332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Эллиот Тайбер » Взятие Вудстока » Текст книги (страница 1)
Взятие Вудстока
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:28

Текст книги "Взятие Вудстока"


Автор книги: Эллиот Тайбер


Соавторы: Том Монте



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Элиот Тайбер, при участии Тома Монте
Взятие Вудстока

Вы, наверное, подумаете: зачем нужна в документальной книге оговорка о случайном характере совпадений и так далее? Да затем, что, мне нисколько не хочется, попав на передачу, ну, скажем, Опры Уинфри, оказаться уличенным на глазах у миллионов зрителей в том, что я то–то и то–то преувеличил, а то–то и то–то исказил. Как вы узнаете, прочитав восьмую главу, я уже был однажды уличен собственной матерью и мне этого более чем хватило. И потому, чтобы остаться настолько честным, насколько мне это по силам, я проделал вот что: изменил имена многих людей, которые еще могут быть живы. В то время они мне сильно не нравились, так чего же ради я теперь стану прославлять их имена? И потому позвольте сказать им: любое сходство с реально существующими нацистскими уродами – виноват, оговорился, с личностями, – живыми или мертвыми, и с теми, которые давно мертв, но еще не знает об этом, является чисто случайным. Я также изменил антураж двух эпизодов книги, поскольку издатель ныл и стонал, что уж больно красочными они у меня получились, а так оно будет и смешнее, и в суд на нас никто не подаст. Что ведь главное? Что было, то было. Ну вот, и теперь никакая Опра мне не страшна.

Эта книга посвящается Майклу Лангу, продюсеру Вудстокского фестиваля музыки и искусства, состоявшегося в 1969 году в Уайт–Лейке и Бетеле, штат Нью–Йорк.

Ты дал мне совершенно новую жизнь, Майкл, открыл передо мной мир, наполненный мечтами и самоуважением. И за это я буду от всей души благодарным тебе до скончания моих дней.

Книга посвящается также памяти Андре Эрнотта. Режиссера. Поэта. Писателя. Художника. Настоящего человека. Моего возлюбленного и лучшего друга.

Благодарности

Спасибо всем, кто столькие годы дарил мне поддержку и любовь:

 Эллис Файнелл Йону Габриэтте

 Джоан и Лидии Вайлен Кэлвину Ки

 Нилу Бурстайну, эсквайру Кэтрин Хепберн

 Джеку Бламкину, Ингрид Бергман

 Робину и Стиву Кауфманам Майклу Мориарти

 «Манхэттен–Плаза» Молли Пикон

 Стиву Корви Марлону Брандо

 Хэйгу Паланьяну Уолли Коксу

 Хелен Ханфт Теннеси Уильямсу

 Джо Сайдеку («Пенангу») Трумену Капоте

 Тодду Хоффману Дэниэлю Бору

 Арло Гатри Рене Тейхберг–Брискер и

 Кристиану Лангу Юрии Брискеру

 Мелани Ричи Хэвенсу

 Сэмми Дэвису–младшему Королеве Бельгии Фабиоле

 Вирджинии Грэм президенту Жискар д'Эстену

 Дэвиду Шниттеру Джону Робертсу

 Рози Роджик Джоэлу Розенману

 Рашель Тейхберг–Голден Стэну Голдстайну

 и Сэму Голдену Энни Корди

 Роджеру Оркутту Клоду Ломбару

 Андре Бишопу (Центр Линкольна) Анни Дюпре

 Телевидению RTB (Брюссель) Бернару Жиродо

 Издательству «Rossel» (Бельгия) Максу Ясгуру

 «CineVog Film» (Париж) Ли Блумеру

 Журналу «Life» Архиву «Альянса за сохранение

 Вудстока»

Наконец, я бы хотел выразить сердечную признательность и благодарность чудесным людям из издательства «

 1. Увязший в Уайт–Лейке

– Элли!

Ну вот, опять. Имя мое мама выкрикнула что было сил, – так, точно у нас дом загорелся. Выкрикнула так громко, что я расслышал ее и сквозь грохот газонокосилки, которую без большой охоты толкал перед собой по лужайке. Голос мамы несся из конторы мотеля, которым мы владели в Уайт–Лейке, штат Нью–Йорк, маленькой приозерной деревушке, стоявшей в горах Катскилл. Я обернулся, вгляделся в контору – не валит ли из ее окон дым, не выбивается ли пламя? Ничего такого, разумеется, не было. Разразившийся там кризис, надо полагать, составлял для жизни угрозу не большую, чем протекающий водопроводный кран.

