб.

И он действительно рад, он возбужден, Имоджина это видит: он прямо чуть не прыгает на месте, рот до ушей, задает Сондре какие-то вопросы про пуповину.

Имоджина, стоя в дверях палаты, спрашивает себя, неужто у нее не хватит великодушия, чтобы тоже порадоваться за Сондру. Мимо нее протискиваются медсестры. На линолеуме около больничной койки видны засохшие капли крови; они похожи на бурые маленькие диски для пилы. Сестра распеленывает младенца, животик девочки вздымается и опадает, под кожей проступают тонюсенькие ребрышки; все ее маленькое тельце кажется Имоджине квинтэссенцией десятков поколений – Сондриной матери, бабушки, бабушки ее бабушки и так далее, – будто целую родословную скрутили в жгут, подожгли и, пылающую, вложили, чтобы грела голубые разветвления вен, пульсирующих под кожей.

Ну почему она – это не я? – думает Имоджина.

Вайоминг поворачивается к Солнцу боком. До свидания, каролинские утки. До свидания, домо́вые крапивники{48}48
  Домовый крапивник – маленькая певчая птица из семейства вьюрков.


[Закрыть]. Счастливого пути, маленькая желтая древесница{49}49
  Желтая древесница – американская певчая птичка с желтым оперением, вроде пеночки.


[Закрыть], – надо же, села вчера на заоконную кормушку и, прежде чем взяться за еду, глянула на Имоджину и подмигнула! Брошенные шины вмерзают в землю. А птицы разлетаются по своим суровым маршрутам миграции.

– А вы-то что же? – спрашивает брат Герба. (Это уже в Миннесоте, на праздновании Дня благодарения. Мать Герба наклоняет голову, вдруг заинтересовавшись. Племянники Герба стучат вилками и ножами по столу, как барабанщики.) – Вы вообще думаете когда-нибудь детьми обзаводиться?

Герб бросает взгляд на Имоджину:

– Конечно. Но ведь это ж… такое дело…

Во рту у Имоджины кусок тыквенного пирога превращается в цемент.

– Ну, вы уж не тяните слишком долго, – говорит жена брата Герба. – Вы ведь не хотите на выпускной концерт своего чада ехать в инвалидном кресле?

А вот другие такие же моменты. Двухлетний племянник Герба без приглашения залезает Имоджине на колени и вручает ей книжку-раскладушку «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай».

– Вот тако-ой ширины! – говорит он, переворачивая страницы. – Вот тако-ой вышины!

Он извивается и ерзает, прижимаясь всем телом; от его волос пахнет глубоким холодным озером в летний день.

На следующий день в аэропорту Герб дергает Имоджину за рукав и показывает ей туда, где газетные автоматы. Оказывается, у автоматов стоит женщина с беловолосыми двойняшками в комбинезончиках. Двойняшки – лет, наверное, трех – подпрыгивают на носочках и поют про паучка, которого вымыло из водосточной трубы. Допев, смеются, хлопают в ладоши и принимаются бегать вокруг матери кругами.

Когда Имоджине был двадцать один год, ее родители одновременно погибли: на шоссе номер 506 их «бьюик-лесейбр» занесло, и в миле от дома они улетели в канаву. На дорожном полотне не было ни льда, ни встречного транспорта, а «бьюик» ее отца был совершенно исправен. В полиции это назвали несчастным случаем. Две недели Имоджина и Герб, держа перед собой на блюдечках вафельки-«трисквиты», выстаивали в самых разных, но всегда перегретых и чересчур забитых барахлом гостиных, а потом Имоджина закончила колледж и мигом улетела в Марокко.

Три года она прожила в Рабате{50}50
  Рабат – столица Королевства Марокко.


[Закрыть] в однокомнатной квартирке без холодильника и с одним окном. Там нельзя было носить ни шорты, ни короткие юбки и нельзя было выйти из дома с мокрыми волосами. Иногда она целыми днями торчала у себя на кухне, читая детективные романы. Ее письма того времени были длинными, по нескольку страниц, и Герб снова и снова их перечитывал, положив на торпедо своего джипа.

…А голуби тут водятся двух пород. Одни такие толстенькие, называются «голубь каменный» – это те, что водятся и у нас. Вечерами они сидят на карнизах и воркуют. Но есть еще и другие голуби – с беленькими полосочками на шейках. Это крупные птицы, они собираются в огромные стаи и принимаются кружить над домами, – получаются этакие темные посверкивающие колеса, которые вращаются, как мобайлы, сделанные из металла. Иногда по утрам на них пикируют вороны, и тогда голуби пронзительно кричат, а мне с кровати кажется, что это плачут и просят помощи какие-то летающие младенцы.

О родителях она никогда вслух не упоминала. Однажды написала: Ремнями безопасности здесь никто не пользуется. А в другой раз: Надеюсь, ты у себя в джипе всегда возишь сзади мешки с солью{51}51
  Надеюсь, ты у себя в джипе всегда возишь сзади мешки с солью. – Судя по всему, некоторые американцы искренне веруют, что балласт весом 150–200 кг в виде мешков с песком или солью, уложенных над ведущими колесами, помогает от заноса на зимней дороге. Некоторый резон в этом есть: сила трения пропорциональна давлению шины на дорогу, но балласт также увеличивает тормозной путь и расход бензина, да и помогает мало, потому что мало увеличивает давление (как-никак, машина весит 2 тонны). Более того, если сцепление колес с дорогой все-таки пропало, груз сзади как раз усиливает тенденцию к заносу и развороту. Опять-таки, мешки надо надежно крепить, иначе при резком торможении они могут что-нибудь в машине сломать. А почему лучше возить именно соль, а не свинец, например, этого водители из США не объясняют. Видимо, у них расчет на какие-то волшебные, сверхъестественные свойства соли. Или чтоб было чем в крайнем случае размораживать перед собой наледи на дорогах. Посыпал, подождал, пока растает, потом проехал.


[Закрыть]. Это было сразу после того, как она уехала. Потом она там понемногу прибилась к Корпусу мира{52}52
  Корпус мира – американская правительственная добровольческая организация, созданная по инициативе Джона Кеннеди (1961) и с одобрения Конгресса США под эгидой Госдепартамента в целях формирования положительного имиджа США в развивающихся странах. В задачи Корпуса мира входит оказание помощи населению развивающихся стран в получении элементарных технических знаний и трудовых навыков. В 1981 г. Корпус мира вышел из-под опеки правительственных органов и был преобразован в независимое агентство. Естественно, Корпус мира продолжает поддерживать тесные связи с Госдепартаментом. Стажерам и волонтерам, послужившим некоторое время в Корпусе мира, затем на родине оказываются значительные преференции при приеме на учебу и работу. Это кадровый резерв.


[Закрыть] и стала работать со слепыми женщинами.

В те годы Герб не раз останавливался у туристического агентства «Дестинейшнз тревел», что в самом центре Ларами, и подолгу смотрел, как вертится у них в витрине полутораметровый пластиковый земной шар, но купить авиабилет так себя и не заставил. Встречаться они начали всего за четыре месяца до гибели ее родителей. А туда, в Африку, она его ни разу не приглашала.

Он слал ей вежливые светские ответы: про поездку автостопом на озеро, про новый сорт зерновых хлопьев, который ему понравился… С любовью, Герб, решительно завершал он эти письма, но чувствовал себя при этом как-то глуповато. Его беспокоило, не слишком ли эти его письма длинные. А также не слишком ли они короткие.

В 2004-м, после шестнадцати месяцев бесплодных попыток забеременеть, Имоджина обращается к гинекологу. Тот составляет план диагностических мероприятий. Надо провериться у эндокринолога. Уролога. Сделать кучу анализов.

– Во всяком случае, – говорит он, – отчаиваться пока не время.

– Отчаиваться не время, – говорит Имоджина Гербу.

– А я и не отчаиваюсь, – пожимает плечами тот.

Сделали анализ на СПИД. Анализ на гепатит. Через два дня Герб мастурбирует в двухсотграммовый специальный стаканчик и едет с ним к урологу в Шайенн{53}53
  Шайенн – столица и крупнейший город штата Вайоминг (60 тыс. жителей).


[Закрыть] – это шестьдесят шесть миль на восток по шоссе «Интерстейт-80». Стаканчик едет в красивом маленьком рождественском пакетике (на корпоративах в таких раздают подарки), потому что бурые бумажные пакеты у них с Имоджиной кончились. Пакетик с изображенным на нем улыбающимся Санта-Клаусом стоит на пассажирском сиденье рядом с водителем. Образчик спермы едва покрывает донышко стакана. Мучит мысль: неужто есть мужчины, способные разом накончать такой стакан доверху?

В тот же вечер Имоджина уходит с работы рано: сегодня ей надуют живот углекислым газом. Потом через шейку матки в фаллопиевы трубы введут контрастное вещество. Таким манером подготовленную, ее везут в рентгеновский кабинет, где пахнущая арахисовым маслом медсестра с сережками в виде мультяшной собачки Снупи прикрывает Имоджине грудь свинцовым фартуком и просит ее сохранять полную неподвижность.{54}54
  …сегодня ей надуют живот углекислым газом. Потом через шейку матки в фаллопиевы трубы введут контрастное вещество. Таким манером подготовленную, ее везут в рентгеновский кабинет, где… медсестра… прикрывает Имоджине грудь свинцовым фартуком и просит ее сохранять полную неподвижность. – При всех лапароскопических исследованиях в гинекологии, чтобы внутренние органы было виднее, брюшную полость пациентки надувают углекислым газом. Все такого рода исследования всегда проводятся под общим наркозом, потому что введение газа в брюшную полость затрудняет дыхание и делает обязательным применение искусственной вентиляции легких.


[Закрыть] Медсестра уходит; Имоджина слышит, как оживает рентгеновский аппарат: с тихим жужжаньем в нем начинают бегать электроны. Она закрывает глаза, старается не шевелиться. Все это время ее, видимо, пронизывают лучи.

Шесть дней спустя звонит телефон. Врачи обмозговали ситуацию. Двухфакторное бесплодие. В общем и целом, Имоджина удостаивается трех слов: синдром поликистозных яичников{55}55
  …синдром поликистозных яичников. – Этот диагноз ставится, если присутствуют одновременно любые два из трех следующих признаков: 1) симптомы избыточной активности или избыточной секреции андрогенов (мужских половых гормонов); 2) олигоовуляция или ановуляция; 3) поликистозные яичники при УЗИ органов брюшной полости.


[Закрыть]. Герб – двух: серьезный дефицит. Подвижности, концентрации, чего-то еще. Оказывается, только три процента объема его спермы жизнеспособно.

У Герба буквально вытягивается лицо. Он ставит полусъеденный ломтик дыни на стол, уходит в туалет и там запирается. Имоджина ловит себя на том, что неотрывно смотрит в пространство между столом и холодильником. Обнаруживает там пыль и один малюсенький овсяный бублик «чирио». Из туалета доносится стон. Потом там спускают воду. Одной рукой Имоджина тихонько щупает живот.

Все утро она сидит за компьютером, утопая в воспоминаниях. Автобус лезет вверх, каждый новый слой воздуха все холоднее; горы бурые, как картон, небо фосфоресцирует. Вот чей-то двор. Там в мусоре роются газели. На деревенских крышах спят овчарки.

– Ни родителей, ни мужа, ни детей, – как-то раз поведала ей одна слепая старуха. Ее взгляд втягивал в себя, как вакуум; Имоджина не знала, куда смотреть. – Я сама себе и род, и племя.

Экран компьютера перед ней расплывается. Она кладет голову лбом на стол.

– Что ты бесишься? Имоджина, ты на меня, что ли, злишься?

Герб ничего не может с собой поделать: он почти воочию видит, как это вновь и вновь в ней начинается – туманный вихрь, будто перед его лицом крутятся лопасти вентилятора.

– Ни на кого я не злюсь, – говорит она.

Она приходит к выводу, что их неудачи были с самого начала неизбежны. Предначертаны. Генетически предопределены. Вся эта их неприспособленность, робость, их непохожесть на других. Она всегда робела, всегда жила далеко от города, всегда много читала, а когда одноклассники приглашали на танцы, всегда отвечала «нет». Имоджина Снежная Королева. Имоджина мечта онаниста. Слишком миниатюрная, слишком бледненькая, слишком хорошенькая. Слишком ранимая.

– Все прекрасно, – объявляет она Гербу за обедом, во время передачи «Своя игра».

Куда уж прекрасней: десять лет старались не залететь, а теперь оказывается, это и без того было невозможно.

У Герба собственная теория: это все шины во дворе. Целое кладбище, семнадцать металлов, шестнадцать видов углеводородов, все это просачивается в колодец, льется из душа, попадает в макароны, и теперь яды пропитали их изнутри.

Опять анализы. Имоджину подвергают лапароскопии, в ходе которой врач десять раз протыкает ее яичники электрохирургической иглой. Герб мастурбирует в другой стаканчик, опять предпринимает полуторачасовую поездку в Шайенн, спускает штаны перед другим урологом.

Опять ждут шесть дней. Опять телефонный звонок. Диагноз подтверждается. Имоджина разглядывает себя в зеркале в ванной. Подумывает, не уйти ли с работы. Подумывает о том, чтобы заняться готовкой марокканских блюд, тунисских блюд; как хорошо: с ребенком на перевязи у груди колдовать над булькающей на плите кастрюлей. Еще можно завести кур. Вместо этого она садится на глюкофаж и неделю страдает поносом{56}56
  …она садится на глюкофаж и неделю страдает поносом. – Глюкофаж используется для лечения неинсулинозависимых диабетиков. Характерен длинным и страшноватым перечнем побочных эффектов, в числе которых диарея – самое невинное, что может постигнуть.


[Закрыть].

Это еще не настоящее страдание, уговаривает себя она. А всего лишь ломка программы ожидаемого будущего. Некоторый шок от понимания того, что линии рода не обязательно бесконечны, а запросто могут случайным образом прерываться. Что на каждой генеалогической схеме всегда есть кто-то последний – последний лист на фамильном древе, последний камень семейного строения. Как же она раньше-то этого не понимала?

Вернувшись с занятий, Герб выходит за дом на обширный луг и работает с шинами. Местами они залегают так глубоко, так много в них набилось земли и снега, что, когда одну удается выдрать (иногда по кускам), внизу под ней неизбежно обнаруживается другая. Подчас доходит до того, что его это даже возмущает: да что это тут, до центра Земли, что ли, одни шины? Он рубит их на части топором, потом швыряет в кузов джипа. Вокруг царит холод и безжизненность, только ветер шуршит травой да тополя тихо позвякивают льдом на ветках. Через пару часов он выпрямляется, бросает взгляд в сторону дома, который отсюда кажется маленьким, как спичечный коробок под высоченным небом. Там маленькая фигурка Имоджины, которая бродит по сухому шалфею со стремянкой в одной руке и ведерком в другой, а ее ног не видно из-за поземки.

Они договариваются сходить в специальную клинику. Которая в восьмидесяти минутах езды в хорошую погоду. Ближе всех к ее входу припаркован «мерседес», на номере которого вместо цифр буквы: «BBYMKR». Ишь ты, чего удумали! Baby maker, значит. Делатель детей. Ну-ну.

Врач сидит по ту сторону стеклянного стола и рисует вверх ногами. Рисует матку, фаллопиевы трубы, два яичника. Рисует инструмент, проникающий внутрь и забирающий яйцеклетку. На стене над ним в рамке плакат с гигантской вагиной и всем ее внутренним устройством. Рядом с плакатом – тоже в рамочке – фотография трех щекастеньких дочек, прислонившихся к «хонде».

– О’кей, – соглашается Герб. – Да, конечно.

А у вас, Имоджина, нет вопросов? У Имоджины вопросов нет. И в то же время их у нее тысячи.

– А вы здорово рисуете вверх ногами! – говорит она и пробует усмехнуться.

Доктор позволяет себе четверть улыбочки.

– Практика, – пожимает плечами он.

Дама, заведующая у них финансами, очень мила, пахнет сигаретами. Им могут предоставить ссуду. Под смешные проценты. Ее дочь тоже через это прошла, причем трижды. Она кивает на фотографии.

