Текст книги "Принцесса Занзибара. Женщины при дворе султана Сеида Саида"

Автор книги: Эмилия Руэте

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 10
Смерть Сеида Саида

Подготовка к возвращению султана. – Маджид отправляется встречать его. – Дворец окружен по приказу Баргаша. – Кто хочет узурпировать власть. – Прибытие тела султана. – Возвращение Маджида. – Траур при дворе. – Маджид наследует власть не по правилам. – Отделение Занзибара от Омана. – Раздел имущества Сеида Саида.

День проходил за днем, неделя за неделей, а султан все не возвращался. Наконец однажды днем, когда некоторые еще молились, стала известна хорошая новость: рыбак видел несколько кораблей под флагом нашей страны, хотя из-за плохой погоды был осторожен и не очень далеко отплыл от берега. Конечно, это возвращается султан! Все кинулись надевать свои лучшие наряды, которые давно были приготовлены для радостного события.

Пока мы заставляли рыбака снова и снова повторять его слова и столько же раз клясться в их правдивости, был отправлен гонец на коне к нашей мачехе в Бет-иль-Мтони. Во дворе начали резать скот, варить и печь еду, комнаты обрызгивали благовониями и приводили все в идеальный вид. По утверждению рыбака, суда должны были прибыть примерно через два часа. Маджид с сопровождающими спешно отправился встречать своего отца.

Они отплыли на двух катерах, борясь со штормом, который угрожал их погубить, и ожидали, что в тот же вечер вернутся к нам вместе с Сеидом Саидом.

Наступила ночь, но не было видно ни одного корабля. В городе, и особенно в нашем доме, поселилось беспокойство, потом шумная тревога. Предположили, что Маджид и его эскорт погибли во время бури, а потом это опасение разрослось в страх, что потонул весь флот. Один делился с другим предчувствиями, тот отвечал ему догадками, и наоборот; никто, даже дети, не желал ложиться спать, пока не узнает, что путешественники благополучно сошли на берег.

Внезапно разнесся слух, которому мы сперва не поверили: дворец окружен солдатами. Мы все бросились к окнам, чтобы узнать, так ли это. Ночь была непроглядно темная, но иногда можно было разглядеть, как блестит дуло ружья; и, признаться, такое зрелище не слишком успокоительно подействовало на множество взволнованных женщин и испуганных детей. Кроме того, нам дали понять, что солдаты оцепили дом и не разрешают никому ни входить в него, ни выходить наружу. Все громко кричали, что хотят знать, что случилось и почему нас заперли, но самым важным был вопрос, кто отдал указания об этом. Маджид, насколько мы знали, еще не вернулся; более того, в его доме люди беспокойно бегали вперед и назад, и этот дом был под охраной так же, как наш.

Все евнухи и рабы спали за пределами нашего дворца, и это усиливало ужас женщин и детей. Несколько самых храбрых женщин перешли в большой зал на первом этаже, откуда они могли говорить с солдатами через окна. Но военные оказались несговорчивыми: им было дано распоряжение ничего нам не сообщать. Правду говоря, они дошли до того, что грозили застрелить самых шумливых служанок. Начались плач и причитания с обвинениями в адрес злого духа; дети кричали, и ничто не могло их успокоить; те, кто был набожным, молились всемогущему Господу. Короче говоря, это было что-то неописуемое; тот, кто внезапно был бы перенесен в ту страшную ночь, подумал бы, оказавшись среди этого ужасного смятения, что попал в сумасшедший дом.

Наступил рассвет, но мы по-прежнему ничего не знали о том, почему находимся в заточении, о Маджиде тоже ничего не было слышно. Но когда мы в положенное время стали расходиться для молитвы, кто-то крикнул, что флот стоит на якоре в гавани и на кораблях вывешены траурные флаги. Затем вошли наши братья – но без султана. И тогда мы поняли, что означал траур на кораблях и какую невосполнимую утрату понес народ: возвращаясь из Омана на Занзибар, мой отец, наш султан упокоился навечно. Пуля в ноге, так долго мучившая его, довела до конца свое губительное дело. Покойный был не только заботливым отцом для своей семьи и своего народа, но и самым добросовестным и честным из правителей. Его смерть позволила увидеть, как сильно его любили: на каждом доме, даже на самой бедной хижине, был вывешен черный флаг.

Баргаш, который путешествовал вместе с нашим отцом на его корабле и был свидетелем его смерти, сообщил нам печальные подробности. Мы благодарили Баргаша за то, что он спас драгоценные останки от похорон в океане, в соответствии с мусульманской религией. Он настоял на том, чтобы привезти тело на Занзибар, и даже приказал сделать на борту что-то вроде гроба для его хранения. Хотя его поступками руководила горячая любовь к отцу, он в этом случае серьезно нарушил наши религиозные правила и наши обычаи. Мы не пользуемся гробами: мы считаем, что любой, без разницы – князь или бедняк, должен в своем природном виде вернуться в землю, из которой вышел.

Теперь мы узнали и о том, почему ночью нас так строго охраняли. Маджида на его хрупком маленьком суденышке шторм бросал то туда, то сюда, и поэтому он разминулся с Баргашем, который командовал флотом, как старший по сану, после смерти султана, из тех, кто находился с покойным в море, и незаметно выгрузил тело султана с корабля, чтобы тайно похоронить его на нашем кладбище.

Согласно традиции, если возникает спор о праве на наследство, он должен быть решен прилюдно, в присутствии тела покойного. Но Баргаш решил сам взять власть в свои руки, поскольку знал, что, если положенный обряд спора будет исполнен, все предпочтут его старшего брата Маджида, и решил заранее помешать любым решениям такого рода. Поэтому, сойдя с корабля, он сразу же приказал окружить оба дома. Его замысел не удался потому, что он не захватил Маджида, который еще не вернулся. Позже Баргаш пытался оправдать свои поступки тем, что желал не допустить возможность переворота.

Маджид в тот же день провозгласил себя султаном и таким образом стал правителем Занзибара. Всех остальных охватили тревожные сомнения, что Маджид сможет долго продержаться на престоле: наш самый старший брат Туэни, который остался в Омане, мог явиться и силой отнять власть у Маджида.

Соблюдая траур по Сеиду Саиду, мы все должны были отказаться от наших нарядных одежд и надеть грубую одежду из черной шерсти. Красиво вышитые покрывала уступили место другим, из простой черной ткани. Мы перестали пользоваться притираниями и духами, а ту, кто брызгала на свою одежду немного розовой воды, чтобы заглушить неприятный запах краски индиго, обвиняли в бессердечии или кокетстве. Первые несколько дней взрослые спали на полу, а не в постелях, выражая тем самым свое уважение к покойному, который лежал на твердой земле. Целых две недели наш дом был похож на большую гостиницу, куда любой, нищий или князь, мог свободно прийти и наесться до отвала. Согласно старой традиции, любимое кушанье султана специально готовили в большом количестве и ставили перед бедняками.

Жены умершего султана, все без исключения, как главные, так и младшие, обязаны соблюдать религиозный траур в течение четырех месяцев. Эти несчастные должны постоянно находиться в темной комнате и никогда специально не подставлять себя дневному свету, тем более лучам солнца. Если вдова по какой-то причине вынуждена покинуть свою искусственно затемненную комнату, она набрасывает поверх покрывала тяжелую черную накидку, так что едва различает дорогу. От этого затворничества страдают глаза, и потом нужно соблюдать осторожность, приучая их к свету. В начале траура кади – то есть судья или должностное лицо, перед которым они, конечно, появляются плотно закутанные, – несколькими установленными фразами напоминает этим женщинам об их вдовстве. Когда четыре месяца заканчиваются, он же другими формальными словами прекращает их суровое затворничество.

В этот же день снятия траура вдовы моего отца должны были все вместе одновременно омыться с головы до ног. Во время этого обряда позади каждой из них стояла служанка, которая ударяла одним лезвием меча о другое над головой своей госпожи (для вдовы бедного человека допускается пара гвоздей или любых железных вещей). Из-за большого числа жен, оставшихся после моего отца, эту церемонию нельзя было провести в банях, несмотря на их величину; ее пришлось устроить на берегу, это было странное, полное движения зрелище. Теперь вдовам было разрешено сменить траур на другую одежду и считать себя свободными для нового замужества. Обычно жены султана могли видеться в доме со всеми своими родственниками-мужчинами и со своими мужчинами-слугами, но в течение четырех траурных месяцев их не мог видеть ни один мужчина, кроме их братьев – родных и сводных.