– Элияху!! – теперь она прибегла к полному моему имени – дабы я понял, насколько все серьезно. – Скорее сюда! Ты нужен твоей исстрадавшейся мамочке!

Голос мамы пронзал мои уши, точно игла.

Я выключил старую ржавую газонокосилку и пошел к конторе. Мама стояла за стойкой, лицом к низкорослому мужчине в красной рубашке, горчично–желтых бермудах, чулках до колен и шляпчонке на лысой голове. Рассержен он был до того, что злость, казалось, прыскала даже из его спины.

– В чем дело, ма?

– Этот джентльмен, прикативший сюда в расфуфыренном «кадиллаке», хочет, чтобы ему вернули деньги, – ответила мама, рубанув ладонью воздух, а затем прижав ее к груди, словно в ожидании скорого сердечного приступа. – Я говорила ему, я сказала: «Никаких возвратов». Я притащилась сюда из Минска по сугробам глубиной в двадцать футов, с мороженой картошкой в кармане и гнавшимися за мной царскими солдатами, не для того, чтобы возвращать вам деньги, мистер Расфуфыренный Джентльмен, которому не нравятся мои простыни.

– Но они же все в пятнах, – запыхтел Расфуфыренный Джентльмен, стараясь справиться с одолевавшим его гневом. – И я обнаружил в постели… лобковые волосы, господи ты мой боже. Телефон не работает, кондиционера нет – только коробка из пластика висит на окне, и все.

Все это было, разумеется, чистой правдой. Мы не один год обходились без стиральной машины – отец, бывший в мотеле прислугой за все и мастером на все руки, оттаскивал постельное белье в подвал, сваливал его кучей, посыпал стиральным порошком и поливал из шланга. Иногда у него и до порошка руки не доходили. Потом мы развешивали белье для просушки посреди находившегося за мотелем участка поросшей соснами заболоченной земли, – чтобы сообщить простыням и наволочкам «свежий сосновый аромат».

Когда же стиральная машина у нас, наконец, появилась, мама, чтобы сэкономить деньги, нередко отказывалась сыпать в воду стиральный порошок. Собственно, она и теперь обходилась, как правило, без стирки белья – просто смахивала с него щеткой волосы и проглаживала, даже не сняв с постели.

Что же касается телефона и кондиционера, они были просто–напросто декорациями. Как–то раз к нам заявился разочарованный своей жизнью служащий телефонной компании, привезший с собой сотню телефонных аппаратов и старенький – годов, наверное, 1940–х, – коммутатор, и предложил установить все это у нас за 500 долларов. Разумеется, незаконно. Мама, ум которой, значительно обострялся, когда речь заходила о какой–либо сделке, выдвинула контрпредложение.

– Дорогой вы мой телефонщик, вы думаете, если я добрела сюда в 1914–м от самого Минска, – в полночь, с сырой картошкой в карманах, – так вам удастся надуть меня с этими вашими телефонами? Все, что мы можем вам дать, это двадцать долларов наличными, плюс дюжина пива и большая мамина порция горячего чолнта, – так называлось у нее тушеное мясо с картошкой. После чего она, подводя итог деловым переговорам, сообщила: – За это мы возьмем у вас все!

Парень пожал плечами, свалил на пол конторы коммутатор, груду аппаратов и мотки проводов, взял деньги и отправился искать место, в котором можно выпить. Конечно, без его опыта и знаний мы были беспомощны, и получалось, что приобрели мы за наши двадцать баксов не телефоны, а их иллюзию. Я велел папе расставить аппараты по комнатам, он это сделал, прикрепив их к столикам скобами и клейкой лентой. Потом мы раздобыли кожухи от кондиционеров и повесили их на окна. И когда все это было проделано, я развесил по комнатам и иным местам мотеля таблички: «Простите наш неопрятный вид – мы устанавливали для вашего удобства телефоны и кондиционеры»

Так что кое–какие причины, по которым мы требовали с клиентов деньги вперед – еще до того, как они увидели комнаты – и по которым я поставил на стойку в конторе большую табличку: «Только наличные. Возврату не подлежат» – у нас имелись. Если же кто–то из заезжавших к нам людей пытался расплатиться по кредитной карточке, за него бралась мама.

– Джентльмен, слушайте сюда, – начинала она. – Я – старая еврейская мать, я пытаюсь добыть хоть немного денег на теплое молочко для моих малышей. Давайте я подержу вашу пластиковую карточку, а вы пока сходите к жене и принесите мне от нее наличные.

Я не мог находиться во всех местах сразу, а это означало, что мама часто оставалась один на один с потенциальными клиентами. Это был полный кошмар поскольку мне приходилось в итоге разгребать то, что она успевала натворить. Что и возвращает меня назад, к мужчине, стоявшему передо мной с таким видом, точно он готов был задушить нас обоих голыми руками.

– И полотенца в комнате нет, – объявил он.

– Ой–вей, теперь ему еще и полотенца подавай, – отозвалась мама. – Хотите полотенце – платите. Хотите мыла, платите доллар. Вы думаете, мы всё это задаром раздаем? Я что, по–вашему, сильно похожа на миссис Рокфеллер?

– Да к какому же это жулью я попал? – поинтересовался, покачивая головой, мужчина. – Я желаю получить мои деньги назад!

Мне хотелось сказать ему, что денег его уже нет, что в ту самую минуту, в какую он отдал наличные моей матери, они ускользнули в некую прореху пространственно–временного континуума, в черную дыру, попасть в которую можно было только через мамин лифчик. Когда они вернутся оттуда, угадать никто бы не взялся, впрочем, я старался об этом не задумываться. Сколько бы клиентов мы ни получали в любой, взятый наугад месяц – даже в хороший, хоть такие нам выпадали до обидного редко – денег на оплату закладной и счетов за электричество нам неизменно не хватало. Загадочное исчезновение денег было частью того, что я называл «проклятием Тейхбергов», суровой карой, наложенной на нашу семью, чтобы довести ее до финансового краха. Оно было одной из причин, по которой я переименовал себя из Элияху Тейхберга в Эллиота Тайбера. Это была трогательная и решительно никаких плодов не принесшая попытка увильнуть от семейной кармы. Добро пожаловать в мотельный ад, – хотелось мне сказать и этому мужчине, и любому, кто мог меня услышать. Однако я избавил его от самых жутких подробностей и просто объяснил, как все устроено в нашем жалком мотеле.

– Вон на той табличке написано: «Возврату не подлежат», – ровным тоном произнес я. – Вы платите деньги и получаете комнату, какая она есть. Так у нас принято.

Он ударил ладонью по стойке и вылетел из конторы.

– Ну вот, мам, еще один неудовлетворенный клиент, – сказал я, не глядя на нее. – Тебе никогда не казалось странным, что ни один из них к нам не возвращается? Вон он побежал – сегодняшний ответ на этот вопрос.

– Тебе нужна девушка! – возопила мама. – Когда я получу от тебя внуков?!

И она, рубя ладонью воздух, последовала за мной до двери конторы.

– Эллиот! Куда ты собрался?

– В магазин. У нас молоко закончилось, – ответил я.

Я уселся в мой черный «бьюик» с откидным верхом и выехал на шоссе 17Б. И только когда мотель стал в зеркальце заднего обзора совсем маленьким, я снова начал дышать нормально.

 Стояло начало июня 1969 года, и погода была едва ли не единственной хорошей вещью, какую удалось бы найти в Уайт–Лейке, крошечной части городка Бетел, стоявшего ровно в девяносто милях к северу от Нью–Йорка. Когда мы в 1955–м приехали в Уайт–Лейк, в Бетеле имелась добровольная пожарная команда, один недружелюбный водопроводчик, двадцать баров и население примерно в 2500 человек, многие из которых, как впоследствии выяснилось, были откровенными расистами. За прошедшие с того времени четырнадцать лет больших перемен здесь не произошло.

Горы Катскилл и их окрестности принято именовать «Поясом борща» – по названию свекольного супа, который таклюбят многие восточно–европейские евреи. Евреи начали стекаться сюда в первые годы двадцатого века. Они открывали гостиницы, мотели, строили дачные поселки, в которые могли сбегать от городского зноя люди со средними и низкими доходами, в основном нью–йоркские евреи. Со временем здесь возникли крупные курорты, такие как «Гроссинджерс» и «Конкорд», на которых часто выступали известные комики – включая Сида Сизара, Дэнни Кайе, Мела Брукса и Джерри Льюиса.

Владельцы мотелей, дачных поселков и курортов создавали рабочие места, и регион этот процветал многие годы – то есть, до середины 1950–х, когда появилась возможность отдыхать во Флориде и Санта–Фе за те же деньги, что и в горах Катскилл. После этого дела здесь пошли на спад. Примерно в то время мои родители и купили наш мотель, которому они дали название «Эль–Монако».

К концу 1960–х Уайт–Лейк, как и весь курортный катскиллский регион, пребывал во власти все ускорявшегося спада. Дома, мотели, старые викторианские отели Бетела, словно сговорившись, приходили в упадок. Веранды подгнивали, оконные ставни свисали, перекосившись, с петель. Многие жители позволяли плющу покрыть стены их домов, чтобы спрятать под ним шелушащуюся краску и голые, посеревшие от непогоды доски. Лодочные причалы Белого озера понемногу уходили в воду. Не в лучшем состоянии находились и так называемые курорты. Катскиллы стали приобретать известность загадочными пожарами, возникавшими здесь после первого сентябрьского вторника, в который разъезжались по домам отдыхающие. Приток туристов сократился, и в наших местах повисла мертвая тишина. Бизнес еле теплился, число рабочих мест сокращалось. Людей увольняли, вся эта местность переживала трудные времена. И угадайте, кто оказался виноватым?

Время от времени у меня происходили стычки с кем–то из местных жителей, без колебаний делившихся со мной невысоким мнением о моих этнических и религиозных корнях. Однажды к нашему мотелю подъехал на тракторе молодой хулиганистый малый с рыжей шевелюрой и красной прыщавой физиономией – подъехал и спросил, не нужно ли нам покосить лужайку. Тех нескольких баксов, какие он просил за эту работу, у меня попросту не было. Я поблагодарил его и сказал, что ФБР не разрешает нам косить составляющие государственную тайну экспериментальные ядерные растения, которые растут на нашей земле.

Я хотел всего лишь проявить дружелюбие и посмеяться вместе с ним, но он, по–видимому, шуток не понимал.

– Ты, гребанный жидовский червяк! Подкалываешь меня, а? Да я тебя, хреносос жидярский… и твою шлюху мамашу…

Я сказал что–то не то? Или он слишком чувствительно относился к теме секретных правительственных экспериментов? Спустя несколько часов этот малый врезался на своем тракторе в то, что я шутливо именовал Президентским крылом нашего мотеля. Отец заменил поломанные деревянные панели старыми дверьми, и все мы сошлись на том, что реконструкция лишь улучшила прежнюю планировку мотеля.

Большая часть живших в этих краях антисемитов и перемещенных нацистов к насилию склонности не питала – по крайней мере, так оно было до конца этого лета, до времени, когда происходившее здесь приняло оборот причудливый и неожиданный. Многие из них довольствовались возможностью выражать свое неудовольствие существованием и нашего отеля, и семьи Тейхбергов, исподтишка.

Имелась в Бетеле одна бутербродная с баром, в которую я нередко заглядывал из–за ее великолепных сэндвичей с пармезаном. Владел ею малый по имени Бад, известный также как Джо, живший прямо над баром вместе с тремя взрослыми сыновьями, рядом с которыми любой кирпич выглядел великим мыслителем. Как–то после полудня я зашел в его заведение и застал Бада в обществе нескольких сильно пьяных и встрепанных представителей местной интеллигенции. Видимо, Бад задавал торжественный прием.

– Я вчера проезжал вечерком мимо вашего дома, – сообщил мне Бад с жидкой и злобной улыбочкой, – и увидел кое–что странное, каких–то выходивших из мотеля жирных баб. Вы чего, за добавочную плату разрешаете толстым девкам вытворять в мотеле всякие грязные штучки? Мы вот с мальчиками гадаем, вы хоть простыни–то из–под них потом стираете? Я, например, грязным лесбиянкам комнат никогда не сдаю.

Пока Бад с таким остроумием делился своими наблюдениями, «мальчики» сидели, уткнувшись носами в выпивку, хихикая и отдуваясь, точно гиены, ждущие, когда их добыча совершит ошибку.

– Это были две увечные монахини, Бад, – ответил я. – Женщин, которых ты видел вчера вечером, изранило в Корее, когда они выносили наших солдат с поля боя. Осколки мин лишили их, бедняжек, зрения. Вот они и пьют, чтобы забыть, через что им пришлось пройти.

Гиены захлопнули пасти и теперь взирали на меня с явным смущением.

– Впрочем, – продолжал я, – если ты думаешь, что героинь вроде них не следует принимать в нашем замечательном городе, давай поговорим об этом на следующем заседании Торгово–промышленной палаты.

Вследствие странного выверта судьбы я стал президентом Торговой палаты Бетела. Я вступил в нее, чтобы попытаться как–то оживить дела в Бетеле вообще и «Эль–Монако», в частности. А поскольку образование я получил лучшее, чем все прочие ее члены, они провели голосование и выбрали меня своим президентом. Остальное можете вообразить сами.

Пока я спускался по шоссе 17Б с холма, мне показалось, что кто–то из дружелюбных местных жителей запустил в мою сторону камнем. Впрочем, стоило мне приехать на ферму моего друга Макса, как все заботы этого рода меня покинули.

Макс был местным молочником. Он и его жена, Мириам, владели красивейшим во всем округе Салливан участком, состоявшим из пологих холмов и неглубоких ложбин. Макс изучал в Нью–Йоркском университете имущественное право, но в 1940–х перебрался на север штата, чтобы организовать здесь молочное хозяйство. С ходом лет Макс и Мариам создали самое крупное и успешное производство молочных продуктов во всей восточной части штата, включавшее в себя большой морозильный комплекс и парк грузовиков, которые развозили их продукцию по всему штату Нью–Йорк и по северной части штата Пенсильвания. Вдвоем хозяйничали они и в созданным ими при ферме магазинчике, который торговал их продуктами,и нехитрой бакалеей. Не расстававшийся с трубкой, мудрый и по–отечески добродушный Макс был человеком редкостных качеств, единственным среди местных жителей настоящим моим другом. Каждый год я изо всех сил старался привлечь в Уайт–Лейк побольше людей – а стало быть, и побольше бизнеса, организуя фестивали музыки и искусства. Кроме того, я ставил спектакли в театрике, устроенном мной в амбаре, который стоял на принадлежавшей нам земле. Макс бесплатно обеспечивал наших зрителей производимыми им продуктами – йогуртом, мороженым. Кроме того, он объезжал на своем красном грузовичке город, расклеивая в разного рода местных заведениях афиши нашего фестиваля или очередной театральной постановки. И при этом неизменно настаивал на покупке для себя билетов на спектакли и концерты.

Нередко я заезжал на ферму Макса просто для того, чтобы выбраться из сумасшедшего дома, которым был наш отель, и отдохнуть от отца с матерью – не говоря уж о славных жителях Уайт–Лейка. Вот и сегодня я прошелся по его приятно привычному магазину, набирая упаковки молока, йогурта, масла, джема и кое–какой бакалеи. И беседуя, тем временем, с Максом.

– Так что, Эллиот, фестиваль этим летом будет? – спросил Макс.

– Ага, – ответил я.

– Какие–нибудь особые гости предвидятся?

– Да нет, обычные группы, пытающиеся выбиться в люди. По большей части местные, – сказал я. – Скорее всего, мы оглушим с десяток людей и чуть больше разозлим, однако музыкальный фестиваль будет таким же, как прежде.

– Я непременно приду, – сказал Макс. – Ты многое делаешь для нашего города, Эллиот. И, видит Бог, нам это необходимо. Если потребуется какая–то помощь, дай мне знать. И привози любые афишки, буклеты, какие у тебя появятся, я распространю их по городу.

– Спасибо, Макс. Надеюсь, в этом году народу соберется побольше.

Единственными людьми, на появление которых я мог точно рассчитывать, были Макс, да владельцы «Гроссинджерса» и других крупных курортов.

– Ты продолжай делать, что делаешь, Эллиот, – сказал Макс. – Как знать? Вдруг о твоем фестивале заговорят, и он станет популярным. Всякие бывают сюрпризы.

– На это не рассчитывай, Макс. Ходят упорные слухи, будто гангстеры свозят в Уайт–Лейк трупы, чтобы хоронить их здесь, потому что знают – что в Бетел попало, то пропало.

Макс, пробивавший на кассовом аппарате цены моих покупок, рассмеялся.

– Но за поддержку спасибо, Макс. Мои фантазии, это все, что в последнее время держит меня на плаву.

Они да добродушное спокойствие моего друга, Макса Ясгура.

Сказать по правде, фантазий у меня было многое множество и с самыми потаенными, самыми близкими моему сердцу я не мог поделиться ни с кем из жителей Уайт–Лейка, да если на то пошло, и с остальным миром тоже. И одна из них относилась к этому безрадостному поселению и к бремени, которое я называл мотелем. Я мечтал организовать музыкальный фестиваль, который привлечет в Бетел людей, и они заполнят мой мотель, и принесут такую прибыль, что я смогу продать его какому–нибудь богатому дурню. Пока, за те четырнадцать лет, что мы им владели, мотель никакой прибыли не принес, да и фестивали мои, благодаря проклятию Тейхбергов, тоже. Однако фантазии – штука живучая и по причинам, остававшимся для меня полной загадкой, я все еще продолжал на что–то надеяться.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю