Текст книги "Розы в кредит"

Автор книги: Эльза Триоле

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

XII. Семейная твердыня

Будет ли Мартина еще когда-нибудь так счастлива, как в этот вечер, – в эту ночь, и на следующий день… Счастье ее не куплено в кредит, как квартира или малолитражка, за свое счастье она никому не должна платить. Или, вернее, она сама его оплатила в течение долгих, долгих лет, и вот теперь оно стало ее собственностью, которую никто не имеет права у нее отнять.

Мартина и Даниель ехали через селения, казавшиеся им необычными, потому что они возникали внезапно среди поцелуев и деревьев… Они ехали медленно. Даниель вел машину одной рукой, может быть, он и не умел танцевать, но машину водить он умел. Мужья умеют водить машину, не так ли, Мартина? И целоваться?… Вокруг них была долина Сены, гулкая, как новые дома без мебели, а может быть, поблизости находился автодром или велодром? Время от времени до них доносился не то шум моторов, не то нечто похожее на топот, или это просто работал какой-то завод? Но все растворялось, отдалялось, так и не возникнув. Они ехали над рекой, углубляясь в лес, и, выехав из него, оказывались у очередного изгиба Сены. Река не отпускала их от себя. Для Мартины это было настоящее путешествие, ведь она ничего в жизни не видела, кроме своей деревни и Парижа, и здесь, в ста километрах от города, ей казалось, что она где-то на краю света, настолько это огромное, чистое и невозмутимое небо было непохоже на то, к которому она привыкла.

Они поужинали в саду уединенной гостиницы, где-то около Лувье. Было уже больше десяти часов вечера, но погода стояла такая, что не хотелось заходить в дом. Парочки за столиками на террасе, фонари, спрятанные в листве… Куртки официантов и белые салфетки врезались в ночь светлыми пятнами. Сюда можно было приехать в любой час, никого не удивляя. Перед тем как сесть за стол, Мартина и Даниель прошлись по парку… аллеи, выложенные плитками дорожки вели к пышным клумбам, к беседкам из зелени… вот прудик, белизна лебедей напоминает куртки лакеев и салфетки…

– Идем, родная! Шампанское, наверно, уже холодное, а постель теплая…

Мартина была пьяна от счастья, она стала смеяться, как безумная, увидев, что по приготовленному для них столику, очень аккуратно накрытому, украшенному цветами, прогуливалась сорока! Простая черная сорока, которая совала свой клюв повсюду, а когда официант стал ее гнать, она начала противно кричать и вцепилась в скатерть, пытаясь стащить ее. Не так-то легко от нее отвязаться! Подошел хозяин, заговорщически улыбаясь.

– Надоедливая птица, – сказал он, – но она развлекает посетителей. И нас тоже! Мы к ней привязались. Все же за ней нужен глаз да глаз. Только что она выпила аперитив на том столике. И она хватает все, что блестит, будьте настороже, мадам!

Даниель смотрел на смеющуюся Мартину и находил, что сорока – волшебная птица. Им не хотелось есть, хотя они и за завтраком ничего не ели, зато им хотелось пить, и ноздри Мартины трепетали от щекотавшего их шампанского.

– Ах, боже ты мой, – твердила она, – ах!… Черная сорока-воровка… Когда я была еще Мартиной-пропадавшей-в-лесах, моя мать Мари звала меня черной сорокой-воровкой, потому что я таскала все гладкое и блестящее!… Шарики братьев… Мне так нравилось перебирать их в кармане фартука… А мать кричала: «Сорока-воровка!» И все младшие братья повторяли: «Сорока». Даже в свадебную ночь мне сажают сороку на стол, прямо в шампанское. Вот – сила!

– Сила – не то слово, Мартинетта, – Даниель наливал вино в бокалы, – сороку не посадили, она сама прилетела. Она колдунья, вроде тебя. Дай мне твои ручки, Мартина.

– Она – ведьма, – Мартина положила руки на ладони Даниеля, и тот сжал их, – для сороки нет запретных слов, что хочет, то и кричит… Сорока разозлилась! Сейчас я ухвачу скатерть зубами да как дерну!…

– А я тебя не выпущу…

Даниель крепко держал руки Мартины, глаза их встретились, и они забыли о том, что поднялось было в них, как закипающее молоко.