Вся процедура, включая лекарства, анализы и анестезиолога, будет стоить тринадцать тысяч долларов. По дороге домой в голове непрестанно ворочаются сверлящие мозг сокращения: ВМО, ВВС, ХГЧ, ЭКО{57}57
  …ВМО, ВВС, ХГЧ, ЭКО… – Внутриматочное осеменение, внутриклеточное внедрение сперматозоида, хорионический гонадотропин человека, экстракорпоральное оплодотворение.


[Закрыть]… В какой-то момент машина проносится мимо нескольких антилоп, стоящих на снежном наносе рядом с обочиной шоссе, за ними склон, и на нем их резкие и четкие тени; глаза антилоп черные и пустые. Вот они есть, и тут же нет их. Герб берет Имоджину за руку. Небо бездонное и синее-синее.

Они подписывают согласие. Сразу прибывает короб с лекарствами. Герб его распаковывает, несет в ванную и все загружает в шкафчик. Имоджина не может на них смотреть. Герб если и может, то тоже разве что искоса. Одних шприцев четыре типа по целой упаковке. Флакончики, трубочки с таблетками. Видеонаставления. Контейнеры для использованных иголок. Четыре сотни спиртовых салфеток. И на тысячу четыреста долларов синтетических гормонов.

Процедура лечения Имоджины начинается, как ни странно, с контрацептивных таблеток. Это для стабилизации менструального цикла, как сказано в буклете. Она наливает стакан молока и смотрит на маленькую розовую таблетку.

На округу опускаются сумерки. Герб за кухонным столом проверяет контрольные. Тучи густеют, темнеют. Имоджина выходит во двор со своей стремянкой, ведерком семян и таблеткой, растворяющейся в желудке; небо темнеет, тишина становится каменной, расстояния между кормушками кажутся непреодолимыми, да и вообще – такое чувство, будто смерть пришла.

При звуке, с которым рвут упаковку, доставая шприц, Имоджину каждый раз начинает подташнивать. Семнадцать дней ей стимулируют яичники каким-то лупроном. Потом две недели колют прогестерон, чтобы подготовить матку к беременности.{58}58
  Семнадцать дней ей стимулируют яичники каким-то лупроном. Потом две недели колют прогестерон, чтобы подготовить матку к беременности. – Лупрон (лупролид) до такой степени стимулирует производство организмом некоторых гормонов, что они вообще временно перестают вырабатываться; у мужчин уменьшается уровень тестостерона, у женщин эстрогена. Прогестерон – стероидный гормон желтого тела яичников и надпочечников. Он подготавливает эндометрий матки к имплантации оплодотворенной яйцеклетки, а после ее имплантации способствует сохранению беременности.


[Закрыть] Потом подходит очередь вагинальных суппозиториев. Теперь, если она и впрямь забеременеет, ее ждут еще восемь недель ежедневных инъекций. Иногда вслед за иглой выступает капелька крови, Герб накрывает ее спиртовой салфеткой, держит и ждет, прикрыв глаза.

Сделав уколы, он выкладывает ей таблетки, пять штук. Перед работой она завтракает бутербродом с яблочным пюре, таблетки и капсулы глотает уже в дверях.

– Имоджина, скажи, что ты меня любишь! – взывает к ней из кухни Герб, но она уже в гараже, окна машины подняты, и то ли она слышит, то ли нет.

«Королла» заводится с первого тыка. Рулонная дверь гаража сворачивается вверх, разворачивается вниз. Шины шипят по шлаку. Мимо окна плывет скованная ледяной коркой прерия.

Весна. Яичники Имоджины увеличиваются как по заказу. Становятся похожи на заполненные водой шарики, головки одуванчиков, расцветшие пионы. Доктор исследует их ультразвуком, измеряет фолликулы на мониторе, где ее чрево представлено в виде снегопада пикселей. Девять миллиметров. Тринадцать миллиметров. Доктор хочет, чтобы они доросли до шестнадцати-двадцати.{59}59
  Яичники Имоджины увеличиваются как по заказу. ‹…› Доктор исследует их ультразвуком, измеряет фолликулы на мониторе… Девять миллиметров. Тринадцать миллиметров. Доктор хочет, чтобы они доросли до шестнадцати-двадцати. – Яичники имеют размеры: 30–41 мм в длину, 20–31 мм в ширину, толщина же органа в норме – около 14–22 мм. Объем каждого яичника – около 12 мл. Поверхность органа бугристая ввиду зреющих бугорков-фолликулов. Фолликулярный аппарат представлен приблизительно двенадцатью зреющими фолликулами диаметром 3–8 мм. В середине цикла должен быть виден доминантный фолликул, имеющий размеры 10–24 мм, затем из него должна выйти яйцеклетка.


[Закрыть] Все за нее болеют, ждут нужных чисел: 30 яйцеклеток; 20 зигот; 3 бластоцисты; 1 зародыш.

В середине апреля Эд Коллинз, региональный менеджер компании «Сайклопс инджиниринг» вызывает Имоджину на ковер и устраивает ей разнос за то, что она слишком часто отпрашивается с работы пораньше.

– Ну сколько раз человек может ходить к врачу? – сердится он, теребя пуговку на своей рубашке.

– Я понимаю. Простите.

– Вы что, больны?

– Нет, я не больна, – говорит она, глядя на носки своих туфель.

Чем больше Имоджину накачивают эстрогеном, тем больше она хорошеет. Губы почти алые, волосы – пышная переливчатая корона. Кожа приобретает такую прозрачность, что на обеих руках Гербу видна лиловая паутина вен.

В клетках ее организма бесчинствуют гормоны. Ее бросает то в жар, то в холод. Бродит по дому в трениках и прямо физически чувствует, как полны ее яичники фолликул, а фолликулы яйцеклеток.

– Такое ощущение, будто у меня два мочевых пузыря. Причем полных, – говорит она. Перед каждой рытвиной ей приходится замедлять «короллу» до скорости черепахи.

Когда Герб едет с ней рядом, в паху у него все трепещет, живет своей жизнью, рвется в бой. На столе у него восемьдесят три работы по протеиновым структурам, все надо проверить и оценить. При этом плату за дом в этом месяце уже точно придется списывать с его кредитной карточки. Ничего, говорит он себе, у других бывает хуже. Другим вообще – вот, взять хоть Харпера Узби, тренера женской баскетбольной команды, – распиливают ребра, достают сердце и заменяют клапана запчастями, взятыми из сердец животных.

На горизонте громоздятся тучи, чреватые угрозой и темные, как чернослив.

Первого мая Герб мастурбирует в еще один стаканчик и отвозит Имоджину и этот свой стаканчик в клинику, где доктор лезет Имоджине в яичники и засасывает из них фолликулярную жидкость чем-то похожим на стальную нержавеющую гидру – на одном конце штук десять сегментированных стальных змей, а на другом пылесос.{60}60
  …доктор лезет Имоджине в яичники и засасывает из них фолликулярную жидкость чем-то похожим на стальную нержавеющую гидру – на одном конце штук десять сегментированных стальных змей, а на другом пылесос. – Сперва через пупок вводится трубка, по которой в брюшную полость подается углекислый газ. Через второй прокол брюшной стенки вводится лапароскоп, который оборудован камерой и позволяет увидеть органы в операционном поле. Третий прокол – для инструмента, с помощью которого проводится операция. В данном случае это длинная (30 см длиной и 1,5 мм в диаметре) игла, которой протыкаются последовательно несколько фолликулов, откуда (с помощью разрежения 120–140 мм рт. ст.) засасывается содержимое. Эта операция всегда проводится под общим наркозом.


[Закрыть] Герб сидит в приемной и ждет, когда раздастся его шипение, но слышит только жужжание и щелчки кондиционера да еще Рода Стюарта из регистратуры: там включено радио.

Через час его приглашают зайти. Имоджина, дрожа, полулежит на кресле в процедурной. Губы серые, говорит с трудом, и несколько раз его спрашивает, вырвало ее или нет. Он отвечает, что не в курсе, но думает, что нет.

– Я помню, что меня рвало, – говорит она. Сидит, прихлебывая из бумажной чашки гаторейд.{61}61
  Гаторейд – общее название серии изотонических напитков, производимых компанией «PepsiCo». Звучит примерно как «помощь аллигаторам». Разработан в 1965 г. группой исследователей Флоридского университета по заказу университетской футбольной команды («[Алли]Гаторз») с целью восполнения жидкостей, теряемых организмом во время тренировок. В США теперь этот гаторейд популярнее всякой колы.


[Закрыть]

Он вкладывает ей в трусики прокладку, развязывает поясок халата и натягивает на нее тренировочные штаны.

Три дня они желают яйцеклетке успешного роста и чтоб скорей делилась: одна клетка на две, две на четыре. Тонкое ведь дело, если вдуматься, – как прикрепление снежинки к ветке, как отдельный взмах крыла бабочки.

– Я была в Африке, – говорит Имоджина. – По всему небу там летали стервятники.

Два дня спустя им звонит медсестра, сообщает, что оплодотворение прошло успешно у шести яйцеклеток, но только две, выйдя на стадию восьмиклеточного эмбриона, сохраняют жизнеспособность. Снова в Шайенн. С помощью шприца на длинной трубке, похожей на недоваренную макаронину, доктор вводит оба зародыша в Имоджину. Весь процесс занимает тридцать секунд.

Назад в Ларами она едет полулежа на сиденье, смотрит, как мимо лобового стекла несется небо. Согласно предписанию доктора три дня она лежит в кровати, ест йогурт и каждые двенадцать часов обнажает ягодицу, чтобы Герб сделал укол; при этом пытается мысленно распознать, происходит в ней что-то такое крошечное или не происходит, почувствовать, как микроскопическая искорка вспыхивает и гаснет и снова вспыхивает. Потом она возвращается на работу, почему-то в синяках и по-прежнему с ощущением наполненности, несмотря на невидимые колотые раны в каждом яичнике. Стала ловить себя на том, что ходит очень осторожно. И думает: вдруг двойняшки? Через неделю Герб везет ее обратно в клинику на анализ крови.

Результат отрицательный. Имплантации не произошло. Беременности нет. Никаких двойняшек. Даже одного и то не будет. Дупель-пусто.

Между Гербом и Имоджиной устанавливается затишье. Счета приходят по почте, один за другим. Ради дополнительного заработка Герб берется за летние занятия по общей биологии. Но в середине лекции то и дело теряет нить. Однажды под конец дня, рисуя мелом схему синтеза белка, вдруг секунд на двадцать пять выпадает: все это время перед глазами стоит, как доктора ковыряются у Имоджины между ног, доставая из ее яичников овоциты размером с мяч для гольфа.

Раздается хихиканье. Он роняет мел. В первом ряду сидит долговязая второкурсница, стипендиатка-пловчиха со странным говорящим именем Мисти Фрайди – Туманная Пятница; на ней пятнистые камуфляжные шорты и рубашка с сотней шнуровок перед грудями – нечто подобное, должно быть, когда-то носили под доспехами средневековые рыцари. У нее невероятно длинные икры.

– Профессор Росс!

Концы шнурков от ее рубашки у нее вечно во рту. У Герба в глазах все плывет. Кажется, что пол под ним начинает медленно вращаться. А потолок дюйм за дюймом опускается. Он объявляет занятие оконченным.

Имоджина и Герб ходят за продуктами, обедают, смотрят телевизор. Однажды вечером она садится на корточки у обочины подъездной дорожки и смотрит, как самка богомола откладывает яйца на стебелек травы, выпускает их струей, которая кажется бесконечной, – крошечные крахмальные жемчужинки в янтарном связующем. Через три минуты целым отрядом появляются муравьи и все их утаскивают, зажав в своих крохотных жвалах. Вот интересно, думает она, что произошло с теми двумя зародышами? Они из нее выпали и затерялись где-то в постельном белье? Или они выпали на работе и, прокатясь по внутренней стороне брючины, оказались на том ужасном бежевом ковре, где в конце концов кем-то раздавлены?

Герб подвигает ее на новую попытку в июне, потом перед Четвертым июля.

– Как ты думаешь, может быть, нам еще раз попробовать, а, Имоджина?

Шприцы. Телефонные звонки. А толку-то!

– Нет, не сейчас, – бормочет она. – Сейчас я не готова.