В первый год после смерти Сеида Саида некоторые из нас приходили на его могилу каждый четверг – в канун мусульманского воскресенья. Его похоронили в прямоугольной постройке с большим куполом – усыпальнице, где уже упокоились несколько моих братьев и сестер. Прочитав первую суру Корана, а затем другие молитвы, в которых просили всемогущего Бога простить умершим их грехи, мы лили на места их упокоения розовое масло и розовую воду, а затем добавляли к этим благовониям амбру и мускус, и все это время, давая волю своим чувствам, мы громко оплакивали нашу утрату. Мусульмане твердо верят в бессмертие души и верят также, что души умерших иногда посещают (оставаясь невидимыми) тех своих живых друзей, которые своими молитвами на их могилах показывают, что желали бы этого. Короче говоря, почтение к умершим очень велико, и, если мусульманин, известный как порядочный человек, клянется головой или именем умершего, вы знаете, что он скорее погибнет, чем нарушит клятву.

В Оман был отправлен корабль с известием о постигшем нас горе, и мой брат Мухаммад прибыл на Занзибар как представитель всех моих братьев и сестер, живших в Омане, чтобы проследить за распределением наследства. Выполнив свое поручение, он сразу же поспешил вернуться в Маскат. Мухаммад считался самым набожным во всей нашей семье, он с юности старался держаться в стороне от мира и мирских дел. Этот враг богатства и внешнего блеска никогда не пользовался теми удовольствиями, которые мог принести ему сан принца. Тем неприятнее ему показалась роскошь занзибарского двора – в особенности из-за того, что в Омане такого великолепия не было. Он чувствовал себя просто несчастным среди этого великолепия, оттого и поторопился вернуться к предпочтительной для него более скромной жизни.

Вопрос о наследовании престола был решен не так, как полагалось. Маджид, который правил нашим островом, совершенно не беспокоился о том, признаёт ли его султаном Занзибара наш брат Туэни, который стал править в Омане. Позже, благодаря влиянию англичан, было достигнуто что-то вроде компромисса: Маджид обязался ежегодно выплачивать своему старшему брату определенную сумму денег. Но Маджид лишь недолго выполнял это соглашение, оскорблявшее его тем, что выплату можно было посчитать уплатой дани, а его – вассалом. Туэни ничего не мог сделать: у него дома было достаточно того, с чем надо было бороться, и он был слишком беден, чтобы с помощью военного похода отстоять свои права в споре с процветающим властителем Занзибара. Без договора или соглашения Занзибар и Оман разорвали свой союз, и с этого времени та и другая страна жили как независимые государства. С другой стороны, Мухаммад ухитрился удовлетворительным образом разделить личное имущество моего отца на Занзибаре. «Государство» в европейском понимании этого слова на Занзибаре ничего не значит. Поскольку там неизвестно понятие «государственный доход», все собранные налоги были личной собственностью моего отца. Этими доходами и доходами от своих сорока пяти плантаций – он был главным землевладельцем на острове – он наполнял свою казну и оплачивал расходы. По крайней мере, в мои дни там не было ни подоходного налога, ни налога на землю, ни налогов на промышленную деятельность в том виде, в котором они существуют здесь.

Вся частная собственность моего отца была разделена между наследниками, даже военные корабли, часть которых перешла к Туэни, а часть к Маджиду. При наследовании имущества мусульманский закон дает сыновьям преимущество перед дочерьми по той причине, что мужчина должен содержать семью, а женщина не обязана это делать. Поэтому каждая из моих сестер получила вдвое меньше, чем каждый из братьев. Мой брат Ралуб, который когда-то был моим товарищем по играм в Бет-иль-Мтони, и я были объявлены совершеннолетними, хотя нам обоим было не больше двенадцати лет. Это противоречило обычным правилам, но случай был такой, что оправдывал изменения. Мы оба получили свою долю наследства и таким образом стали двенадцатилетними независимыми гражданами. Наши более юные братья и сестры остались под опекой Маджида, а их доли – под его охраной и контролем.

В своем завещании отец назначил своим бездетным женам содержание до конца их жизни, а матери его детей получили лишь сравнительно малые суммы денег. Должно быть, он предполагал, что мы станем заботиться о своих матерях, поскольку мы унаследовали гораздо больше, чем они. И он не ошибся в нас, потому что я могу с полной ответственностью сказать, к чести всех моих братьев и сестер, – тридцать шесть из них пережили моего отца, – что никто из них не обманул это подразумеваемое доверие. Мать – всегда мать, будь она урожденная принцесса или купленная рабыня, и, независимо от денег или положения в обществе, имеет все права на любовь своего ребенка.

Вскоре после распределения наследства наш когда-то перенаселенный дворец стал пустым и безлюдным – во всяком случае, по сравнению с прежними днями. Многие из моих братьев и сестер покинули Бет-иль-Сахель вместе со своими матерями, рабами и рабынями, чтобы создать собственные дома. Поскольку Холе не последовала их примеру, моя мать и я остались с ней в Бет-иль-Тани. В Бет-иль-Мтони произошли такие же перемены.

Было и в самом деле правильно, что некоторые из нас, имея теперь свои средства и свободу жить так, как им нравится, избавили остальных от тесноты, уступив большие дома младшим братьям и сестрам. О маленьких детях, их матерях и слугах стал заботиться Маджид, конечно оплачивая все расходы из их доходов.

Глава 11
Положение женщины на Востоке

Несчастливые браки на Западе. – Запертые от мужчин. – Многоженство и брак с одной женой. – Уважение к женам. – Расплата с мужьями. – Права женщин в доме. – Их веселый характер. – Неприступность гарема. – Развестись легко. – Примеры, опровергающие мнение об «униженности» восточных женщин.

Я перехожу к рассказу о положении женщины на Востоке. Поскольку я там родилась и выросла, меня будут считать заинтересованным лицом, и, вероятно, я не сумею разрушить ошибочные представления об отношениях между арабской женой и ее мужем, преобладающие во всей Европе, особенно среди немцев.

Приехав в Европу, я и сама ошибалась, когда судила о ее нравах по внешним признакам. Улыбающиеся лица, которые я видела каждый раз, когда появлялась в обществе, убеждали меня в том, что семейные отношения в Европе приносят больше счастья, чем на моей родине. Но позже, когда мои дети выросли и стали меньше нуждаться в моей заботе и внимании, я ближе соприкоснулась с европейским миром и узнала, что ошибалась, полагая, будто люди и жизнь здесь такие, какими кажутся. Я видела много супружеских союзов, которые не зря называются «брачными узами» и явно имеют целью заставить скованных друг с другом мужа и жену терпеть на земле адские пытки. И я видела достаточно несчастных браков, чтобы не верить, будто христианские брачные установления намного выше мусульманских или обеспечивают намного больше счастья… Ни религия, ни верность традиционным взглядам на жизнь не могут гарантировать семейного счастья. Все зависит от того, хорошо ли муж и жена понимают друг друга. Только это может создать покой и гармонию, которые делают жизнь в браке действительно прекрасной. Я знакома во всех подробностях только с тем положением, которое существует на Занзибаре, хотя в Омане оно почти такое же. Однако именно в Аравии и среди арабов мусульманская вера поддерживается в самом чистом виде, и потому я могу утверждать, что говорю обо всем мусульманском Востоке – кроме тех его частей, где эта основа обросла нововведениями в результате близкого общения с христианским Западом.

Начну вот с чего: неверно считать, что восточная женщина пользуется меньшим уважением в обществе, чем ее муж. Главная жена мужчины – конечно, речь не идет о купленных младших женах – равна своему мужу во всех отношениях, сохраняет то положение в обществе, которое принадлежит ей по рождению, и связанные с ним права и привилегии. Кажется, что арабская женщина беспомощна и что ее свобода отчасти ограниченна, но это лишь выглядит так, потому что она живет уединенно. Так женщины живут во всех мусульманских странах Востока и в некоторых восточных немусульманских странах; и чем знатнее женщина, тем строже соблюдается это правило. Ее лицо не должен видеть никто из мужчин, кроме отца, мужа, сыновей, племянников и ее собственных рабов. Если же она должна пойти туда, где присутствует посторонний мужчина, или говорить с посторонним мужчиной, вера предписывает ей быть с покрывалом на лице и с покрытой головой. Часть лица, подбородок, шея и щиколотки должны быть скрыты от глаз. Соблюдая это правило, она может ходить где желает и выходить на улицу. Малообеспеченные женщины, у которых мало слуг или вовсе их нет, вынуждены часто выходить из дома и таким образом имеют больше свободы. Если вы спросите у такой женщины ее мнение, она ответит, что наши законы были созданы не для бедняков. И я должна признать: известно, что дамы, занимающие высокое положение в обществе, завидуют бедным женщинам из-за этого преимущества – которое судьба подарила и оманским женщинам, поскольку в своей небогатой стране они не могут содержать много слуг.

Однако богатая женщина может выходить на улицу днем. Если у нее заболел или умер родственник, она может пойти в его дом, также она может прийти к судье, чтобы защищать свои интересы, поскольку у нас нет адвокатов. Но традиция требует, чтобы она пользовалась этим правом лишь в случае крайней необходимости, и склонности женщин совпадают с традицией: из-за тщеславия женщины не любят закутываться в покрывала и выглядеть как ходячие куклы. Хотя я признаю восточную точку зрения на то, как надо одеваться, странной, я считаю, что европейские представления об одежде ничуть не лучше. Наряд, который дамы здесь надевают на балы, кажется мне еще большим преувеличением, но в противоположном направлении.

Женщина, не имеющая родственников-мужчин, действительно вызывает жалость. Полностью отгороженная от сильного пола религией и обычаем и поэтому лишенная совета и защиты, она может попасть в очень трудное положение. Она часто бывает обворована своим управляющим или обманута как-нибудь иначе. Несколько знакомых мне женщин даже вышли замуж для того, чтобы избавиться от этих постоянных обманов. Так что вынужденное уединение женщин временами становится весьма тягостным. Тем не менее восточные женщины не нуждаются в том ливне сочувствия, который щедро проливают на них европейцы, поскольку слабо чувствуют это ограничение: привычка делает сносной любую жизнь.

Еще больше их жалеют из-за многоженства – оттого, что жена вынуждена делить любовь своего мужа с другой женщиной или другими женщинами. Мусульманину разрешено иметь четырех законных жен, и, если одна из них умирает, он может жениться на пятой. Младших жен он может купить столько, сколько пожелает. Но я никогда не видела мужчину, у которого было бы одновременно четыре законных жены. Бедняк может позволить себе только одну жену, а богач не имеет больше двух, причем они живут отдельно одна от другой, каждая в своем доме. Некоторые женщины охраняют свою независимость тем, что просят жениха, чтобы он подписал договор о том, что он обязуется не брать в законные жены и не покупать в младшие никакую другую женщину.

Таким образом, на практике преобладает моногамия. Но если мужчина полностью осознаёт свои законные права, положение дел легко может стать очень плохим. Вполне естественно, что в семье возникают ненависть и злоба и горячая южная кровь начинает кипеть от бешеной ревности – частые проявления которой должны вроде бы доказать, насколько горячее любовь восточной женщины, чем любовь более спокойной северянки. Однако эта страсть – ревность – часто делает жизнь в многоженстве невыносимой, и это хорошо. Многие состоятельные мужчины, не желая ежедневных скандалов и ссор, предпочитают иметь одну жену. Каждый человек, способный мыслить разумно, и в особенности каждая женщина, должен ясно видеть, что многоженство не заслуживает ни защиты, ни оправдания.

Но что можно сказать о браке у цивилизованных христиан-европейцев? Я не буду говорить о многоженстве, которое существует у христианской секты мормонов в христианской стране. Вернемся к респектабельному европейскому обществу. Действительно ли брачные узы в нем так святы? Не бывает ли часто нелепостью говорить об «одной» жене? Действительно, христианину разрешено иметь лишь одну супругу, и это – великое благо. Христианская вера приказывает делать то, что хорошо и правильно, мусульманская допускает зло. Однако преобладающие обычаи и особенности реальной жизни на Востоке в значительной мере смягчают дурные последствия закона, тогда как здесь грех очень часто одерживает верх, несмотря на закон. Кажется, что едва ли не единственная разница между восточной и западной женщиной – то, что первая знает количество и, возможно, склонности и характер своих соперниц, а вторая пребывает в приятном неведении.

Конечно, только богатые мужчины могут покупать себе младших жен. Вначале эти жены – рабыни, но материнство дает им свободу. В редких случаях жестокий господин продает такую жену после смерти ребенка, оттого что она ему надоела или ради денег. После смерти мужчины все его младшие жены становятся свободными. Если позже одна из них вступает в брак с братом или другим родственником бывшего мужа, то делает это как законная, то есть главная, жена.

То, что арабы обращаются со своими спутницами пренебрежительно, – это миф. Уже одно наше вероучение помешало бы этому: оно в некоторых отношениях ставит женщину ниже мужчины, но одновременно предписывает ему защищать женщину из-за ее слабости. Благочестивый богобоязненный мусульманин ровно настолько же добр к жене, как хорошо воспитанный культурный европеец, а может быть, даже еще больше владеет собой, потому что никогда не забывает, что Бог присутствует всюду, и до последнего вздоха сохраняет веру в Божье возмездие. Конечно, всюду можно обнаружить негодяев, которые не относятся к своим женам с подобающими любезностью и уважением, но я могу с чистой совестью утверждать, что здесь я чаще слышала о добропорядочных мужьях, которые бьют своих жен, чем на родине. Хороший араб посчитал бы, что позорит себя, если бы так далеко вышел за рамки приличий. Иначе ведут себя негры на плантациях. Мне часто приходилось мирить мужа и жену, которые от души колотили друг друга.

Жена также не обязана покорно терпеть все капризы своего мужа. Если одна из его причуд оскорбляет ее, она может искать поддержки у своих родственников или, если она одна на свете, имеет право искать правосудия у кади. Одна моя близкая подруга в шестнадцать лет согласилась стать женой своего родственника, который был намного старше ее и совершенно ее недостоин. Этот совершенно легкомысленный человек воображал, что жена будет терпеть все, потому был весьма удивлен, когда однажды вечером, вернувшись домой, обнаружил, что вместо жены дома его ждет письмо, написанное в очень суровых выражениях. Я имела привычку посещать эту подругу в ее имении, не сообщая об этом заранее, потому что знала, что ее милый супруг предпочитает удовольствия городской жизни. Но однажды она пришла ко мне, чтобы сказать, что больше я не должна приходить к ней, не сообщив об этом, потому что теперь ее муж все время был дома. Он пришел к ней, покаялся и вымолил у нее прощение. Один раз узнав, как решительно она может действовать, он постарался больше не оскорблять ее. Я могла бы привести и другие примеры независимого поведения женщин.

Когда супруги встречаются, они целуют друг другу руку. Едят они вдвоем, вместе с детьми. Женщина выполняет для мужа много мелких дел в знак любви. Когда он выходит из дома, она подает ему оружие и снимает это оружие с мужа, когда он возвращается; подает ему воду для питья и так далее – в общем, оказывает те мелкие знаки внимания, которые делают совместную жизнь приятной и счастливой, причем делает это без малейшего принуждения. В делах управления домом она – верховная госпожа. Обычая выдавать регулярно определенную сумму специально на ведение хозяйства нет; муж и жена черпают из одного и того же кошелька, хотя, если мужчина имеет двух главных жен, живущих раздельно, он делит свои доходы между ними. В какой степени женщина пользуется своими домашними преимуществами, зависит от ее воли и от воли ее мужа. Однажды, когда я устраивала большой праздник на одной из моих плантаций и казалось, что часть гостей неизбежно откажутся приехать оттого, что им будет трудно вовремя достать себе верховых животных, одна дама предложила одолжить мне на время столько ослов и погонщиков, сколько мне понадобится. Когда я предложила получить согласие ее мужа на это щедрое предложение, она довольно резко ответила, что не привыкла просить его разрешения в таких маловажных делах. Другая моя знакомая на Занзибаре имела еще больший контроль над домашними и хозяйственными делами мужа – управляла его имениями и его городским домом. Муж даже не знал точной суммы своих доходов и был не против получать из ее рук все деньги, которые бывали ему нужны; благодаря ее уму и дальновидности он жил очень обеспеченно.

Воспитание детей полностью находится в руках матери, кто бы она ни была – законная жена или приобретенная рабыня, и в этом для нее огромное счастье. От английской дамы из общества ожидают, чтобы она раз в сутки заходила в детскую комнату, француженка отправляет своего отпрыска в деревню, а там о детях заботятся посторонние люди. Арабка же постоянно окружает их самой нежной заботой и почти никогда не выпускает их из виду все время, пока им нужна материнская опека. За это ее вознаграждают сильной любовью и глубоким уважением. Отношения с малышами служат ей компенсацией за недостатки многоженства и делают ее семейную жизнь счастливой и радостной. Тот, кто видел, как беззаботны и веселы восточные женщины, должен знать, как мало истины содержат рассказы об их угнетенном состоянии и униженности.

Но глубокое понимание истинного положения дел невозможно приобрести за несколько минут визита. Араб, при всей своей вежливости, не любит, чтобы посторонние люди, особенно если они из другого народа или исповедуют другую веру, всматривались в его личную жизнь. Когда к нам приходила в гости европейская женщина, мы начинали с того, что изумленно раскрывали глаза, увидев ее невероятно широкую в обхвате фигуру, потому что в те дни дамы носили кринолины, которые могли бы перегородить лестницу.

Беседовали мало, в основном о секретах одежды. К даме проявляли обычное гостеприимство, евнух опрыскивал ее розовой водой, ей преподносили прощальные подарки, и она уходила нисколько не мудрее, чем была. Она побывала в гареме, увидела здесь «несчастных» женщин (под покрывалами), удивилась нашей одежде, нашим украшениям, тому, как ловко мы сидим на полу, – и это все. Она никогда не могла похвалиться тем, что узнала больше, чем другие европейцы, бывавшие у нас. От двери и потом обратно до двери ее провожали евнухи, ни на миг она не оставалась без наблюдения. Западной женщине редко показывают какие-нибудь комнаты кроме той, в которой ее принимают; иногда ей удается рассмотреть закутанных дам, которые развлекают ее. Короче говоря, она не имеет никакой возможности изучить восточную семью и положение наших женщин.

Другая особенность нашей брачной жизни: девушка, став женой, не изменяет этим ни свое положение в обществе, ни имя. Жена принца, родившаяся в простой семье, никогда и подумать не может о том, чтобы потребовать себе такие же титулы, как у него. Несмотря на свое замужество, она остается «дочерью такого-то», и к ней обращаются именно так. И наоборот: арабский принц или вождь племени часто позволяет своей дочери или сестре выйти замуж за его собственного раба. Он говорит себе: мой слуга – ее слуга, поэтому она остается госпожой, как была. Однако после такой свадьбы муж перестает быть рабом в прямом смысле этого слова, хотя, разумеется, говоря о своей жене, называет ее «ваше высочество» или «госпожа». Мужчина, упоминая о своей жене в разговоре – чего он старается избежать, – никогда не называет ее «моя жена», а обозначает ее словами «дочь такого-то» или может сказать «мать моей семьи», независимо от того, есть у нее дети или нет.

Супруги, которые не были знакомы друг с другом до свадьбы, иногда обнаруживают, что им трудно или даже невозможно жить в согласии, и поэтому легкость магометанского развода, несомненно, является благом. Разумеется, лучше, чтобы муж и жена, коренным образом различающиеся во мнениях и характере, мирно расстались, чем чтобы они оставались прикованными друг к другу всю свою жизнь и оба терпели от этого муку, которая могла бы закончиться насилием или преступлением. В случае развода женщина получает назад свое имущество, над которым и во время брака имела неограниченную власть. Если муж требует развода, свадебные подарки остаются ей, но если развод происходит по ее настоянию, то возвращает их.

Из всего, что я написала, должно быть ясно, что восточная женщина не такое обиженное и угнетенное создание, не такой ноль, как о ней говорят. Моя мачеха Азза бинт-Сеф – яркий пример этого. Она имела полную власть над Сеидом Саидом, управление двором и государством шло согласно ее капризам. Если кто-то из нас желал получить что-либо от султана, просьбу должна была одобрить она, и она сохраняла свою власть до самой его смерти.

Другой пример, который я помню, – дочь офицера оманских войск, которая приехала жить на Занзибар вместе со своим мужем. Она была хитрой и остроумной, но безобразной до уродства. Тем не менее муж обожал ее, выполнял ее прихоти и причуды с ангельским терпением. Куда бы жена ни шла, он волей-неволей должен был сопровождать ее, так что ни одну минуту своего времени он не мог с уверенностью считать собственной. Он был просто рабом жены.

Чтобы опровергнуть ложное представление о «низшем» положении восточных женщин по сравнению с мужчинами, я должна упомянуть еще об одной особе. Моя двоюродная бабка, сестра моего деда, до сегодняшнего дня считается образцом проницательности, мужества и деловитости.