Текст книги "Бархатная маска"
Автор книги: Эмилия Остен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 11
Лаис проснулась на рассвете. Дом спал, окутанный предутренней тишиной. Графиня приподнялась, а затем села на постели, растерянно моргая. Кажется, она вошла в комнату несколько минут назад… Однако свечи были потушены, кроме одной, стоявшей на столике рядом с кроватью. Лаис обнаружила, что так и спала в сером домашнем платье, – видимо, Элен не решилась тревожить хозяйку, только укутала теплым покрывалом. В спальне, однако, царил холод, огонь в камине почти угас. Поежившись, Лаис спустила ноги на пол и нашарила туфли.
Видимо, не произошло больше ничего неожиданного, если ее не разбудили. Взяв свечу, Лаис тихо покинула спальню, прошла привычными коридорами и заглянула в комнаты детей. Оба мирно спали; рядом с ними находились учителя. Барбара устроилась на узкой кровати в углу комнаты Тамины, а мистер Уилсон уснул прямо в кресле рядом с Джерри. Лаис не стала никого будить.
Она понимала, что теперь ей не заснуть, и решила спуститься в кухню – там в любое время дня и ночи можно приготовить себе подогретого молока. Этого хватит, чтобы немного успокоиться и дотянуть до того момента, как все проснутся, и вызвать к себе Энджела и, наконец, поговорить с ним начистоту.
Лаис медленно спускалась по лестнице. Пламя свечи трепетало, когда его задевали случайные сквозняки; ступени привычно поскрипывали под ногами. Старый дом, любимый дом… Ее дом. До замужества Лаис жила неподалеку от Лондона, в небольшом, но благоустроенном поместье отца, воспитывавшего девочку без помощи рано почившей матери. Отец сделал все, чтобы дочь ни в чем не знала нужды, и, когда пришло время, вывел ее в лондонский свет. Лаис встретила Роберта на первом же балу и влюбилась без памяти. Нет, она не жалела о сделанном выборе. Никогда. У них с Робертом случилась настоящая любовь, которая способна и возносить до небес, и причинять боль. Теперь мужа больше нет, отец давно умер, и Лаис сама себе хозяйка. Подрастет Джерри, возьмет на себя обязанности лорда, а она так и проживет остаток жизни здесь, просыпаясь с первыми лучами солнца и заботясь о розах в саду…
Неужели мне не суждено никогда испытать больше это чувство, подумала Лаис, остановившись в холле перед портретом Роберта и повыше подняв свечу. Муж смотрел спокойно и ласково, во всяком случае, так казалось Лаис. Другие, возможно, нашли бы его лицо высокомерным, но для графини Джиллейн оно было преисполнено любви. Она по-прежнему любила Роберта, однако… Их любовь теперь сродни ангельской, ведь муж не может подойти и обнять жену, прошептать ей на ухо ласковые слова, выразить ей свои чувства. Он сейчас смотрит с небес и видит все, только… Бог знает, как Лаис тоскует по Роберту. И Бог – это любовь. Неужели она так и останется запертой в клетку прошедшей любви, как бы хороша она ни была?..
Лаис еще немного постояла в холле, затем двинулась в сторону кухни. Она прошла низким коридором и на середине его остановилась, осознав, что в кухне кто-то есть. Повара спали неподалеку; возможно, кто-то из них уже встал, чтобы приготовить ранний завтрак? Лаис двинулась вперед медленно, на цыпочках.
И с изумлением остановилась, услышав пение. Еще несколько шагов – и вот она стоит на пороге кухни.
Спиной к Лаис на старом дубовом стуле сидел Фламбар. Облокотившись правой рукой о стол, он держал в крепко стиснутых пальцах глиняную кружку. Что в ней плещется, Лаис догадалась сразу: рядом с Энджелом стояла откупоренная бутылка вина, и еще одна, похоже, пустая, валялась на полу. Так-так-так. Кажется, безупречный фехтовальщик решил отметить победу над сонмом разбойников самым доступным для мужчин способом. Лаис уже хотела заговорить, когда Энджел негромко вывел:
Лаис замерла, боясь дышать. Фламбар явственно старался никого не разбудить и потому пел тихо, но оттого это казалось еще более прекрасным. Голос плыл, менялся, Энджел экспериментировал, пробуя его так и этак. Возможно, вчера вечером у Мэри он пел впервые за долгое время. Возможно, теперь…
У любви есть дар высокий —
Колдовская сила,
Что зимой, в мороз жестокий,
Мне цветы взрастила.
Ветра вой, дождя потоки —
Все мне стало мило.
Вот и новой песни строки
Вьются легкокрыло.
И столь любовь нежна,
И столь любовь ясна,
Что и льдины, как весна,
К жизни пробудила.
Энджел умолк и глотнул из кружки… да что там глотнул, осушил до дна. Затем наполнил снова. Лаис боялась дышать. Интересно, как давно он тут сидит? И что, скажите на милость, делать ей? Потихоньку уйти и не тревожить Фламбара или не бояться заглянуть в собственную кухню? Ведь не далее как несколько минут назад Лаис очень хотела поговорить с фехтовальщиком.
Все решилось просто: Энджел, видимо, почувствовал ее присутствие, обернулся и, отставив кружку, медленно встал.
– Миледи.
На нем были все те же заляпанные грязью брюки и сапоги, и белая рубашка с распахнутым воротом – но чистая, свежая. Несмотря на изрядное количество выпитого и, без сомнения, зверскую усталость, Фламбар стоял ровно, даже вызывающе, прямо. Лаис кивнула и нерешительно шагнула через порог.
– Не хотела вам помешать.
– Вы хозяйка в этом доме, миледи. – Он чуть-чуть приподнял брови. – Если вы пожелаете, все пройдут перед вами на головах в любое время дня и ночи.
Лаис невольно улыбнулась.
– Я уснула раньше, чем вы возвратились. Чем все закончилось? – поинтересовалась она.
– О, вы можете не беспокоиться. Эти разбойники действительно выслеживали вас, однако мне удалось обезвредить почти всю шайку. Тот, которого я захватил живым, дал любопытные показания. Теперь это дело лестерских властей, а оставшихся в живых – по чистой случайности, можете мне поверить! – ждет виселица.
Лаис кивнула.
– Я так и не успела поблагодарить вас…
– Не стоит благодарности, миледи. – Лицо его на мгновение исказила болезненная гримаса. – Consuetudo est altera natura[7]7
Привычка – вторая натура (лат.).
[Закрыть]. Я не мог допустить, чтобы вам и вашим детям причинили вред. Это невозможно.
– Вы… – Она вспомнила о следе от веревки на его шее. Сейчас на Энджеле не было шейного платка, но следы уже исчезли. – Это дело чести, не так ли?
– Да, – вырвалось у него, – дело чести.
– В вас очень много чести, мистер Фламбар.
Он хмыкнул и отвернулся.
– Чересчур мало иногда, миледи.
Лаис поставила свечу на стол и сделала еще шаг вперед. Пальцы вздрагивали от желания прикоснуться к Энджелу. Как давно она не испытывала это чувство! Чувство, когда хочется провести пальцами по его щеке, подушечкой большого пальца тронуть закрытые веки, пробежаться прикосновениями по бровям и, наконец, замедлить бег на губах. А затем коснуться своими губами, чтобы заполучить самый сладкий в мире поцелуй.
«Я влюбилась, – с ужасом осознала Лаис. – Помоги мне Господь, но я влюбилась».
Фламбар, не подозревавший о ее чувствах, вспомнил о приличиях и пододвинул стул. Лаис уселась, весьма недовольная таким оборотом дела. Энджел снова отдалился, отошел подальше и скрестил руки на груди. Выглядел фехтовальщик неважно: бледный даже в золотистых отсветах пламени, всегда горевшего в кухонном камине, с блестящими на лбу каплями пота. О чем он думает сейчас, что вспоминает? Для Лаис происшествие на дороге было всего лишь опасным и пугающим – а чем оно обернулось для Энджела?
– Мистер Фламбар… – начала Лаис и сглотнула.
– Энджел, – поправил он ее.
– Что? – встрепенулась Лаис.
– Вы можете называть меня просто Энджел, миледи. Я от вас и не такое стерплю. Кроме того, после сегодняшнего боевого крещения… – он не договорил и лишь неопределенно махнул рукой.
– Сражались вы, – улыбнулась Лаис, – а я лишь пряталась в карете и прижимала к себе детей.
– Самое разумное, что вы могли сделать. Не представляете, насколько вы усложнили бы мне задачу, если бы выскочили наружу и побежали. Вас могли бы ранить в суматохе. – Объяснение прозвучало обыденно, но Лаис снова пережила весь ужас нападения.
– Роберт не раз говорил мне, что в подобных случаях лучше слушаться мужчину. Дескать, мужчина знает, что делает, – сумела все же проговорить она.
– Почти всегда, – глухо отозвался Энджел. Он обеими руками оперся о спинку жалобно скрипнувшего стула и смотрел на Лаис внимательно, не моргая.
– Что? – она слегка запаниковала.
– Просто… вы так красивы, миледи.
Ошеломленная, она едва не засмеялась. Красива! В помятом невзрачном платье, с растрепанными после сна волосами и заспанными глазами – красива! Он не говорил ей этого, когда она наряжалась к приемам, и вчера, у Мэри, и много дней… И вот теперь, на кухне, перед рассветом… Не может быть.
– Вы, наверное, шутите, мистер… Энджел. – Что бы там ни было, Лаис не собиралась оскорбленно отчитывать Фламбара.
– Нисколько, миледи. И, надеюсь, вы простите мне эту вольность. Я… – он кивнул на бутыль, – я позволил себе лишнего. А вино дает нам свободу. Обычно я о таком и не мечтаю.
– Что-то мешает вам быть свободным? – Лаис понимала, что ступает на опасную почву.
– Только я сам. – Он едва заметно улыбнулся. – Не уходите от разговора. Вы красивы, как немногие из женщин. Будто в вас, – Энджел запнулся, – все время горит свеча.
Лаис не знала, что отвечать на такие комплименты – да и были ли это просто комплименты?
– Вы очень странный, – выдавила она наконец.
– Да, мне говорили. – И, сменив тон, Энджел попросил почти жалобно: – Могу я сесть, миледи? Ночь выдалась не из легких.
– Ох… ну конечно, – спохватилась Лаис.
Он скорее упал, чем опустился на стул, и снова потянулся к кружке, виновато глянув на Лаис. Та кивнула.
– Не желаете ли присоединиться? – Фламбар поболтал в воздухе бутылкой.
– Спасибо, но… да, – не стала жеманничать Лаис.
Он хмыкнул, оценив, встал и принес вторую кружку. Обычно Лаис пила вино из тонких бокалов – так диктовало воспитание. Еще ни разу ее не поили вином из кружек, ночью на кухне, словно служанку. Однако с Энджелом это не казалось преступлением. «Иногда я немножко слишком благовоспитанна».
Лаис сделала глоток. Летнее вино оказалось крепким и сладким.
Фламбар сидел, вытянув ноги, и наконец-то напоминал настоящего живого человека, у которого есть искорки в глазах.
– Вам отчего-то не спится, миледи?
– Я всегда встаю рано.
– Я знаю. – Он кивнул; светлые волосы торчали в разные стороны, что превращало Энджела почти в мальчишку. – Это все в доме знают. Но у вас есть повод немного поспать сегодня…
– Почему вас беспокоит мой сон?
– Вчера я вообще обеспокоился вашей безопасностью. Хорошо, что история завершилась счастливо. Если бы меня все-таки уложили, на том свете я сам бы попросился жариться на сковороде. Мерзавцы оказались чертовски настойчивы. С одной стороны, не стоит винить людей, которых разоряет война, с другой – смерть в почетной бедности лучше виселицы. К тому же у этих негодяев нет семьи, которую нужно содержать, им всего лишь захотелось счастливой жизни. Ничего человеческого.
Энджел говорил слишком быстро и нервно, слишком ярко блестели его глаза. Так сильно пьян? Это уже не вторая бутылка, просто остальных Лаис не заметила? Да что происходит, черт возьми?
– Но вас не уложили, как вы изволили выразиться, – осторожно заметила графиня.
– Но были близки. – Он ухмыльнулся.
И тут пришло прозрение. Вид Энджела, его лихорадочная речь обрели новый смысл. Не заботясь о том, что нарушает приличия, Лаис встала, отставила кружку и сделала шаг к фехтовальщику; тот стремительно поднялся навстречу и постарался отступить. Сзади стоял стул.
– Энджел, – обманчиво мягким голосом промурлыкала Лаис, – вы говорите, они были близки? Насколько?
– Миледи… – Он попытался отступить, но стул все еще стоял сзади.
– Когда Джерри было пять, – продолжила графиня, не слушая его, – или чуть побольше, он как-то разбил коленку и ходил, гордый, хромая и никому не говоря, пока мы с Робертом не вычислили его и не отчитали. Не стыдно приходить за помощью, если что-то не так, это понимает даже пятилетний ребенок. Но вы!..
– Миледи… – Теперь он пытался проскользнуть мимо нее, но мешали юбки ее платья, пусть домашнего, но все же достаточно пышного.
– Вы заговорили о дружбе, там, в карете. Дружба зиждется на доверии. Вам так не кажется? – Лаис была настойчива, и теперь их разделяла буквально пара дюймов.
Он промолчал.
– Итак, куда же они вас ранили?
Она внимательно смотрела Энджелу в лицо, а потому сразу увидела произошедшую перемену. Мальчишка, черты которого обозначились на некоторое время, исчез; да Лаис сразу подозревала, что это маска. Появился другой Энджел: жесткий, спокойный и хладнокровный. Ого, подумала графиня, невольно задержав дыхание. Наверное, таким он ходил в бой, там, на войне, сотрясающей континент.
– Это мои проблемы, миледи.
– Вы по-прежнему у меня на службе. – Ох, не хотела она ему так говорить, но придется. – Я приказываю вам ответить.
Энджел покачал головой, затем, поняв, что Лаис не отступится, правой рукой коснулся левого бока.
– Вас смотрел врач?
– Да, я ездил в Лестер и за этим тоже, – поразительно спокойно ответил он.
– И провели еще пару часов в седле. Потрясающе. – Лаис не испытывала никакого удовольствия от собственной догадливости. – Какие еще сюрпризы вы мне приготовили?
– Миледи, – негромко заговорил Энджел, – если вы предпочитаете меня отчитывать, словно своего сына, я, пожалуй, испрошу разрешения удалиться к себе. Я у вас на службе, это верно; и все же надо мною вы властны не до конца. Прошу вас помнить об этом.
Лаис так опешила, что даже позабыла о покалывании в кончиках пальцев – прикоснуться к Энджелу хотелось все сильнее.
– Вы полагаете, что можете указывать мне?
– Я полагаю, что у меня есть право оставаться в стороне. – Он заложил руки за спину и все же сумел отступить на пару шагов.
– Вот и хорошо! – крикнула она, не заботясь, что услышат слуги. – Оставайтесь! Вы, чертов обломок камня! Я не понимаю вас! Не могу угадать, что творится у вас в голове…
– Это важно?
– Можете не верить мне, но да. Это важно. – Лаис по-настоящему разозлилась. Она готова была кричать и кидаться тяжелыми предметами.
– Мне приятно слышать. Возможно, и вы обрадуетесь, узнав, что я беспокоюсь о вас?
Лаис упустила момент, когда Фламбар двинулся вперед, еще ближе. Теперь ее и Энджела разделял разве что шаг, и Лаис очень глубоко этот шаг прочувствовала. Вот он стоит рядом с ней, мужчина, в которого она влюбилась (помоги, Господи!), сама не заметив как. Он рядом, настоящий и живой, и сегодня его могло не стать, а она поняла бы, кого потеряла, только стоя рядом с могилой.
Слишком много в ее жизни могил, вот что.
Робко, словно опасаясь спугнуть севшего на плечо мотылька, Лаис протянула руку и прикоснулась к рубашке Энджела – там, у левого бока.
– Очень больно? – шепотом спросила графиня.
– Нет, – ответил Фламбар даже немного удивленно. – Когда вы пришли, стало легче.
Лаис безумно хотелось, чтобы он ее поцеловал. И, кажется, Энджел это понял: он еще немного приблизился – маленький шаг, сокративший расстояние на пару дюймов, не больше, и все-таки… Она смотрела и чувствовала, как он дышит, как бьется жилка у него на виске, как подергивается бровь. Настоящий человек, из плоти и крови, не призрак. Если он сейчас прикоснется к ней, это изменит все. Лаис, при всем желании этого прикосновения, не знала, готова ли к подобным переменам. Как же иногда трудно определить границу между глупостью и красивым безумством. «Господь, не дай мне сойти с ума, останови меня – или направь».
Энджел протянул руку – Лаис затаила дыхание – и поправил ей прядь волос, торчавшую, видимо, совсем уж неприлично. Затем Фламбар отступил назад – деликатно и спокойно, обойдя злополучный стул.
– Миледи, вы так добры ко мне.
О, совсем не это Лаис ожидала от него услышать. Она жалела, что не шагнула ближе, и в то же время радовалась, что не шагнула. Сейчас проще говорить о прозаических вещах.
– Вы поэтому не спите и пьете вино, Энджел? Не можете заснуть от боли?
Он покачал головой.
– Разве это боль?
Лаис вопросительно смотрела на него. Фламбар не видел этого взгляда; он остановился у камина, повернувшись к хозяйке боком, и уставился в пламя.
– Вы когда-нибудь не спали от боли, миледи? Так, чтобы лежать, смотреть в потолок и думать: есть ли за этим проклятым потолком что-то кроме чердака, на котором живут пауки и фамильные призраки? Думать, чтобы заглушать другие мысли, ощущения. И понимать, что ничем вы их не заглушите. – Речь его становилась все сбивчивее. – Сдаваться, плыть по течению, проваливаться в зыбучий песок полусна и, ненароком пошевелившись, выныривать оттуда на гребне обжигающей волны. Ночь за ночью, полусон за полусном. Не дай вам Бог.
– Он уже дал, – сухо произнесла Лаис. Ноги отказывались ее держать, и графиня опустилась на краешек стула. – Так было, когда умер Роберт. Да, я знаю, что это такое.
Энджел ударил ее взглядом.
– Земля идет трещинами, горы падают, а мы остаемся жить. Господь посылает нам испытания, чтобы мы… – Он остановился. – Ах, что я говорю. Это все вино, оно заставляет высказывать вслух мысли, которые иначе бы не произнес. Впрочем… Cogitations poenam nemo patitur[8]8
Никто не несет наказания за мысли (лат.).
[Закрыть]. – Фламбар потер ладонями лицо, резко и коротко поклонился. – Миледи, разрешите оставить вас.
– Вы даете мне слово, что отдохнете? – устало поинтересовалась графиня.
– Слово чести.
– В таком случае ступайте, Энджел.
Он вновь поклонился и вышел, пройдя мимо нее и еще на мгновение задев своим теплом. Недостижимо.
Лаис уткнулась лицом в ладони и просидела так с четверть часа.
Глава 12
Фламбар приступил к своим непосредственным обязанностям лишь три дня спустя, хотя Лаис его отговаривала. Она сама в эти дни не выезжала из Джиллейн-Холла, ненавязчиво присматривая за фехтовальщиком и очень надеясь, что он этого не замечает. Энджел снова замкнулся, а приглашать его на беседу за чашкой вечернего чая Лаис не решалась и удовольствовалась совместными трапезами за общим столом. Подруги слали ей приглашения, нужно было ехать репетировать спектакль, однако Лаис отказывалась, обещая непременно появиться позже.
На четвертый день ей нанес визит лорд Арчибальд Эшли.
– Лаис, дорогая! – он склонился к ручке, усадил хозяйку в кресло и сам устроился на диванчике. – Как ты?
– В общем-то неплохо, – ответила Лаис, поправляя юбки.
– Мы все волнуемся за тебя.
– Я действительно в порядке.
Лаис подозревала, зачем приехал Эшли. Ни она, ни Энджел не появлялись на репетициях с того самого злополучного дня. Они вообще не выезжали из поместья. Лаис была более чем уверена, что местное общество уже успело в подробностях обсудить нападение, да еще и приукрасить факты. Слухи в провинции распространяются удивительно быстро. Иногда это на пользу, только не сейчас.
– Я приехал убедиться в этом лично, ведь ты не удостаиваешь нас своим присутствием.
– Мне нужно немного времени.
– Я понимаю. – Эшли вздохнул. – Наверное, это было ужасно! Вы бы могли погибнуть, если бы не мистер Фламбар! Вероятно, он настолько же гениально фехтует, как и поет.
Неожиданно Лаис сделала пренеприятнейшее открытие. Эшли приехал не ради нее. Он приехал ради Энджела. Вся затея с мистерией может провалиться, если Фламбар не споет партию ангела. А Арчибальд не любил проигрывать.
– Все дамы только и говорят о твоем учителе фехтования, – продолжал тем временем Эшли. – Кажется, если ты не появишься в скором времени и не расскажешь все, как оно было на самом деле, то они уверятся, что Фламбар собственноручно прирезал их дюжину, чтобы вырвать тебя из рук негодяев. «Это так романтично!» – Арчибальд закатил глаза, достоверно изобразив одну из дам.
Лаис почувствовала, что кровь прилила к щекам. Леди обсуждают Энджела, словно… Словно имеют на него виды!
– Да? – она постаралась говорить спокойно. – Тогда мне придется явиться на следующую репетицию и лично засвидетельствовать, что разбойников было пятеро.
– Да, а иначе дамы рискуют умереть от любопытства.
– Я не могу этого допустить.
– Лаис, м-м-м… – замялся Арчибальд. – Если ты помнишь, то на последней репетиции шла речь о том, чтобы мистер Фламбар принял участие в мистерии.
– Да? А мне казалось, что разговор был о том, что он мог бы помочь в подготовке и репетициях. – Лаис просто на мгновение представила, как дамы обступают Энджела со всех сторон, как Мэри влюбленно смотрит на него и поет с ним дуэтом… Захотелось вскочить, затопать ногами и выгнать Эшли прочь. Но это было бы абсолютно неуместно.
– Как бы там ни было, мы вынуждены просить его исполнить партию ангела. – Арчибальд умел оставаться весьма настойчивым, если ему это было нужно.
– Да?
– И я пришел к тебе, чтобы попросить у тебя позволения отвлечь твоего учителя фехтования от его непосредственных обязанностей.
– Я не уверена, что он согласится.
– А ты? Ты ничего не имеешь против?
Лаис, конечно же, имела много чего против. Но ни одно из ее возражений нельзя озвучить в приличном обществе. Зато можно описать одним словом: ревность.
– Я? А что я могу иметь против? Решать ему. А Джерри переживет некоторое время без уроков.
Лаис послала слугу за Энджелом. Ожидание тянулось очень долго, словно время вдруг превратилось в патоку. Арчибальд что-то говорил, но Лаис не слышала ни слова. Перед ее глазами стоял Энджел, в костюме ангела и с Мэри в объятиях. Невыносимо!
Наконец Фламбар явился. Как всегда, в черном. Как всегда, прямой и замкнутый.
– Вы звали меня, миледи?
– Да, – вмешался Эшли. – И вы нам нужны, как воздух!
Лаис поморщилась.
– Не уверен, что смогу заменить воздух, – ответил Энджел. Его брови чуть заметно дернулись. Тонкая ирония, вспомнила Лаис. Ну как же.
– Понимаете, наша мистерия под угрозой. Нам нужен ангел.
– Понимаю. – Фламбар повернулся к Лаис. – Решать вам.
– Мне? Решать за вас?
– Нет, за меня решать не надо. Я с удовольствием приму участие в мистерии и помогу всем, чем смогу. Но я работаю у вас. И вам решать, могу ли я тратить свое время на что-то, помимо занятий с мастером Джеральдом.
– О, Лаис! – Арчибальд вскочил с дивана. – Ты же не против?
Лаис сжала кулаки. Нет, это выше ее сил. Слушать, как он поет, видеть его там, в окружении дам. Такого прекрасного и недосягаемого. Можно подумать, что здесь, в этой комнате, он более досягаем и постижим!
– Конечно же, я не против, – ответила она.
– Тогда я к вашим услугам, – поклонился Энджел лорду Эшли.
Ближайшая репетиция мистерии должна была состояться в пятницу, в поместье лорда Эшли. В среду Лаис, не выдержав, вызвала Энджела вечером в гостиную, где уже битый час сидела за клавесином, пытаясь разобраться в своей партии.
Фламбар возник на пороге, как всегда, безупречно выглядевший. Единственный раз, когда Лаис видела его в более растрепанном состоянии, – той ночью на кухне. Ночь отодвинулась, с каждой минутой становилась все дальше, и что произошло между Лаис и Энджелом – делалось все большей загадкой. Графиня думала об этом постоянно.
Ей стало ясно, что Энджел боится того, что произошло между ними, и потому вновь старается держаться подальше от хозяйки. Он, совершенно очевидно, наговорил лишнего – иначе не выглядел бы столь растерянным, прежде чем уйти той ночью. Он говорил о боли. Кого потерял этот человек? Что с ним случилось и где? Возможно, ужасы войны наложили свой отпечаток?
А еще Лаис испытывала острое сожаление, почти жалость к Энджелу. Он не родился аристократом, так что не мог занять места там, где острый его ум и, без сомнения, многочисленные таланты могли быть оценены по достоинству. Почему он не стал актером театра – ведь общеизвестно, что театр – удел мужчин? Лаис бывала на представлениях и в Лондоне, и в Лестере и слышала многих исполнителей – популярных или безвестных. Все они оказывались либо более или менее талантливы, либо абсолютно бездарны. Бездарность не мешала лицедействовать. А Энджел уж точно одарен.
Он мог бы блистать в обществе, только ему никогда не позволят это сделать. Даже Арчибальд, пригласивший Фламбара в свою постановку, смотрел на фехтовальщика снисходительно и разговаривал в определенном тоне – ведь перед ним находился слуга. Где бы и с кем бы ни воспитывался Энджел, какое бы блестящее образование он ни получил, дорога в высшее общество закрыта для него навсегда. А иной путь он отчего-то не стремился избирать. Казалось, Фламбар пренебрегает собственными талантами. Возможно, отчаялся?
Лаис не считала, что быть незнатным зазорно. Господь распределяет роли на земле так, как Ему угодно, и всем ниспосылает разные испытания. И все же в положении Энджела виделась некая несправедливость. Может, стоит все-таки написать лорду Эйвери и спросить у него, отчего столь блестящий молодой человек предпочитает похоронить себя в сельской глуши, зарабатывая на хлеб искусством фехтования? Лорд Эйвери писал, что дружен с Фламбаром, насколько это возможно (Лаис хорошо помнила письмо, которое перечитывала в поисках скрытых подсказок не раз и не два), и если он сможет сообщить какие-то сведения, коих так недостает Лаис… Нет, вряд ли. Во-первых, сомнительно, что дружба Энджела с Ангусом Эйвери простирается столь далеко, что лорду известны о слуге какие-то секреты. Во-вторых, мужчины друг за друга горой: если Ангус и знает что-то, вряд ли поделится.
И вот теперь, глядя на Энджела, почтительно застывшего рядом, Лаис пыталась понять: сможет ли она ему чем-то помочь? Станет ли спектакль в Лестере той отдушиной, которая необходима Фламбару? Ведь он согласился участвовать. Ему явственно хотелось этого. При мысли о том, что начнется в пятницу, Лаис лишь кротко вздохнула и, дабы прогнать неприятные мысли, зашуршала нотами.
– Вы обещали помочь мне, Энджел, если возникнут трудности, – напомнила она.
– Да, миледи. С удовольствием, – сказал он, но не сдвинулся с места.
– Вы так и собираетесь стоять? Возьмите стул.
Фламбар кивнул и выполнил приказание, устроившись рядом с Лаис. Она вновь почувствовала его тепло и близость – как тогда, в кухне. Графиня еле удержалась от того, чтобы положить ладонь на руку Энджела. Это уже слишком. Более очевидного приглашения нельзя и придумать. Более страшной ошибки нельзя совершить.
Лаис закусила губу. Если так будет продолжаться, она с ума сойдет.
– Что ж, миледи, я вижу, в чем сложность. Скорее всего, здесь и здесь, – Фламбар отметил места в нотах. – Позвольте, я подыграю вам, и мы разберем партию.
Лаис слушала его голос, сам по себе казавшийся мелодией.
– Прошу вас. – Энджел начал играть.
Графиня старательно спела. Ей нравились звуки собственного голоса, нравилось, что можно ощутить себя почти неземным созданием – особенно когда удавалось преодолеть трудное место. Когда ария завершилась, Энджел убрал руки с клавиш и улыбнулся. Теперь он улыбался немного чаще.
– Хорошо, что вы чувствуете музыку. – Он откинулся на спинку стула, задумчиво глядя на Лаис. – Как вы ее видите?
– Музыку?
– Да. – Он прищелкнул пальцами. – В вашем голосе есть чувство, есть глубина, полет. Когда вы поете, как вы чувствуете это?
– Я… – Лаис помедлила в замешательстве. – Возможно, это прозвучит излишне романтично, однако… Музыка для меня – нечто вроде свежего ветра в лицо. Если я пою, мне кажется, что я могу летать.
– Удивительно, – негромко промолвил Энджел, – не так ли?
– Да, – кивнула Лаис и почувствовала, что начинает улыбаться – нежно и легко. – Я люблю петь и часто делаю это. Я пела Роберту, когда мы только поженились; мы проводили долгие вечера у клавесина. Роберт тоже чувствовал музыку, хотя и не обладал таким голосом, как вы. – Энджел принял комплимент сдержанно, лишь едва заметно кивнув. – Это было так важно для нас двоих. Мы просто наслаждались тем, что находились рядом… – Лаис остановилась и отвела взгляд. Теперь все это в прошлом. Она не может, не должна говорить с Энджелом о Роберте; новое чувство в ее душе оказалось жгучим и слегка ядовитым. Может ли любовь быть такой? Любовь ли это, или всего лишь иллюзия, которой Лаис предпочла поверить?
После паузы Энджел спокойно произнес:
– Миледи, давайте разберем вот этот фрагмент арии.
– Да, конечно, – словно очнулась Лаис. Она старательно вгляделась в ноты, пытаясь прогнать навязчивые мысли. – Тут очень высоко. Я сомневаюсь, что…
– Вы способны на все, миледи, – искренне заметил Фламбар. – Не сомневайтесь, рано или поздно сможете взять даже соль третьей октавы[9]9
Соль третьей октавы – одна из самых высоких нот для сопрано.
[Закрыть].