За другими столиками рассказывали другие сказки. Парочки приехали сюда в комфортабельных машинах, которые ждали их в глубине обширного гаража, блистая в полутьме безупречной полировкой; у мужчин было чем заплатить за машины, за женщин, за заливных цыплят и за восхитительное выдержанное вино. Здесь все было красиво, приятно… женщины хороши собой… мужчины, во всяком случае, хорошо побриты… Одна лишь сорока в плохом настроении. Мартина и Даниель встали из-за стола.

Крошечная комнатка вся обита материей в цветочках, светлая, мягкая, как яйцо всмятку… Окно выходит прямо в небо, в ночные ароматы.

Утром они обнаружили перед домом газон, а за ним до самого горизонта шли зеленые поля, луга и никаких строений. Когда подали вкусный завтрак: кофе в тоненьких чашечках, запечатанные горшочки с вареньем, хрустящие булочки, гренки… и розы на подносе – знак внимания администрации, – Мартину снова охватило острое ощущение счастья. Она прижала розы к ночной рубашке – не из нейлона, а из чистого шелка: для свадебной ночи Мартина выбрала шелк и кружева.

– Господи, до чего же ты хороша! – сказал Даниель, пораженный так, как, проснувшись рано утром, поражаешься красоте сада, где птицы и роса и ничей взгляд еще не коснулся этих цветов, этих солнечных бликов. – Господи, до чего же ты хороша, – повторил Даниель и взглянул в узкое зеркало.

Он разглядывал себя в этом зеркале и говорил самому себе: «Ты плохо кончишь, Даниель». Даниель в пижамных штанах, голый до пояса, молодой, сильный, но, несмотря на двадцать четыре года, уже с морщинками на лбу, смотрел прямо в глаза Даниелю в зеркале, в глаза, какие бывают только у людей, внимательно и терпеливо наблюдающих за ростом растений, в глаза, которые видят небо и землю – источник жизни и великолепия; оба Даниеля покачали головами, и настоящий Даниель обернулся к Мартине:

– Держи! – он бросил ей шарф. – Прикрой грудь, сейчас официант придет за посудой.

Теперь молодожены ехали прямо на ферму Донелей, чтобы провести там медовый месяц: они не могли себе позволить новых расходов.

Ехали по широкой холмистой долине. И уже издалека увидели серое пятнышко, которое и было старой фермой Донелей. Когда спускались вниз, ферма исчезала из виду, но снова появлялась на подъемах. Даниель немного волновался: он вез Мартину в мир своего детства, в интимный мир воспоминаний, куда так трудно ввести кого-нибудь, который так трудно разделить с кем-нибудь. Они приближались: ферма, одиноко стоявшая на ковре с геометрическим рисунком коричневым, зеленым, бежевым и желтым, – росла у них на глазах.

Сплошные стены… Из серого камня, прямоугольная крепость с тремя башенками – двумя круглыми и одной квадратной. Стена, выходящая на дорогу, была очень высока, она незаметно переходила в дом с рядом окон и глухими деревянными воротами, такими высокими, что они достигали второго этажа. Около ворот была полированная дверь, очевидно новая, с двумя ступеньками и медной табличкой: «Садоводство Донеля». Они приехали.

– Не пугайся, Мартинетта, – говорил Даниель в сотый раз, – ты ведь не любишь беспорядка… сейчас увидишь!

Ворота открылись под яростный лай целой своры собак. Молодой белокурый работник, голый до пояса, снял соломенную шляпу, сверкнув в улыбке ослепительными по контрасту с загорелым лицом зубами. Он закрыл за ними ворота и скрылся в доме. Даниель устанавливал машину под навесом у стены, рядом с отцовским ситроеном и грузовичком. Собаки лаяли и прыгали.

Мощеный двор был похож на деревенскую площадь после ярмарки: солома, обрывки веревок, старые газеты, брезенты, плетушки-корзины, тачки. И грязь под ногами. Наверно, здесь недавно прошел дождь. Около старого колодца в большой луже барахтались утки. Куры в сопровождении цыплят искали себе пропитания между камнями, там, где пробивалась трава. А кошки… они развалились на солнышке… и на срубе колодца, и на крышах низких пристроек, и на ступеньках перед дверями. Со стороны ворот, там, где находился двухэтажный жилой дом, ствол старой глицинии спиралью вился по стене и оттуда распростирался над всем царившим во дворе беспорядком, небрежно свешивая свои огромные зеленые рукава. Напротив ворот, проделанных в стене дома, были другие ворота, распахнутые в необъятные дали…

Мсье Донель-отец был рад приезду детей. Доминика пожала руку Мартине и, быстро сказав с едва мелькнувшей улыбкой «Добро пожаловать», подтолкнула вперед маленькую Софи с распущенными черными волосами, державшую огромный букет роз. Все это происходило в столовой, затемненной ветвями глицинии. Здесь, наверно, было очень сыро – обои с рельефным рисунком, белым по белому, свисали клочьями. В комнате стоял резной буфет и обитые тисненой кожей стулья с высокими спинками и медными гвоздиками. На стенах – семейные фотографии, барометр и пейзаж, изображающий деревню с настоящими маленькими часами на деревенской колокольне.

– Ты любишь гузку, дочка? Если любишь, дай тарелку, новобрачной ни в чем нет отказу!

Мсье Донель мастерски разрезал курицу, вернее несколько куриц. За столом сидело много народу: кроме мсье Донеля, Доминики с детьми, Мартины и Даниеля, были три двоюродных брата, известных Мартине еще по деревне. Мартина не любила гузку, и ей уже не хотелось есть после домашнего паштета, домашней колбасы, ветчины, дыни… Красное вино получали непосредственно от одного друга, любителя роз, и это вино не было разбавлено. Пирог примирил Мартину с ворчливой старухой, которая готовила и прислуживала за столом. Ее звали «собачьей мамашей» – чего-чего, а собак тут хватало!… В данный момент они лежали вокруг стола смирно, не попрошайничая, подчиняясь мановению руки или взгляду – чистокровные немецкие овчарки, а также и дворняги. Время от времени им бросали кусочки мяса или хлеба, пропитанного соусом, но и тогда они не грызлись.

Мсье Донель был в том же костюме, что и на свадьбе – темном и мешковатом; три двоюродных брата – тоже в пиджаках и жилетах, которые в жару казались особенно плотными. Доминика в платье из белого полотна, с голыми загорелыми руками выглядела куда привлекательней, чем на свадьбе, а ее дочке Софи опять распустили по спине длинные черные волосы, от которых ей было страшно жарко, они прилипали ко лбу, лезли в глаза. Она ничего не ела и глядела на Мартину. Мальчику было жарко, и он тоже глядел на Мартину. И три двоюродных брата ее разглядывали, и все больше молчали. Бернар, тот, кому по душе пришлись немцы, казался теперь здоровяком, а ведь после их ухода он так зачах, что смотреть было противно. «Ну и галстук, – думала про себя Мартина, – курам на смех! Наверно, он достался ему в наследство от фрицев! До чего ж его разнесло – если бы не знать, что это Бернар, можно бы принять его за Геббельса, отъевшегося в деревне!» Двое других– Пьеро и Жанно – симпатичные и круглоголовые, были похожи на Даниеля. Но что за пиджаки на них – картоном они подбиты, что ли? Умора!… Как хорош ее Даниель в белой рубашке с открытым воротом! Говорили больше о тех временах, когда все эти рослые парни и Доминика были детьми. Помните, как Даниель наелся вишен из настойки! С тех пор прошло уже лет двадцать, а ключ до сих пор прячут в скульптурном украшении буфета. Ликеры и настойки по-прежнему хранятся в буфете, там они всегда под рукой у мсье Донеля, на тот случай, если он захочет угостить клиента. Его контора рядом со столовой, дверь в нее-с этой стороны… А что было, когда Доминика чуть не упала в колодец! Мальчики подхватили ее на лету и вчетвером с трудом удерживали над бездонным колодцем, пока не подоспели работники. А когда Даниель в первый раз привил розу! Вот смеху-то было! Уж он, можно сказать, привил ее по-своему. После каждой новой истории девочка поворачивалась к матери и что-то шептала ей на ухо, а Доминика отвечала: «Да, года четыре, наверно… шесть лет… двенадцать лет…»

За кофе у всех был какой-то отсутствующий вид, и с последним глотком все убежали, словно с цепи сорвались, – работа! Даниель и Мартина находились в отпуску, они могли пойти отдохнуть. Даниель взял Мартину под руку, он покажет ей дом и ее комнату, ведь они сели за стол, как только приехали, и она еще ничего не видела. Так вот, рядом со столовой, которой пользовались исключительно по торжественным дням, находилась контора. Даниель открыл перед Мартиной дверь: пишущие машинки, реестры и папки с делами на полках… прямо контора нотариуса. Ну и жарища! Бухгалтер и машинистка подошли пожать руку молодой мадам Донель. Вторая дверь вела в переднюю, откуда можно было выйти прямо на большую дорогу; это была та самая маленькая дверь рядом с воротами, на которой прибита дощечка: «Садоводство Донеля». Из этой же передней вела наверх каменная лестница с красивыми перилами; наверху-длинный коридор, едва освещенный небольшими окнами, выходящими на дорогу. Даниель открывал одну за другой двери комнат. Большие, как залы, беленые известью, с тяжелой мебелью из темного дерева, с вязаными покрывалами на кроватях, с распятиями – комнаты эти были заброшенно-нежилые, затхло-молчаливые. Никто не жил в них уже много лет, семья распалась, объяснял Даниель, и люди стали чувствительней к холоду. В старые времена, по-видимому, никогда не испытывали холода, камины топили только в случае болезни, если кто-нибудь настолько расхворается, что сляжет в постель. Сейчас надо было бы провести центральное отопление, но отец отказывается бросать деньги на ветер он сам никогда не мерзнет. Вот все и перебрались в другое крыло дома, разгородили большие комнаты на маленькие, установили печи. «На этой стороне дома зимой тепло только у меня, ты никогда не будешь мерзнуть, моя Мартинетта…» Мартина ничего не сказала, но ее, несмотря на жару, охватила дрожь при одной мысли, что ей когда-нибудь придется постоянно жить здесь.

Комната Даниеля была в конце коридора, к ней вело несколько ступенек. Большое помещение с таким низким потолком, что можно было достать до него рукой; над белой штукатуркой стен скрещивались балки. Полки с книгами. Большой старый деревенский стол перед окном, выходящим на поля. На первом плане рапсовое поле, ярко-желтое под ярко-голубым небом, а за ним открывался широкий горизонт. Продавленное кресло. Кровать из красного дерева, такого темного, что оно казалось черным, ночной столик в виде колонны, тоже из красного дерева с черной мраморной доской и местом для ночного горшка. Пол был сделан из толстых досок, плохо пригнанных и посеревших от времени. В комнате стоял сильный аромат красных, нагретых солнцем роз, расставленных повсюду: в белых фаянсовых кувшинах, больших и маленьких, прямых с острым носиком и пузатых, широкогубых. В углу комнаты – перила вокруг отверстия в полу, отсюда винтовая лестница вела в кухню. Такова была комната Даниеля. Таков был дом, где он родился. Необходимо, чтобы Дом понравился Мартине.

Она подошла к окну, вернее к слуховому окну, выходившему во двор. Собаки и кошки спали, им не мешали ни куры, ни мухи, ни солнце, заглядывавшее во все углы, так и не сумевшее осушить оставшуюся от последнего дождя лужу, в которой барахтались утки. Белокурый работник со страшным шумом выводил из-под навеса грузовик.

– Представляю себе эту ферму отремонтированной, со всеми удобствами… – сказала Мартина задумчиво. Она отвернулась от окна и подошла к Даниелю близко, совсем близко.

– Нравится тебе мой дом, Мартина? – спросил он растроганно.

– Ты мне нравишься.

Он немного отодвинулся.

– А мне не нравятся твои фермы со всеми удобствами…

Что же, дело ясное: Мартине не понравился дом его детства. Он не разделит с ней своего прошлого. Прошлое – непередаваемо, как сон. Ей не нравился дом его детства, она его с трудом прощала ему. Такой прекрасный дом! Но ей то нравятся фермы со всеми удобствами, как на блестящих и глянцевых страницах журнала «Французский дом». Что ж, тем хуже!

– А где здесь моются? – спросила Мартина, глядясь в маленькое зеркальце на стене.

– В кухне, милая, над раковиной, у нас ванной нет. Понимаешь, отцу на комфорт наплевать. Для роз есть водокачка, и для их поливки воды сколько угодно, а мы дома всегда пользовались водой из колодца, и если сейчас есть насос, так только потому, что Доминика, вернувшись сюда после смерти мужа, пригрозила, что будет отдавать белье в прачечную. Неслыханный для семейства Донелей скандал! Отсылать из дома свое грязное белье, стирать его где-то на людях! Тогда отец сдался и поставил насос.

– Он у тебя скупой… – Мартина открыла свой чемодан.

– Да нет! Он вовсе не скупой! И уж, во всяком случае, не по отношению к розам. Но звонить по телефону из-за проклятого насоса, терпеть в доме рабочих – это его раздражает. Вместо центрального отопления для нас он предпочитает поставить климатическую установку для сохранения выкопанных из грунта роз. Скупой! Мне обидно, что ты можешь считать моего отца скупым. Я уверен, что он и представления не имеет, сколько у него денег. Да и никто этого не знает! Не говоря уже о превратностях профессии, в которой все зависит от настроения всевышнего.

– Это что-то уж очень сложно!… – Мартина держала перекинутые на руку юбки, вынутые из чемодана, и оглядывала комнату. – Куда бы их повесить? Все гораздо проще – обыкновенная скупость! Но как бы там ни было, а жратва тут безукоризненна! У твоей сестры есть любовник?

Даниель глядел, как Мартина надевает платья на плечики, которые она привезла с собой, и развешивает их на гвозди, вбитые в стену. Ящики пузатого комода были открыты, она раскладывала в них какие-то прозрачные красивые вещи.

– Нет, насколько мне известно, у моей сестры нет любовника, – сказал он рассеянно. – Она всегда молчит и думает неизвестно о чем. Иногда я говорю себе: а может быть, вся ее таинственность – просто глупость? Ты видишь, я все тебе говорю, Мартина, я тебе выдал даже свою сестру, старшую сестру, которую я люблю… Ты не устала, милая? Устала? Может быть, приляжем отдохнуть?…

Отдых затянулся. Остальную часть дня они провели в постели. Никто их не тревожил, а за окном раскинулась золотая пустыня рапса, небо, необъятный горизонт… Им захотелось пить, Даниель спустился в кухню и вернулся с запотевшей бутылкой холодного красного вина, бисквитами, фруктами. Вечером они прошли через пустовавший этаж, спустились по каменной лестнице в переднюю и вышли на гудронированную дорогу. Ночь благоухала, было необыкновенно хорошо, ни ветерка; неподвижный, но свежий воздух был чист, как прикосновение ребенка. Когда они возвращались, ферма издали показалась Мартине очень большой, совсем средневековая крепость со стенами и башнями.

– Будто необитаемый замок, – прошептала она с уважением, – нигде нет света…

– Все спят. Здесь встают с восходом солнца.

Дверь, выходящая на дорогу, была не заперта. Они поднялись по лестнице, стараясь не шуметь, хотя никто и не жил в этом крыле здания, прошли по коридору и легли в постель.

XIII. Пыль под ногами стража роз

Параллельные ряды роз уходили вдаль, розы были в полном цвету, чередовались красные, розовые, желтые ряды. Те розы, что отцвели и, открывшись, обмякли, обнажали тычинки, беспорядочно спутались и обесцветились: красные стали лиловатыми, желтые и белые как бы загрязнились, края лепестков подсохли. Мартина подумала, что розарий – вещь небезукоризненная.

– Вот здесь, – сказал мсье Донель, – дедушка посадил свои первые розы, отсюда все и началось. Со времен волхвов и розы и мы сами – все стало сложнее. Из-за культуры… Прекрасные самородки, вроде тебя, Мартина, встречаются редко. Но вернемся к розам. Вдруг роза волхвов, наша роза Франции, галльская роза стала махровой. Самопроизвольно! Ты видишь, Мартина, это случается и с цветами. Тогда ее начали культивировать, как говорят, совершенствовать. Почему усложнение считается усовершенствованием? Что касается меня, то с эстетической точки зрения я предпочитаю розу не махровую, а только с пятью лепестками.

– Ты пресыщен и стал снобом, отец! – Даниель громко расхохотался.

– Что же, может быть… Из дикой розы греки вывели «столепестковую». Она изображена на картине, что висит на стене в твоей комнате – ведь теперь комната Даниеля – твоя комната. Но так как это акварель Редутэ,[8]8
  Редутэ, Пьер-Жозеф (1759—1840) – знаменитый французский акварелист. Среди его произведений наиболее известна «Монография роз».


[Закрыть] то она больше имеет отношение к живописи начала XIX века, чем к природе. Редутэ, можно сказать, одел ее в платье с оборками, и теперь трудно себе представить, что от роду ей несколько сот лет и что она пришла к нам издалека.

– Отец, жарко… – сказал Даниель, которому показалось, что Мартине скучно.

– Ну-ну… Я просто напомнил, что дед посадил здесь первые розы. Если вы находите, что слишком жарко, вернемся домой.

Однако он продолжал идти вперед. Вдалеке виднелся трактор, покачивающийся на волнистой коричневой земле. На первом плане проходили светло-зеленые борозды, а над ними – согнувшиеся почти пополам маленькие фигурки, казавшиеся совсем неподвижными под палящим солнцем, и однако время от времени они делали шаг вперед.

– Тонкая ручная работа – то, что они там делают, – мсье Донель сложил руки козырьком. – Я стараюсь заинтересовать тебя, Мартина. Это необходимо, потому что так или иначе Даниель будет заниматься розами. Член семьи Донелей, не интересующийся выращиванием роз, – это вещь небывалая! Тебе придется все-таки пойти взглянуть, как делают прививку нескольким тысячам кустов шиповника! Надрезают ствол, вставляют черенок, обвязывают… Работа тонкая, ювелирная… Не менее тонкая работа, чем обрезать кожицу вокруг ногтя! И кормит она не лучше. А твой муж – горячая голова, вместо того чтобы довольствоваться хлебом насущным, который приносят ему эти розы, уподобился золотоискателю. Создавать новые сорта роз так же дорого, как держать конюшню скаковых лошадей! И если бы еще он удовольствовался опытом тех, кто, вроде нас, живет среди роз… Нет, подайте ему хромосомы, гены и тому подобное, а чего он этим добьется? Может быть, вовсе ничего!

– Своей профессией ты обязан деду, – Даниель не побелел, а пожелтел от злости, как будто у него сразу разлилась желчь. – У тебя не было бы сейчас хлеба насущного, если бы до тебя не существовало золотоискателя-деда.

Мартина испуганно смотрела то на отца, то на сына. Она знала, вопрос о создании новых сортов роз был для них больным вопросом, но не представляла себе, до какой степени это серьезно. Мсье Донель старший был человеком обходительным, живым, несколько экспансивным, как будто вечно куда-то спешил, да и говорил он много и торопливо, прерывая свою речь смехом, а Даниель медлительный, крепкий, ироничный, молчаливый, они были совсем не похожи, но очень друг друга любили. Что же между ними происходит?

– Дедушка забавлялся розами, которые ему дешево стоили. А что он вывел полианты – так ему просто повезло… тут и интуиция и случай… А твои гибриды – это королевские забавы, сын мой! Если ты имеешь на него влияние, Мартина, может быть, хоть ты его отучишь от генетики. Он вполне научным способом портит мои лучшие розы, делает из них подопытные растения. Уверяю тебя, я бы предпочел, чтобы он играл в азартные игры – карты или рулетку! Тогда по крайней мере он не портил бы товар!

– Отец… – Даниель побагровел. – Отец, я не знаю, что с тобой… Что тебе наговорил вчера Бернар? Что он сделал? Пойдем, Мартина, у тебя будет солнечный удар.

Даниель положил руку на руку Мартины, и у нее на коже тотчас появились белые пятна. Она почувствовала всю силу его ярости.

– Увидимся за завтраком! – крикнул им вслед мсье Донель.

Мартина шла за Даниелем по тропинке среди диких трав. Атлетическая спина Даниеля, его уже загоревший затылок, круглая голова с коротко остриженными волосами… какую нежность вызывала в ней эта круглая голова!

– Послушай!… – рассудительно говорила она ему в спину. Она была настроена благоразумно и миролюбиво. Собаки встретили их разноголосым оркестром лая. Они еще не привыкли к Мартине, да это и понятно – она здесь только со вчерашнего дня. А утки, куры, те не беспокоятся из-за таких пустяков. У дверей кухни Даниель сказал:

– Я пойду пройдусь… – и она его не удерживала.

Кухня была пуста, но жила своей жизнью: крышка плясала на большом котле, белый пар уходил под колпак над плитой, мухи жужжали над столом и прилипали к липким листам, висящим там и здесь и уже черным и отяжелевшим. Мартина поднялась в свою комнату, комнату Даниеля. Здесь было прохладно, штора опущена, кровать аккуратно застлана чистым покрывалом. Все мухи улетели вниз. В другой раз она не наденет белые туфли, если надо будет проходить через двор: отец Даниеля провел их кружным путем, через дверь, выходящую на шоссе, и они прошли под окнами комнаты Даниеля, вдоль стены фермы, где обычно ходили клиенты, – он был внимательнее, чем Даниель. А Даниелю ничего не стоило заставить ее шлепать по грязи вместе с утками. Мартина переобулась, навела красоту. Она вошла сюда взволнованная, но в комнате было так тихо, так спокойно, что на Мартину это подействовало умиротворяюще. За окном поблескивали золотые гроздья рапса. Донель старший назвал Даниеля золотоискателем А вдруг да он найдет золото? Ей хотелось расспросить Даниеля поподробнее. Каким образом садовод может найти золото? Что за золото у садоводов? Как обидно, что Даниель «пошел пройтись». Он хотел остаться наедине со своей яростью. Голоса внизу… Мартина посмотрела в зеркальце на стене: надо будет переменить губную помаду, эта на загорелом лице кажется лиловой.

Стук ее каблуков по лестнице заставил всех замолчать. Она остановилась на последней ступеньке, с любопытством и смущением оглядывая человек десять мужчин в синих штанах, измазанных землей, в майках… загорелые руки, пальцы в черных прожилках от земли… Те, что уже сидели за столом, встали при ее появлении, другие входили со двора, приглаживая мокрые волосы, вытирая руки…

– Я тебе никого не представляю, – сказал мсье Донель, лишь он один был в брюках цвета хаки, рубашке и подтяжках, – это заняло бы слишком много времени. Ребята, знакомьтесь с молодой мадам Даниель Донель. Недурна, а?

Все засмеялись. Ясно, что они нашли ее красивой, как же иначе… К счастью, вошла Доминика с детьми, а то создалось неловкое положение. Мсье Донель сказал Мартине, чтобы она села рядом с ним. «Собачья мамаша» подала блюдо с мясом, и мужчины достали из карманов ножи. Даниеля все еще не было, Мартина только об этом и думала. В первый же день… Но никто ни о чем не спросил, казалось, никто не замечал его отсутствия. Они спорили:

– Разве так работают? Что за свиньи вам шиповник сажали, хозяин? Уроды! Да, уроды, и шиповник, и те, кто его сажал. Чистого убытку двадцать процентов, по крайней мере для вас, хозяин.

Говоривший был маленький старичок с пожелтевшими от табака усами.

– Оставь, – сказал парень, сидевший рядом с ним, – отвяжись. Он налил старичку красного вина, небрежно, как будто бросил платок. Это был тот самый работник с серебристо-белокурыми волосами, который вчера открыл им ворота.

– С Мимилем выгодно работать, – закричал с другого конца стола веселый молодой парень, – у него руки, как у обезьяны, в жизни таких не видел! Как нагнется, руки болтаются на пятьдесят сантиметров ниже ступней!

– Ничего, я с ними справляюсь, – ответил Мимиль, парень лет восемнадцати, еще с пушком на щеках, уплетая с аппетитом свой бифштекс.

– Я вам говорю, хозяин, – опять начал усатый, – уроды… Кто у вас наблюдал за работой? Саженцы воткнули в землю кое-как. Разве у вас нет никого, чтобы пройти за парнями, проверить их работу? Потом, если черенки не привьются, вы скажете, что это наша вина.

– У нас свои правила. – Мсье Донель налил Мартине белого, а все остальные пили красное вино. – Мы следим, конечно, но у нас друг другу доверяют. Сразу видно, что ты новенький здесь. К тому же не волнуйся, я сам записал, кто сажал, а Пьеро – тех, кто прививал, ведь так, Пьеро? А как делали там, откуда ты пришел? У нас здесь все попросту.

Он говорил рассеянно, думая о другом. Мартина смотрела на дверь. Доминика занималась детьми. Маленькому Поло было так жарко, что лоб у него весь покрылся испариной.

– Эй, Поло, сколько кустов шиповника ты привил сегодня? – крикнул ему веселый парень. – Приходи, я тебе покажу новый прием.

Мсье Донель взглянул на внука и сказал:

– Когда пойдешь, надень шляпу.

Как вчера в столовой, собаки расположились вокруг стола, и время от времени им что-нибудь бросали. «Собачья мамаша» семенила между ними.

– Ну-ка, Мартина, брось это большому, – мсье Донель протянул Мартине кость, – он вожак стаи, если он возьмет, все тебя признают.

Большой схватил кость. А Даниеля по-прежнему не было. Подали сыр. Странно, что никто не спрашивает, где Даниель. Пожалуй, только один Бернар тоже думал о нем, Мартине показалось, что он поглядывает на дверь, скатывая из хлеба шарики, которые от его пальцев становились черными. Смотреть неприятно. В рабочей одежде он был такой же противный, как и в пиджаке. Кофе на вкус превосходный, а Мартина любила хороший кофе. В доме отлично кормили не только по случаю приезда молодоженов. А по этому случаю мсье Донель велел подать к кофе ликер, такой, что пальчики оближешь, и все выпили за здоровье Мартины. Но пора было уходить: работники встали, закурили сигареты, потолкались в дверях и разом высыпали из темной кухни, как летящие на свет мухи. «Собачья мамаша» собирала тарелки. Доминика уже ушла. Дети играли во дворе, девочка прыгала и отчаянно кричала, она была похожа на воздушный шар, оторвавшийся от веревочки. Она вся отдавалась игре. Мартина, стоя в дверях, смотрела, как рабочие вышли через ворота в поле и дальше на плантации роз. Они шли, как на прогулку. За ее спиной «собачья мамаша» беседовала со своими подопечными – собаками. Может быть, она воображает, что Мартина собирается возиться с посудой! Даже в Париже, где были удобства, облегчающие работу, никогда бы мама Донзер не позволила Сесили или Мартине портить себе руки. Но когда Мартина обернулась, в кухне уже хозяйничала здоровенная баба, которая по локоть запустила руки в лохань с дымившейся водой. Откуда она взялась? Она сказала серьезно:

– Здравствуйте, мадам Даниель.

Мартина поднялась к себе в комнату.

Она легла в страшном беспокойстве, не зная, что с собой делать… и ведь никто, кроме нее, не беспокоился, как будто бы Даниель не исчез, сказав, что пойдет пройтись. Ну, будет об этом, ведь вот он – вернулся, живой, пыльный и потный после ходьбы по такой жаре. Он появился к ночи, когда внизу на кухне все стихло. Мартина не спустилась к обеду, и никто за ней не пришел. Очевидно, здесь так принято: никто вами не занимается. Ночь была тиха, как завод, когда машины остановились, рабочие ушли. Ночь вернула ей Даниеля.

Лежа на спине поверх простынь, скрестив на груди Руки, усталый и мрачный, он говорил, говорил: