332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Эллиот Тайбер » Взятие Вудстока » Текст книги (страница 11)
Взятие Вудстока
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:28

Текст книги "Взятие Вудстока"


Автор книги: Эллиот Тайбер


Соавторы: Том Монте



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Автобус Жоржеты был не простым автобусом. Как выяснилось, он представлял собой мобильный центр дзенской медитаций и холистического целительства. В 1969–м американские буддисты, разъезжающие по стране в собственных храмах психоделических медитаций и целительства, были немалой редкостью, что лишь добавляло этой женщине экзотического обаяния.

Я извиняющимся тоном сказал Жоржете, что все комнаты у нас уже распределены и заказаны, не осталось ни одного свободного квадратного дюйма. Не важно, ответила она. Все, что ей требуется, – это место, на которое можно поставить автобус.

Единственным в мотеле еще не занятым пространством был кусок земли за театральным амбаром, задняя стена которого, как, впрочем, и пол его, опасным образом покосилась. Я не видел причин, по которым автобус Жоржеты не мог бы провести там месяц или около того. Заодно бы и стену подпирал. И храм на колесах занял этот не самый лучший участок уайтлейкской недвижимости. Вполне возможно, что он был первым в округе Салливан лесбийским буддистским храмом.

Как только четверка женщин обосновалась на нашей земле, нам стало ясно, что присутствие их – это истинное благословение свыше. Прежде всего, они не делали никакого секрета из своих сексуальных предпочтений. Они даже заводили с людьми разговоры о достоинствах феминизма и лесбийства, о мифологических корнях однополой любви. Я так обрадовался встрече с родственными душами, что вернул этим дамам арендную плату и предложил им спустить шины их автобуса и остаться у нас навсегда.

Жоржета и ее подруги были столь совершенными образцами единения со своей сексуальной ориентацией, ее мирного приятия, каких я никогда еще не встречал. В отличие от стандартного гея, которому приходилось внимательно приглядываться к другим мужчинам, прежде чем он обнаруживал перед ними свои сексуальные предпочтения, Жоржета говорила о них каждым своим движением и жестом. Всякий, кто сводил с ней знакомство, уже через пять минут знал, что она лесбиянка, – даже гомофобы. Она же была со всеми очень мила. Она никогда не сердилась, ни к кому со своей лесбийской любовью не лезла. Напротив, Жоржета относилась к своей ориентации спокойно и непринужденно, отчего и все другие чувствовали себя непринужденно в ее обществе. Она оказалась великолепной учительницей для гея, которому пришлось всю свою жизнь таиться от людей. А то, что она была женщиной, учебу лишь облегчало. Мне доводилось увлекаться мужчинами, которые жили в ладу со своей гомосексуальностью, и это лишь здорово осложняло мою жизнь. А на Жоржету я мог смотреть глазами, не замутненными никакими желаниями. Жоржета была тем, что в мифологии называется «великой матерью» – земной богиней, женщиной, наделенной волшебной силой и сведущей в буддизме и целительстве в такой же мере, в какой она сознавала, как важно для человека быть самим собой.

Разумеется, все эти качества обращали Жоржету в магнит для собравшихся в «Эль–Монако» геев. Людей тянуло к ней главным образом потому, что в рядом с Жоржетой им не приходилось никем притворяться. Для этого им и усилий никаких прилагать было не нужно – само присутствие Жоржеты отменяло нужду в притворстве. Она была до того честна, так открыта, спокойна и сосредоточенна, что пробуждала такие же качества и в других.

И, может быть, самым лучшим из всего было то, что Жоржета и ее подруги любили меня и любви своей не скрывали. Эти решительные, отважные, честные женщины находили меня не только привлекательным, но и человеком, достойным и добрым по самой его сути.

Однажды мы с Жоржетой разговаривали с глазу на глаз. Мы сидели в шезлонгах рядом с ее автобусом, в тени что–то шептавшей сосны.

– У меня есть для тебя хорошая новость, Эллиот, – сказала она.

– О, и какая же?.

– Вчера ночью мы с девочками сняли с тебя проклятие.

– Что вы сделали?

– Мы сняли с тебя проклятие, Эллиот, – повторила она. – Проклятие, которое мешало тебе стать самим собой.

– Я не понимаю, Жоржета. О чем ты?

– Что–то, происшедшее в твоем прошлом, наложило на тебя проклятие, – сказала Жоржета. – Проклятие, из–за которого ты себя возненавидел. Я видела это в твоей ауре. Вокруг твоего затылка и вдоль позвоночника висел сгусток черной энергии. Она мешала тебе принять себя, осознать и принять все то, чем ты на самом деле являешься. Вчера ночью мы с девочками общими усилиями изгнали ее. Сейчас черная энергия покидает тебя, а скоро от нее и вовсе ничего не останется. Это займет некоторое время, однако ты будешь с каждым днем становиться все счастливее и счастливее. Ведь тебе уже стало легче, правда?

– Рядом с тобой мне всякий раз становится легче, – ответил я. – Но я и вправду всегда казался себе проклятым. Я даже название для этого придумал: «проклятие Тейхбергов».

– Ну да, конечно, ты интуитивно знал это. Однако теперь проклятие над тобой больше не тяготеет, и ты сможешь реализовать твой истинный духовный потенциал.

– Что же, это хорошо, – сказал я. – Да только я атеист, Жоржета.

– Мы, буддисты, говорим, что наверху, над нами, нет существа, которое можно назвать Богом. Мы говорим, что есть только жизнь, и она продолжается бесконечно. Мы верим, что жизнь – это школа, что мы возвращаемся в нее ради новых уроков и для того, чтобы разрешить нашу карму. Карма это просто другое название связи между причиной и следствием. Творя доброе дело, ты создаешь хорошую карму. Совершая ошибку или дурное дело, создаешь тяжелую карму. А ты совершил множество добрых дел, Эллиот. Просто оглянись вокруг. Посмотри, что ты помог создать. И все это хорошая карма, друг мой. Да и пора уже было тебе избавиться от твоего проклятия, разве нет?

– Да, – сказал я и, поднявшись из шезлонга, обнял ее. По лицу моему текли слезы. Какое из совершенных мной добрых дел привело в мою жизнь эту богиню? В тот миг для меня было не важно, верил я в существование проклятия Тейхбергов или не верил, освободился от него или нет. Жоржета видела меня насквозь, видела самые темные мои стороны, и все–таки любила меня. А никакого другого целительства мне и не требовалось.

После того разговора с Жоржетой я начал все чаще и чаще думать о том, что пора мне открыться родителям. Мне хотелось сказать им, что я гей. Я должен был сказать им – и миру, – кто я, на самом деле, такой. Просто для этого нужно было найти подходящий момент.

Между тем, у меня на глазах начали разворачиваться события совсем уже странные. Папа и Жоржета обратились в закадычных друзей. Собственно говоря, они едва ли не влюбились друг в дружку, и уж папа–то явно искал ее общества. Они о чем–то подолгу разговаривали наедине. Я приближался к автобусу и видел их сидящими в шезлонгах, беседуя. И что меня поражало, они явно изливали друг дружке душу. Нередко я заставал их хохочущими. А в других случаях видел, как Жоржета что–то тихо втолковывает папе, а он кивает, соглашаясь. Удивительное было зрелище – ни разу в жизни я не видел папу ведущим с кем–либо задушевный разговор. И вот пожалуйста: он сидит рядом с Жоржетой, обменивается с ней шуточками и анекдотами, или же слушает ее и согласно кивает – так, точно она делится с ним какой–то глубокой истиной. Каждый раз, увидев их беседующими, я старался удалиться, оставшись не замеченным ими.

И что самое поразительное, когда Жоржета, папа и я сходились вместе, отец словно пытался передать мне что–то – взглядом или, как сказала бы Жоржета, посредством своей ауры. Ошибки быть не могло: он давал мне понять, что любит меня. Он вдруг размякал и смотрел на меня с гордостью. Собственно, это происходило в течение всего лета, – вернее сказать, с той минуты, как у нас появились Майк Ланг и компания. И все же особенно любящим отец становился, когда рядом с нами находилась Жоржета. Поначалу я не мог взять в толк, что происходит. Решил, что папа просто стареет. Однако настал день, когда он улыбнулся мне, и я вдруг понял: он знает, что я гей, он любит меня и гордится мной.

И вынести это было невозможно. Я ушел в бунгало номер два и просидел там несколько часов. Все вокруг менялось так быстро, что я едва успевал следить за событиями. Старое мое «я», что бы оно собой ни представляло, распадалось прямо у меня на глазах. Чем было новое? Этого я точно сказать не мог. Я чувствовал, что становлюсь более уравновешенным, более уверенным в себе, лучше лажу с миром. Летом 69–го претерпевала изменения каждая сторона моей натуры. А тут еще и это – выражение, которое появляется в глазах отца, когда они встречаются с моими глазами. Где–то в самой глубине моего существа я все еще оставался маленьким мальчиком, который латал со своим папой крыши, все время надеясь, что он заметит, с каким усердием я работаю. И вот теперь Вудсток, огромный смерч музыки и энергии, ворвался в наш городок и изменил всех нас.

Даже мама, и та менялась. Конечно, она чувствовала себя как на седьмом небе, пересчитывая деньги, помещая часть их на банковский счет и рассовывая еще большую по своим тайникам. Счет денег занимал маму так сильно, что она, сама того не заметив, проворонила целых четыре субботы подряд. Честно говоря, для каждого из нас это был опыт совершенно новый – мы клали деньги на банковский счет вместо того, чтобы занимать их, влезая в новые долги или увеличивая старые. Да и то, что мотель был заполнен постояльцами, тоже было опытом новым. Впрочем, «заполнен» слово не совсем точное – число постояльцев раза в три превышало то, на какое мотель был рассчитан.

Так вот, единственная мамина проблема состояла в том, чтобы привести новое ее процветание в соответствие с требованиями Всевышнего. И это вынудило маму изменить характер ее еженощных отчетов перед ним. Обычно она обсуждала с Богом жизненные обстоятельства своих детей и моего отца, собственные деловые замыслы и собственную жизнь – все, чем она норовила управлять в тот или иной момент времени. Ныне же, когда на нас посыпались деньги, а сыпались они и по субботам, то есть в дни, в которые еврейский закон и притрагиваться–то к ним запрещает, маме пришлось вступить с Всевышним в мирные переговоры. Я слышал их через тонкую фанерную стенку, которая отделяла мамину спальню от конторы. Какую бы тему ни обсуждала она с Богом, заканчивалось все долгим изложением доводов, свидетельствовавших о маминой правоте, и обещаниями, которые она ему давала – неизменно одними и теми же.

– Господи, я знаю, ты простишь меня за то, что я возилась в эти несколько суббот с деньгами, ты понимаешь, что сейчас для меня настало время великой нужды. Ведь ты же не послал бы сюда этот фестиваль, если бы не хотел помочь нам, вот я и тружусь каждый день, чтобы показать тебе мою благодарность. Разве Ной не трудился над ковчегом сорок дней без перерыва? Как только посланный нам тобой фестиваль закончится, я сделаю хорошее пожертвование и заставлю Элли пойти в синагогу, прочитать »Изкор», соблюдать кашрут, найти хорошую жену и вести себя по–человечески! Спасибо тебе, Боже, за то, что ты спас нас от разорения.

Ой–вей. Ладно, ей еще предстояло пройти долгий путь, особенно в том, что касалось способности относиться к своему сыну, как к взрослому человеку, ведущему собственную жизнь, за спасение которой она никакой ответственности не несет. Впрочем, я давно научился ожидать от мамы только того, что ей по силам. И все же она менялась. Даже я не мог это не признать.

Может быть, все дело было в обилии денег, или в эманациях добра, которые исходили от вудстокцев, или в облачках марихуанного дымка, которые каждый вечер обволакивали наши владения. А может быть, и в том, и в другом, и в третьем. Какой бы ни была причина, мама явно приобретала облик все более человеческий. Она стала не такой визгливой, как прежде, не такой прижимистой. Я никогда еще не видел ее столь спокойной а по временам даже щедрой – во всяком случае, в сравнении с той женщиной, какой она была прежде. Она уже не драла с людей деньги за каждый кусок мыла и каждое полотенце. Для нее это было пусть и странноватой, но формой благотворительности. Честное слово, наблюдая за ее преображением, я только диву давался. И надеялся, что оно никуда не денется и по окончании фестиваля.

Впрочем, на благотворительность способны лишь люди, считающие, что у них есть все, что им требуется. А наше ощущение изобилия и достатка уже пребывало в опасности.

В начале августа мы поняли, что столкнулись с серьезными затруднениями. У нас иссякали запасы продовольствия. Я звонил оптовым торговцам и заказывал буквально десятки автофургонов с бутылками питьевой воды, закусками, содовой, сосисками и прочими товарами первой необходимости. Отсмеявшись и поняв, что я говорю серьезно, поставщики отвечали: деньги вперед. Кредита я у них не имел. Более того, не имел я и опыта заказов такого количества продуктов и потому не знал, слишком ли много я их заказываю или слишком мало. Тем временем и Майк с головой ушел в решение проблем Вудстока. Он мотался по финансовым центрам Нью–Йорка, занимая деньги, которые требовались для того, чтобы кормить, обеспечивать безопасность и нормальные санитарные условия для непредвиденно огромной людской толпы, оказавшейся на руках у «Вудсток Венчерз». Мы с папой решили, посовещавшись, что будет разумным заказать два автофургона с содовой, два с продовольствием и разместить предварительный заказ еще на полсотни. И очень скоро выяснилось: людей на фестиваль съехалось столько, что, закажи мы в пятьдесят раз больше, и того не хватило бы.

Все разраставшееся и разраставшееся поселение хиппи уже обладало силой, которая позволяла им сравнять Бетел с землей, – и каждый житель Бетела знал это. Собственно говоря, это знание пугало горожан до колик. А с другой стороны, такая сила позволяла хиппи совершить нечто поистине замечательное. Чем именно все обернется, никто из нас, разумеется, не ведал и, если сказать правду, мы просто–напросто тряслись от страха.

 11. Дело сделано

В последние перед открытием фестиваля дни пространство и время стали меняться странным, непредсказуемым образом. Пространство сжималось, представление о времени утрачивалось. Реальность, по крайней мере ту, которая существовала в представлении жителей Бетела, поглотила контркультура. И правила теперь стали совершенно иными.

Вудсток доказал, что, собираясь в большом числе, люди обретают свободу, которая во всех иных случаях остается для них недоступной – особенно, если свобода эта никому не приносит вреда. Приехавшие на Вудсток молодые люди открыто курили марихуану и принимали наркотики. Они раздевались на глазах у всех и нагишом купались в прудах и озерах. Они уходили в кустики и там любили друг дружку. А бывало, обходились и без кустиков. Мужчины целовались с женщинами; мужчины целовались с мужчинами; женщины целовались с женщинами. Это происходило повсюду. И происходило в масштабах, которые трудно себе представить.

Большинство приехавших поселилось на ферме Ясгура, однако и Бетел с Уайт–Лейком наводнили тысячи людей. Люди были повсюду, целые стада их двигались по 17Б, направляясь к ферме Макса. Людская масса наполняла тротуары и собственно улицы Бетела. Невозможно было сделать и шага, не увидев тысячи хиппи, как невозможно было найти и место, которое позволило бы укрыться от менявшего наши жизни события. Целый мир пришел в Бетел, придавив его собою и сбив с толку.

Одной из неразрешимых проблем стала клаустрофобия. Местные жители привыкли к пустым и мирным просторам, к монотонной жизни – и то, и другое внушало им ощущение надежности их существования. До Вудстока в магазинах города редко появлялось больше одного–двух покупателей одновременно. Появление десяти сразу воспринималось как нечто, близкое к нарушению общественного порядка. Теперь же сотни людей стояли в очередях, чтобы купить еду, питьевую воду, содовую, туалетную бумагу и мыло, а на подходе были новые сотни.

И разумеется, цены подскочили до потолка и выше. Воду продавали по пять долларов за бутылку. Хлеб, упаковки колбасной и прочей нарезки, бутылки содовой и пакеты молока обращались во все большую редкость. Запасы продуктов начали иссякать, что лишь усиливало страхи, а временами порождало и истерию.

Существовала группа – организованная в 60–х коммуна хиппи, называвшая себя «Свинофермой», – которая раздавала еду бесплатно. Майк Ланг и его партнеры попросили у создателя этой коммуны, человека по имени Вейви Грейви, помощи в поддержании порядка на фестивале. Грейви согласился, устроив заодно и кухню, которая кормила зрителей. Впоследствии «Ферма» хвасталась тем, что подавала «завтрак в постель четыремстам тысячам людей». Эта кухня, вне всяких сомнений, помогала поддерживать мир и покой.

Мы, обитатели «Эль–Монако», знали о том, какими опасностями грозит нехватка продовольствия, не понаслышке. В ту неделю до нас добрались, наконец, два автофургона с заказанными мной и папой продуктами. Едва мы успели разгрузить эти фургоны, как среди тех, кто жил на ферме Макса распространился слух об их появлении. И через час с небольшим мы увидели толпу в несколько сот человек, бежавшую к фургонам и явно готовую сорвать с них дверцы и растащить все, что найдется внутри. Папа успел распахнуть дверцы и показать этой толпе, что фургоны пусты. Разочарование и гнев, охватившие ее, ощущались почти физически. Ни я, ни папа не знали, на что она может решиться, однако представить себе, как эти люди разносят в поисках еды мотель, нам было легко.

Неожиданно какой–то юноша взобрался с гитарой на крышу одного из фургонов, уселся там и запел «Blowin’ in the Wind» Боба Дилана. И, слава Богу, петь он умел на славу. Голос у него был сильный и чистый.

Толпа смотрела на него с изумлением и благоговейным трепетом. А затем настроение ее изменилось – гнев растаял. Прямо на наших глазах напряжение покидало тела людей. Одни начали улыбаться, а там и смеяться. Другие подхватили песню. И меньше чем через две минуты от ярости толпы не осталось и следа. Кто–то уже обнимал друг друга за плечи. Кто–то просто поворачивался и уходил. И очень скоро толпа расточилась. Умиротворяющую силу музыки отрицать невозможно.

По счастью, проблема с едой устрашающих размеров так и не приняла. Организаторы Вудстока сумели организовать доставку в город воды, продуктов и других необходимых вещей вертолетами – только они и могли теперь быстро добираться до Уайт–Лейка. По 17Б легковые и грузовые машины еле ползли, если ползли вообще.

В «Эль–Монако» был уже сдан каждый квадратный фут его территории. Мы сдали даже болото – люди жили на нем в легковушках, фургончиках и школьных автобусах. Комнаты мотеля, да и самые разные места его, которые мы с папой тоже обратили в жилые помещения, были набиты битком. Теперь в мотеле проживало больше пятисот человек, и даже я не знал в точности, где все они помещаются.

Мы с папой наполнили бассейн питьевой водой, а затем протянули из него по территории мотеля шланги, чтобы люди могли при необходимости пить ее – бесплатно. То, что четыре наших колодца и насоса исправно работали, казалось нам чудом, ведь местные жители ежедневно грозились воду в них отравить, а насосы разбить. Чтобы люди имели возможность помыться, мы соорудили у бассейна душевую. Правда, мыло, как и прочие необходимые вещи, давно уже закончилось.

Сама жизнь заставила нас обратить «Эль–Монако» в подобие пункта первой помощи для сотен людей, приходивших к нам с порезами и ссадинами или пересоливших по части наркотиков и нуждавшихся в месте, где можно было бы прилечь и очухаться. Я заворачивал этих трясущихся бедолаг в те одеяла, какие еще оставались у нас в запасе. Вместе с папой мы понарыли под стоявшими на невысоких сваях строениями мотеля траншеи и устроили в них «койки» нашего лазарета. Люди, по большей части молодые, появлялись вдруг неизвестно откуда, чтобы помочь нам в уходе за теми, кто перебрал наркотиков или пострадал от какого–нибудь несчастного случая. Мы с папой старались помогать всем, кто к нам обращался, а когда одних только наших рук для этого не хватало, откуда ни возьмись появлялись, чтобы нам подсобить, три–четыре человека.

В мотель ежедневно звонили со всех концов света встревоженные родственники тех, кто приехал на фестиваль, и их расспросы о том, не видели ли мы дорогих им людей, заставляли наши телефонные линии работать с полной нагрузкой. Мы трудились не покладая рук, делая то, что необходимо было сделать в данный миг. Мы старательно исполняли требования новой реальности, заставлявшей нас заботиться о других, помогать тем, кто нуждался в помощи. Вудсток обладал собственной жизненной энергией, собственным кодексом правил и силой, которая нам никогда и не снилась. Каждый житель Бетела понимал, что способность управлять событиями он утратил. Многие пытались как–то приладиться к ним, однако подавляющее большинство просто терзалось страхом.

Разумеется, сильнее всего горожане боялись того, что хиппи начнут бесчинствовать и не оставят от Бетела камня на камне. Ходили слухи, что на ферме Ясгура совершаются какие–то немыслимые зверства. Там разгулялись «Ангела Ада», уверяли некоторые, они отнимают у людей деньги, насилуют их и убивают. Хиппи предаются групповому сексу. Все и каждый накачиваются наркотиками и безумствуют. Собаки совокупляются с кошками. Ни слова правды в этом не было – ну, во всяком случае, в слухах о разгуле насилия. Однако и слухов было довольно, чтобы нагнать на местных жителей страху и взвинтить их нервы до последней крайности.

Ясно было, что если дела примут дурной оборот, «Эль–Монако» понадобится собственная охрана. А у нас только и было охранников что папа с его бейсбольной битой, да я. На маму, хоть она и показала себя молодцом в схватке с мафией, рассчитывать в случае беспорядков не приходилось. Самое большее, что она могла сделать, – это наложить на кого–нибудь старинное и ужасное русское проклятие, однако оно мгновенным действием, к сожалению, не обладало. Нам требовался настоящий солдат, а то и два. Увы, человека, на которого мы могли бы в этом смысле положиться, рядом с нами не было. Во всяком случае, до тех пор, пока не появилась Вильма.

В один из первых дней августа я вышел в самый разгар грозы из конторы и увидел перед собой стоявшую на размокшей земле высокую, крепкого сложения женщину под большим черным зонтом. Шести футов и двух дюймов роста, она была одета в черное платье с блестками, сетчатые чулки и туфли на высоких каблуках. Косметики, украшавшей ее лицо, хватило бы, пожалуй, для того, чтобы обклеить обоями стену. Накладные ресницы смахивали на пару черных челюстей. На голове сидел парик с высоко зачесанными и скрепленными лакированными китайскими палочками для еды волосами, обрызганными таким количеством лака, что вся прическа приобрела сходство с проволочной губкой для мытья посуды.

Как и когда она у нас поселилась, я не знал, – а уж поверьте, я бы ее не забыл. Я во все глаза смотрел на эту женщину, на ее понемногу уходившие все глубже в землю тонкие каблуки. Она смахивала на Марлен Дитрих, страдающую от переедания и избытка тестостерона. Зрелище, не могу не признать, было захватывающее. Твердый взгляд ее показался мне манящим.

– Позвольте представиться, – сказала она, – по–моему, мы с вами еще не знакомы.

Что за акцент у нее был – русский, немецкий, джерсийский? Какая–то смесь всех трех, решил я.

– Я – баронесса фон Вильма. Я уже несколько дней наблюдаю за вами. Вы не производите впечатления мальчика на побегушках. Чем вы здесь занимаетесь?

– Я владелец этого мотеля.

– А, собственник. Я хочу предложить вам мои услуги. Вы похожи на человека, способного их оценить.

И с этими словами она вытянула из ручки зонта весьма внушительную кожаную плетку о девяти хвостах. Я не знал, что ей сказать. До того времени я с женщинами деспотического склада не сталкивался.

– Может, у вас есть брат, любящий кожаную одежду? – улыбнувшись, спросил я.

– Я очень легко приспосабливаюсь, – ответила баронесса и, дабы посвятить меня в свой секрет, раздвинула полы платья. Она оказалась геем!

Вильма была первым, вероятно, трансвеститом, нога которого ступила на территорию Уайт–Лейка. Поразить меня было не просто – в том, что касается секса, я видывал разные виды, – однако должен признать, что Вильма застала меня врасплох. Реакцию моя была и самому мне не так чтобы очень понятна, однако я почувствовал, что должен отклонить ее предложение. Возможно, в других обстоятельствах я повел бы себя иначе, но в те дни со мной происходили некие странные изменения. Нет, сказал я, сексом мы заниматься не будем.

Вильму мой отказ разочаровал, однако она отнеслась к нему с пониманием. Вильма всего лишь вздохнула и спросила:

– Ладно, может хоть выпьем вдвоем чего–нибудь холодненького? От этого вы не откажетесь?

– Ни в коем случае, – ответил я.

Мы прошли в ее комнату, она разлила по двум бумажным стаканчикам «Коку». И пока мы пили, Вильма рассказала мне кое–что о своем прошлом. Во время Второй мировой войны она служила сержантом под началом генерала Джорджа Патона. Она даже фотографию мне показала – в доказательство. Конечно, в военной форме Вильма выглядела совсем иначе, однако не узнать ее было невозможно. Теперь же она обратилась в восьмикратного дедушку, трансвестита и жизнь вела довольно беспутную.

 – Ваш пример вдохновляет, – заверил я ее. И тут меня действительно посетило вдохновение.

– Послушайте, Вильма, мне очень не помешала бы помощь, э–э, сильного человека, – сказал я. – Здешние люди злы на меня за то, что я привел в Бетел вудстокцев, и время от времени появляются у нас, пытаясь завязать драку. До сих пор нам с папой удавалось справляться с ними, однако в ближайшие дни дела могут принять более скверный оборот. Вы не согласились бы присматривать за нашей территорией – ну, знаете, взять на себя роль охранника, – когда не будете заняты ничем другим?

– Сочту за честь, Эллиот, – ответила она.

Мы пожали друг другу руки – Вильма едва не раздавила мою, что подтвердило мудрость принятого мной решения.

Удача улыбнулась мне: когда мы с Вильмой вышли из ее комнаты, два юных хулигана как раз изображали краской свастику на стене «Крыла Фэй Данауэй». Мы бросились к ним, чтобы остановить их, однако нас опередила компания хиппи.

– Что вы делаете? – закричал один из них. – Откуда в вас столько ненависти?

Кто–то вырвал кисть из руки живописца. За этим последовала потасовка, и уже через секунду хиппи скопом навалились на хулиганов и прижали их к земле. Прибежал с битой в руке папа, постоял, посмотрел, потом оттащил хиппи от хулиганов и сказал им:

– Валите отсюда, пока битой в глаз не получили.

Я повернулся к Вильме:

– Теперь вы понимаете, о чем я говорил? Нам необходима помощь.

– Я буду держать ухо востро, Эллиот, а плетку – под рукой.

– Спасибо, Вильма. Мне от одних ваших слов и то уже полегчало.

Понедельник, одиннадцатое августа, начался как прекрасный летний день – чистое небо, низкая влажность и искристый, вкусный, , насыщенный энергией воздух. «Чем можно испортить такое утро?» – думал я. Ответ я получил очень скоро. На территорию мотеля вступили торжественным шагом и направились прямиком к двери моей крошечной конторы пятеро членов городского совета Бетела и два не то три местных бизнесмена. Лица у всех были самые воинственные – решительные и озлобленные, и пока они приближались к конторе, воинственность их явно возрастала.

У двери конторы крепко спали, почти заблокировав ее, восемь–девять молодых мужчин и женщин, завернувшихся в одеяла или забравшихся в спальные мешки. Члены совета переступали через этих хиппи либо бочком протискивались между ними, с отвращением их оглядывая. Труды, которых потребовало преодоление этой преграды, похоже, озлобили членов совета еще пуще. Едва увидев их побагровевшие физиономии, я понял, приятного разговора не предвидится.

Когда они, наконец, втиснулись в контору, их вожак, средних лет мужчина, лысый и с изрядным брюшком, сделал заявление.

– Терпение уайтлейкской общины лопнуло, – начал он. – Никакой фестиваль нам не нужен. Городской совет объявляет в Бетеле чрезвычайное положение. Мы обратились к губернатору Рокфеллеру с просьбой ратифицировать наше решение и направить сюда Национальную гвардию, чтобы она очистила город от всех хиппи и отбросов общества, которые губят его. Дальнейшего ущерба мы терпеть не желаем. Если вы и ваше отребье не покинете наш округ незамедлительно, то в пятницу утром мы перегородим шоссе 17Б живым барьером! Пробиться через него на ферму Ясгура не сможет никто! Это последнее предупреждение, других вы от нас не получите. Мы представляем деловое сообщество Уайт–Лейка – торговцев, домовладельцев и даже соседей Ясгура. Вы поняли, что я сказал, Эллиот?

– А в чем, собственно, дело–то? – спросил я. – Вы считаете, что получили недостаточно денег? Хотите больше, к этому все сводится?

– О каких деньгах вы говорите? – спросил один из бизнесменов.

Ответить член городского совета мне не дал:

– Следите за своими словами! Никто никому денег не передавал, вы этого не видели и видеть не могли!

– Денег было роздано множество и все вы об этом знаете, – ответил я. – Так чего вы, на самом деле, хотите – новых денег? Или просто стараетесь обеспечить себе переизбрание на следующий срок?

– Вы говорили, что в городе соберется двадцать–тридцать тысяч человек, – снова завелся вожак. – А получилось совсем другое. Их уже полмиллиона. Идите, взгляните на 17Б! Вы, евреи, загребате безумные бабки. Вы надули нас и просто так вам это с рук не сойдет! Если вы думаете, что фестиваль все–таки состоится, так знайте, это пустые мечты. Больше мы никаких хиппи на 17Б не допустим.

В контору вошел папа – с бейсбольной битой в руке, а прямо по пятам за ним и Вильма во всей красе ее шести футов и двух дюймов. И тут же грянул ее голос:

– Что это здесь происходит, хотела бы я знать? – задав этот вопрос, она с силой хлестнула плеткой по полу. Мои гости, мгновенно приобретшие сходство с собачками чихуахуа, взглянули сначала на Вильму, потом на папу, державшего наготове биту, и словно закостенели.

– Вы незаконно вторглись в пределы чужих владений! – рявкнул я. – Пошли отсюда к чертям собачьим! Немедленно!

Вильма, словно только того и ждала, еще раз хлыстнула плеткой по полу.

Впечатление было такое, точно кто–то крикнул: «Бомба!». Хорошо еще папа с Вильмой успели отскочить в сторону – иначе чихуахуа, брызнувшие из двери конторы, просто затоптали бы их.

Я немедля бросился к Майку Лангу, моему белому рыцарю в золотых кудрях, – он собирался ехать к Ясгуру и уже сидел на мотоцикле. Я рассказал ему о последней новости.

– Пустяки, дружок, – сказал Майк. После чего слез с мотоцикла, вошел в свой офис и позвонил кому–то из своих партнеров. А переговорив с ним, сказал. – Пустяки, Эллиот. С их дерьмовым барьером мы как–нибудь справимся.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю