Текст книги "Ведьмины камни (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Часть вторая
Глава 1
Ему было всего четыре года от роду, когда его привезли в Киев. Всю его дружину тогда составляли нянька и две служанки, хотя честь конунгова сына защищал воевода-воспитатель – к тому времени уже немало прославленный Свенельд, с собственной дружиной и сыном Мстишей, на два года старше Ингвара. Привезли его как заложника, и гордая мать без колебаний рассталась с третьим из своих сыновей – после того как двое, родившиеся до него, умерли совсем маленькими, – чтобы закрепить за ним наследственные права. Здесь, в Киеве, Ингвар сын Олава вырос, здесь взял в жены Эльгу, старшую племянницу Олега Вещего, привезенную для него из далекого Пскова. Свенельд, человек опытный и отважный, растил его конунгом и многое сделал для того, чтобы расчистить ему дорогу к власти.
Мужество матери и труды воспитателя не пропали даром. Прошло двадцать лет, и прежний маленький мальчик стал могучим владыкой, обладателем обширных земель, сильного войска и воинской славы. Взошел на престол того, кто когда-то держал его в заложниках, и доказал, что в силах на нем усидеть даже при неудачах. И вот, в жаркие дни окончания жатвы в земле Полянской, Ингорь, князь киевский, достиг наивысшей чести: он принимал у себя в Киеве посольство от Романа, цесаря греческого. Такого признания не добивался еще никто из владык Киева – ни Олег Вещий, ни кто-либо из его предшественников.
Трубили рога, гремели бубны, когда трое ярко одетых греков вступали в гридницу и шли по проходу меж толстых столбов, подпиравших высокую кровлю, к возвышению, где стоял княжий стол с двойным сидением. Очаги были чисто выметены, пахло нагретой травой с полевыми цветами, которой устали пол. Оконца и двери были широко раскрыты, яркий свет солнечного дня играл на резьбе столбов, блестел на шкурах и оружии на стенах. Рябило в глазах от разноцветных одежд княжьей дружины и киевских бояр – все это было из выкупа, недавно полученного от Романа на Дунае. Послы, разумеется, видели это, и сами эти рубахи из шелка и кафтаны, шитые золотом, напоминали им, почему они здесь: потому что роскошь и надменность Греческого царства была вынуждена склониться перед силой русского оружия.
– От нашего цесарства, Романа, Стефана и Константина, к великому князю русскому Ингеру… Посылаем мы восстановить прежний мир, нарушенный враждолюбцем диаволом, и утвердить вечную любовь между державой Ромейской и землей Русской…
Послание Романа цесаря с соправителями было написано на голубом пергаменте золотыми буквами, скреплено золотой печатью весом в две номисмы[25]25
Номисма – византийская золотая монета, 4.45 г золота.
[Закрыть] на багряном шелковом шнуре. Под строками собственной рукой Романа цесаря пурпуром было начертано его имя, а также имена троих его соправителей, двух сыновей и зятя. Он, хитрый и упорный престарелый цесарь, чуть ли не из простых воинов сумевший вскарабкаться на вершину земной власти, не мог яснее обозначить свое присутствие здесь, на киевских горах, в качестве гостя и союзника, а тем самым он признал равным себе «архонта тавроскифов», как наверняка и сейчас именовал Ингвара сына Олава.
Впервые с тех пор, как грекам стало известно имя руси, она достигла такого почета. Он, Ингвар сын Олава, привел ее к небывалому торжеству, а это оправдывало даже тот способ, каким он получил власть над ней. Если бы мать, госпожа Сванхейд, теперь стала упрекать его за зло, причиненное сестре, бедной Мальфрид… Может, его успех не уничтожил того зла. Но сделал его не напрасным – даже Сванхейд не сможет этого не признать. Муж Мальфрид и родной внук Олега-старшего – Олег-младший – никогда не сумел бы добиться, чтобы Роман прислал к нему своих послов.
С высоты своего престола Ингвар взирал на протоспафария Ефимия – смуглокожего мужчину средних лет с кудрявой черной бородой и крупным носом. Красная шапка, обшитая золотой тесьмой, не скрывала глубоких продольных морщин на лбу. Грек имел горделивый и надменный вид – так и сама держава Ромейская взирает на весь прочий мир, населенный варварами, но его надменность даже грела Ингвару душу. Само прибытие Ефимия в Киев показывало всему свету силу руси. Не признай сам Роман этой силы – золоченого ларца с голубым пергаментом не привезли бы сюда.
Ингвар покосился влево, на вторую половину престола, где сидела его жена и княгиня – Эльга дочь Вальгарда, та, что и принесла ему право на киевский стол. В красном с золотом греческом платье, с белым шелковым убрусом на голове, с крупными золотыми привесками на очелье, она была так прекрасна, что захватывало дух – казалось, не может быть среди смертных женщин такой блистательной красоты. Золотые перстни на пальцах, золотые обручья на запястья казались не чем-то внешним, а частью солнечного существа этой женщины, чьи глаза так похожи на живые самоцветы, серовато-зеленые с легчайшим голубым отливом. Она приветливо улыбалась Ефимию, ее смарагдовые глаза сияли. Ингвар знал, что большая часть людей в гриднице сейчас смотрит на нее, но не ревновал, а гордился тем, что снова признан ее мужем. За два года, что они прожили врозь, он убедился: в глазах киевских русов здешний князь – муж Эльги, а не тот, кто водит здешнюю дружину. Утрать он ее расположение окончательно – и дружина отвернулась бы. Княгиня не ходила с войском на Греческое царство, но в сегодняшнем торжестве ее заслуга ничуть не меньше.
– Видишь, Эскиль! – негромко проговорил Ингвар-младший, сын Хакона ладожского. – Когда человек обладает настоящей удачей конунга, даже потеря для него оборачивается приобретением! Ты посмотри, кем наш конунг владеет теперь – всякий сочтет этот размен выгодным!
Самые знатные люди из дружины Ингвара стояли в почетной части гридницы, близ престола на возвышении, и могли сколько угодно любоваться князем, его женой и послами греков в их ярких дорогих одеждах. Но, хоть старая Олегова гридница и была велика, почти как сама Валгалла, столько народа имели право и желание сегодня в ней быть, что даже знати пришлось стоять, сбившись плечом к плечу.
Ингвар-младший намекал на потерю, которую Ингвар конунг понес пару месяцев назад, перед самым окончанием похода на Дунай. Уже после того как греки привезли и вручили Ингвару выкуп за то, что он прекращает войну и не идет дальше, из Болгарского царства в Греческое, он поневоле уплатил судьбе налог на эту удачу: лишился жены, Огняны-Марии. Ее похитил печенег Едигар, недавний союзник. Похищение это чуть не сгубило Ингвара навсегда, уже в шаге от величайшего торжества. Решись он драться за возвращение жены – потерял бы все: и богатый выкуп, и скорый мир, и даже киевский стол. Эльга не простила бы ему войну за другую, болгарскую жену, когда прямая надобность в болгарах как союзниках отпала. Ингвар, скорее горячий, чем благоразумный, ценящий честь больше жизни и любивший Огняну-Марию, мог бы всем этим пренебречь. Но ему не дали: нашелся рядом разум, холодный как лед, и рука, крепкая как железо, удержавшие его на краю пропасти.
– Уж больно ты умный для своих лет, – почти не шевеля губами, в ответ бросил Эскиль Ингвару-младшему.
– Когда кому с молодости повезет, ему свойственно считать себя самым умным, – ответил Хедин сын Арнора и незаметно подтолкнул Ингвара-младшего.
Сыну и наследнику Хакона ладожского было всего семнадцать лет, но он приходился князю Ингвару племянником по сводной сестре, госпоже Ульвхильд, и занимал место среди самых знатных его приближенных. Светловолосый, красивый, он пока уступал в росте Эскилю и Хедину, но обещал в ближайшие пару лет их догнать. С прошлого лета он был обручен с юной девушкой из семьи конунга свеев и мог спокойно ждать, пока они оба повзрослеют, зная, что будущая женитьба принесет ему только честь.
– Ну, меня-то он больше не сможет попрекать, что я, мол, неугоден Фрейе! – так же тихо процедил Эскиль. – Не так позорно упустить невесту, как отдать жену врагу!
В Киеве объявили, что, мол, госпожа Огняна-Мария осталась погостить у болгарской родни, молча давая понять, что она не вернется. Но о похищении знали княжьи гриди, а от них слух понемногу растекся по всей дружине.
– Да перестань ты терзаться – князь давно о том забыл! – пытался утешить Эскиля Хедин.
Хедин не любил вспоминать тот случай, когда Эскиль пытался похитить его сестру. Ее честь не пострадала, но чем больше об этом говорят, тем больше возникает сомнений.
– Уж лучше отдать свою жену врагу, тогда ты хотя бы никогда больше их обоих не увидишь, – пробурчал Хамаль Берег. – Похуже дело, когда ее приходится делить со своим же ярлом и вспоминать об этом каждый день.
– Вы доболтаетесь, – предостерег Хедин, видя, что, к счастью, князь с княгиней заняты разговором с послом и не смотрят на них. – Не проиграл ли ты, Эскиль, в кости свои глаза? Любой скажет, что княгиня Эльга стоит трех таких, как была добрая госпожа Огняна-Мария.
После отъезда своего из Хольмгарда полтора года назад Хедин не раз порадовался, что его сестра, Каменная Хельга, не могла, да и не желала принять приглашение Огняны-Марии поехать с ней. Самой Огняне-Марии приходилось разделять судьбу своего мужа, мало сидевшего на месте, участвовать почти во всех его поездках, кроме времени перед родами. А теперь, когда она так внезапно исчезла, куда бы делась Хельга? Последние вести от сестры Хедин получил нынешней весной, когда Ингвар-младший и Тородд привели северное войско для второго похода на греков. Все оставалось по-прежнему: Логи-Хакон жил в Мерямаа у Эйрика, Хельга – в Хольмгарде. Хедин надеялся, что уже скоро они с Тороддом и ладожанами двинутся на север и еще до зимы он увидит Хельгу. А еще через два-три месяца, когда ляжет снег и замерзнут реки, они наконец-то смогут вернуться домой, в Мерямаа. Два года спустя после отъезда…
Где тот дом, старое варяжского селение под названием Серебряные Поля? Хедин не был там два лета и одну зиму, а казалось – сменились поколения, как для побывавшего в горе у троллей. Сколько людей и земель он с тех пор повидал! Сюрнэс – самое крупное варяжское гнездо на верхнем Днепре, Киев в среднем течении, пороги протяженностью в три дневных перехода, степи близ нижнего течения. Болгарское царство, устье Дуная. В Греческое царство он так и не попал, но долю добычи получил ту же самую, как и те, кто своей кровью заслужили ее во время первого похода. Мистина Свенельдич, Эскиль с Хамалем, киевские бояре Острогляд, Божевек, Добылют и Творилют, воеводы Ивор из Вышгорода и Тормар из Витичева, Величар из древлян, Ведослав из Любеча, Родослав из Родни, Мирогость из Троеславля… Этим людям было чем гордиться – после того как они, не устрашенные «влажным огнем», за лето прошлись ураганом по южному берегу Греческого моря, Роман цесарь предпочел заплатить выкуп и согласиться на мирный договор, лишь бы не допустить их больше даже во Фракию.
За полтора года Хедин сжился с ними почти как с братьями; особенно он полюбил Ингвара-младшего, веселого, как отрок, и благоразумного, как зрелый муж. С Эскилем они не стали близкими друзьями – оба помнили, по какой важной причине едва не сошлись в поединке насмерть, – но оба соблюдали данные на мече клятвы, воздерживались от выражения неприязни и лишь порой поддевали друг друга. Тогдашняя неудача до сих пор тайком скребла душу Эскиля, но, пожалуй, только Хедин об этом и догадывался, остальные давно забыли тот случай.
Сейчас Хедин разделял чувства Ингвара и его дружины: гордость, торжество, радость от приобретенного богатства и надежды на еще большее в будущем. Но помнил и другое: когда он вернется на север и поменяет заложников обратно, это станет, скорее всего, началом новой борьбы, в которой ему уже придется выступать против своего нынешнего вождя.
Мир с греками для многих все поменяет, думал Хедин, глядя, как под звуки рогов отроки выводят греческих послов из гридницы. Сегодня был лишь первый прием и вручение посольской грамоты, а пир и сами переговоры, обсуждения условий будущего договора еще были впереди. Но если кияне и многие другие роды, славяне и русы, могли теперь наслаждаться миром, то для Ингвара окончание войны на юге вело к началу другой войны – на далеком северо-востоке его владений, где он сам ни разу и не был.
Если бы Ингвару удовлетвориться нынешней победой! Среди наемников ходило убеждение: чтобы сохранить удачу – не зарывайся, всегда помни, что когда-нибудь она кончается, и не требуй от нее слишком многого.
Но сейчас, когда Ингвар с высоты Олегова престола, где сидел рядом со своей княгиней, блистательной, как сама заря, смотрел вслед греческим царедворцам, ему легко было поверить, что его удача отныне будет вечной. Или очень хотелось верить.
* * *
– От варягов надо избавляться.
Княгиня Эльга по одному снимала свои новые греческие перстни и бережно укладывала в ларец резной белой кости – тоже из новой добычи. Зайдя в избу и скрывшись от посторонних глаз, Ингвар и Мистина расстегнули свои новые шелковые кафтаны, и обнаружилось, что сорочек под ними нет. Эльга разбранила их, увидев это в первый раз, – испортят дорогие вещи, – но им, победителям Греческого царства, эта небрежность с роскошными вещами даже доставляла удовольствие. У нас этих кавадиев и диветисиев[26]26
Виды византийской дорогой придворной одежды.
[Закрыть] теперь – хоть улицу мостить! В избе было жарко и душно, пахло нагретым деревом, и Эльга велела Совке снять с нее убрус, чтобы освободить хотя бы потную шею.
– На зиму я их в городе не оставлю, – кивнул Ингвар. – Они весь Киев съедят. Отправлю куда-нибудь… к радимичам, к северянам. К древлянам, может…
– Нет, мой отец нам головы откусит за такой подарок! – Мистина Свенельдич усмехнулся. – Ему с древлянами забот хватает.
– Радимичи тоже не обрадуются, если помимо дани им еще придется всю зиму кормить этих… опоздавших в Валгаллу. Скажут, варяги за князя воюют, а им все тяготы нести.
– Но это только на одну зиму!
– А нельзя отправить их с Руси вон?
– За Варяжское море они до зимы уехать не смогут. Пока до Ладоги доберешься – снег пойдет. А если… – Ингвар подумал и покачал головой. – Нет, грекам отдавать нельзя.
– Если Роман получит наши самые сильные дружины, он призадумается, а нужен ли ему этот договор, – поддержал его Мистина. – И это затянется еще на тридцать лет. Нет уж – пришлет подписанную харатью с клятвами, пусть получает чего хочет. Но не раньше.
Ингвар кивнул, соглашаясь. Князь и его первый воевода, он же побратим, единственный сын его воспитателя, сидели напротив друг друга в избе княгини, которая сама напоминала сейчас огромный ларь с драгоценностями. Дорогие кафтаны, мантионы, рубахи, покрывала и занавеси из яркого узорного шелка занимали каждую поверхность, стены и лари. На полках серебряная, позолоченная посуда стояла так тесно, что иные блюда и кубки были втиснуты одно в другое; там, где на полку падал закатный луч из оконца, горела золотая звезда – смотреть невозможно. Но Эльга, сидевшая на ларе, так что ей были хорошо видны оба ее собеседника, почти не замечала этой роскоши. Порадовалась, когда месяц с чем-то назад Ингвар привез это все как знак одержанной победы, и привыкла. Занимало ее другое. Немало забот еще тревожило ее ум, но на душе стало почти спокойно. В минувшие два года между ними тремя царило внешнее согласие, но не отпускала напряженность. Эльга не могла поверить, что когда-нибудь снова примет Ингвара в мужья. Но болгарыня исчезла, а на браке Эльги с Ингваром держалось единство Русской земли.
«Я знал: еще немного такой жизни – и я привыкну, что это моя женщина, мой город… моя Русь, – сказал ей Мистина, когда вернулся в Киев, своими руками избавив ее от соперницы. – И сочту себя в силах одолеть Ингвара. Я ведь и правда удачливее его. Но боги не прощают нарушения клятвы на крови. Я погублю и себя, и тебя».
Она знала, что он прав. И уверенность, что она любит его, служила Мистине слабым утешением, если такое вообще может утешить.
И все же было отрадно то, что они трое снова вместе, что у них снова одна цель, что их желания – как тех, кто правит русской лодьей, – едины и неразделимы.
Вот только страсть никуда не делась. Даже сейчас у Эльги при взгляде на лицо Мистины – его высокие скулы, глубоко посаженные глаза, горбинку от перелома на носу, – сладко и больно щемило сердце, пересыхало во рту и тяжелели веки. В расстегнутом до пояса красно-синем кафтане видна гладкая грудь с тонкими красными шрамами в верхней части, у ключиц; этим шрамам было два года, и она хорошо успела их изучить, но и сейчас от этого зрелища ее пробирал разом и холод испуга, и жар влечения. Даже в кончиках пальцев возникала дрожь от невыносимого желания коснуться его кожи, ноздри трепетали от жажды вдохнуть его теплый запах, кружащий голову…
– Но с Ефимием надо об этом поговорить сейчас, – добавил Мистина. Если он, сидя в избе княгини, и думал о чем-то таком, то на его лице эти мысли не отражались. – То есть завтра. Я знаю, наши орлы уже к нему ходили расспрашивать об условиях. Он сейчас наобещает их по уши золотом засыпать, а по старому договору ты не имеешь права им мешать наниматься.
– Я нового-то договора еще не принял! – с вызовом, относящимся к грекам, напомнил Ингвар. – И если в новом не будет про «без пошлин», то и моего «не мешать наниматься» там тоже может не быть.
– Это «не мешать» грекам тоже может выйти боком! – воскликнула Эльга. – Мы ведь не заглядываем им в сердце – тем, кто собирается в греки сильной дружиной, и не знаем, чего они там намерены делать: служить или грабить!
– Как ты хочешь заглянуть им в сердце – топором? – Ингвар руками показал, как будто разрубает чью-то грудь, и все трое засмеялись.
– А это ты, княгиня, истовое слово сказала! – ответил ей Мистина. – Самому Роману… будет лучше, если он получит у себя в царстве только таких людей… за кого мы… то есть ты, князь, отвечаешь. А всех прочих, кто приходит обманно под видом торговцев…
– Как твой отважный отец в то лето, – ухмыльнулся Ингвар, имея в виду события, наделавшие шума лет пять назад.
– Сможет не пускать или даже… поступить с ними, как с разбойниками, – закончил Мистина. – Я до завтра еще подумаю об этом.
– Подумай! – разрешил Ингвар и приложился к золотому кубку, в котором была чистая колодезная вода: пить пиво или мед к концу дня уже не было сил.
И тайком испустил вздох облегчения: не только от прохлады воды, но и от мысли, что наконец-то рядом с ним тот человек, который обо всем умеет думать лучше. Даже двое.
Только бы не вспоминать об Огняне-Марии… Ингвар сам согласился бы, что Эльга стоит трех таких смуглянок, но Эльга была слишком уж хороша. Он уважал ее, восхищался ею, гордился и почитал – но она была слишком велика, чтобы он мог ее любить по-настоящему. Не в каждое сердце поместится богиня.
* * *
– Варягов отпустят через лето.
Эту весть принес в Ратные дома Ингвар-младший. Для размещения греков княгине трудно было найти в Киеве двор – все было забито дружинами, хотя ратники земель – северян, радимичей, древлян, полян, – уже разошлись по своим родным краям. Хедин и его небольшая дружина, приведенная из дома, – их всех в Киеве звали мерянами, – вместе с варягами-наемниками жили в Ратных домах вне города, построенных еще Олегом Вещим для его собственного похода на греков, тридцать лет назад, и подновленных Ингваром перед сбором для первого похода.
Новость всех взволновала. Не в пример родовым ополчениям, варяги не могли уйти, пока князь их не отпустит. Всем хотелось знать, как долго еще Ингвар будет держать их на службе. Одним не терпелось вернуться домой, куда-нибудь в Свеаланд, купить там на свою долю добычи хутор, скот, жениться и зажить уважаемым бондом. Другие, напротив, насмехались над «любителями стричь сыр, доить селедку и плести горшки» и предпочитали ратную службу – этому князю или другому, который поднимет стяг с хищной птицей войны. Третьи тоже никуда не спешили, но охотно несли бы службу на полатях в дружинном доме, лишь бы их кормили не менее двух раз в день, а не менее двух раз в год выдавали новую рубаху.
– А как же мы? – спросил у Ингвара-младшего Хедин. – То есть я, – поправился он, вспомнив, что они с приятелем вовсе не в одном положении: Ингвар-младший мог отправиться домой хоть сейчас, а мог остаться у дяди еще хоть на год. – Мне князь позволит уйти?
– Про тебя я не спросил. Не подумай, что я забыл, – спохватился Ингвар-младший, который, как племянник, имел свободный доступ в дом князя и ко всем его близким. – Но ему сейчас не до того. Они с боярами обсуждают условия договора. Я немного послушал – у меня мозги чуть не скисли. Там про пошлины – ну, ты знаешь, Олег добился права торговать беспошлинно, и Ингвар говорит, нам тоже нужно, а греки ему отвечают, что такое право цесарем даруется только в особых условиях и не навсегда, на какое-то время. И раз уж мы отныне собираемся с ними иметь совершенную любовь, – они так сказали, то нам уже нужно положить обычные условия торговли, а не особенные. При первом заключении договора, они сказали, такое возможно, а при возобновлении прежнего, ветхого мира, уже не бывает, не водится у них.
– В рот ему копыто! – уважительно отозвались из кучки наемников; для семнадцатилетнего парня Ингвар-младший удивительно хорошо понял суть разногласий, чего не сумели бы и многие люди вдвое-втрое старше.
– Ну а боярам-то пошлины важнее всего – так бы больше богатства получили. Сидят теперь в гриднице, гундят, хрены старые, – Ингвар-младший рассмеялся, – что, мол, хорошие-то договора не на Дунае заключаются, а прямо у Царьграда под стенами, вот у Олега был хороший договор, а этот – тьфу…
– У Олега был хороший поход! – поддержал «старых хренов» Эскиль Тень. – Он дошел до стен Миклагарда! А мы что? Сходили на Дунай, посидели там на берегу и тронулись восвояси!
Наемники согласно загудели.
– Прав был Хельги Красный!
– Вот это был настоящий вождь!
– Зря мы с ним не ушли.
– Умные люди – ушли.
– Как мы могли, если Ингвар нас не отпустил? Я ему на оружии клялся, не на дерьме собачьем!
– Ну вот мы и получили не славу, а дерьмо собычье!
– За себя говори, Бард!
– За себя? Я, по-твоему, дерьмо собачье, так?
Чуть не возникла свалка, но Барда все же уняли – всем хотелось послушать, что еще говорилось в гриднице. Уже три ли четыре дня шли переговоры князя и бояр с послами Романа. Уже не звучали рога, не стучали бубны, не взлетали золотые чаши. Князь обсуждал с греками порядок будущей торговли, условия постоя для купцов и его послов в Царьграде, кому сколько чего можно покупать, за сколько выкупать пленника, как улаживать различные споры, возвращать беглую челядь… Ему самому все это было скучно и малопонятно, но присутствовать при том, как его княгиня и бояре ведут эти беседы, приходилось.
Там, при устье Дуная, почти все были рады, когда Роман цесарь предложил выкуп за то, чтобы Ингвар миром убрался от рубежей царства и увел войско. Ужасы «влажного огня» еще были всем памятны, как и столкновения с катафрактами, тяжеловооруженными всадниками; по потерям битва при Гераклее могла равнять с тем жутким днем в Босфоре Фракийском, когда корабли и люди горели в воде и не было спасения от того огня. Никто не хотел столкнуться с этим снова и потерять жизнь, не увидев добычи. Но вот выкуп был поделен, войско вернулось в Киев, и стало ясно: это все.
– Парни, тише! – властно крикнул Эскиль Тень. – Дайте дослушать. Почему через год? – обратился он к Ингвару-младшему. – Что он намерен делать до следующего лета?
– Я так понял, он не хочет остаться без войска, пока договор с Романом не утвержден. Грекам большой веры нет. А утвержден он будет не раньше того лета – и то если Роман со всем согласится. До того князь не хочет выпускать силу из рук, чтобы Роман не передумал.
– А может, он думает зимой сходить еще куда-нибудь? – спросил Гримар Мороз.
Это был мужчина уже немолодой, на пятом десятке, и седина придала его когда-то светлой бороде и волосам неприятный ржавый оттенок. Нос у него был длинный и так сильно загнутый вниз, что, казалось, тонкие губы спрятались из-за недостатка места.
– Я не знаю, – не совсем уверенно ответил Ингвар-младший. – Он ведь со мной не советуется, я только передаю, что услышал.
Это был второй вопрос, ответ на который очень хотел бы получить Хедин. Не намерен ли Ингвар киевский до следующего лета, пока ему все равно нельзя отпустить варягов, обратить их мечи на Мерямаа?
– Но пусть даже через год, – продолжал Эскиль. – Тише, парни! Нам стоит подумать – тем, кто не собирается домой пасти коз, – что мы будем делать через год. И неплохо бы подумать об этом сейчас, пока Романовы люди здесь. Чтобы следующим летом послы привезли договор не только для Ингвара, но и для нас.
– Для нас?
– Ты думаешь пойти к Роману?
– А отчего же нет? Что мы за люди, они знают…
При этих словах вокруг засмеялись – с гордостью.
– А мы не хуже того знаем, каково их золото. И у Романа его уж всяко побольше, чем у Ингвара!
– Да не так уж много, – усомнился Гримар. – Я слышал от Хроара, в их времена, при Хельги Хитром, греки платили десять номисм на человека в год. В Грикланде за это только двух быков купишь.
– А у нас – двадцать, – возразил кто-то; в Северных Странах золото стоило куда дороже, чем на юге.
– Вы знаете, сколько платят в тагме? – сказал Хамаль Берег. – Или в этерии? Там всякому, кто только поступает, сразу дают десять литр золота[27]27
10 литр – 3.200 кг. В золоте это безумные деньги, как миллион долларов в наше время, особенно для Севера, где оно было редко.
[Закрыть]!
– Да сам Один в Валгалле столько не даст! – недоверчиво засмеялся кто-то сквозь изумленный гул.
– Вот поэтому все, кого принимают в этерию, охотно меняют Одина на Кирию Элейсона[28]28
В роли божества выступает искаженное греческое «Кирие элейсон», то есть «Господи помилуй».
[Закрыть]!
– Я не буду! – Брюньяр Шило помотал головой. – Я хочу после смерти попасть туда же, где мои отец и дед, чтобы они увидели, что из меня вышел толк!
– В этерию всех не возьмут, – заметил Гримар. – Одного из сотни. А остальных засунут куда-нибудь в ётунову задницу – поближе к Сирии, будешь там по жарище, с потной задницей, пограничные крепости от сарацинов охранять… за два быка в год.
– Но поговорить стоило бы, – настаивал Эскиль.
– Попробуй, если греки станут тебя слушать.
– А как же нет? Пока на свете есть сарацины, цесарям храбрые опытные люди нужны будут всегда! А, Хедин! – Эскиль вдруг глянул на «мерянина». – Пойдешь с нами в Грикланд?
– Нет. – Хедин спокойно мотнул головой. – У меня дома уже есть два быка.
* * *
Мысли Хедина были сосредоточены на возвращении домой. Дела варягов, хоть он и жил с ними в одном доме, его занимали мало. Но и просить у Ингвара дозволения уехать он не спешил: и Сванхейд, и Эйрик захотят узнать как можно больше о будущем договоре Ингвара с греками, и стоило остаться до тех пор, пока здесь что-то прояснится. Несколько раз Хедин сам наведывался, вместе с Ингваром-младшим, в гридницу, где князь Ингвар в окружении своих бояр и воевод, русов и полян, обсуждал с послами договор. По Киеву ходило много слухов об этих обсуждениях: всем хотелось знать, к чему привела трехлетняя война. Старые бояре, помнившие Олегов поход и договор, пеняли Ингвару: мол, все выходит против Олегова хуже. Кое в чем они были правы: если раньше греки должны были выкупать своих пленников за двадцать золотых, то теперь – только за десять. Но и выкуп русского пленника теперь будет обходиться не более чем в десять номисм. «Это и есть равенство, за которое мы кровь проливали!» – говорил Мистина Свенельдич. Но старики ворчали: каждый ведь считает, что истинное «равенство» – это когда ему лучше, чем другим.
Ингвар-младший намекал, что не все переговоры идут в гриднице при народе, у них была еще какая-то тайная честь. Это тайная часть беспокоила Хедина: не касается ли она Мерямаа? Казалось бы, где Мерямаа, а где Греческое царство, но от Мерямаа лежит прямой путь в Хазарию, а с хазарами у греков в последние годы дружба не ладится…
Но в жаркие дни конца лета скучно слушать долгие разговоры о завещаниях умерших на чужбине и возмещении краж. Как княжеский племянник, Ингвар-младший всегда мог раздобыть пару-тройку лошадей, и они с Хедином ездили кататься по горам над Днепром, по окрестным борам, иногда стреляли уток. Одна такая поездка пришлась на день, когда наиболее уважаемые из варягов, одевшись в лучшие кафтаны и расчесав бороды, отправились на беседу с послом Ефимием. Вернулись они возбужденные и недовольные, но Хедин, уставший после долгой прогулки, задремал на полатях и не прислушивался к их речам.
Когда он проснулся, за оконцем уже темнело, а полуодетые варяги еще сидели на помостах внизу, вокруг бочонка с пивом, с чашами и кувшинами на коленях, и обсуждали свои дела.
– Я вам давно говорил – поведешься с неудачливым человеком, сам удачу потеряешь, – доносился голос Гримара Мороза. – Вы что, сразу не поняли, с кем связались? Он сам провел в Грикланде один день! Его чудом вытащили! Хельги Красный прорвался в Понт, занял Никомедию и все лето жил в ней не хуже кейсара. И даже потом сумел вывести обратно половину своих людей – с добычей вывести. Мистина воевал все лето, дошел до Гераклеи, почти выиграл битву с катафрактами и тоже вывез всю добычу! Вы сами видели, у нас борта воду черпали, потому что сидели в воде по самые уключины! А этот что привез? Одни ожоги на роже!
– Зачем-то в Болгарии подцепил ту девку, – подхватил Сёльвар Бешеный, – мы когда узнали, думали, госпожа Эльга его в Киев не пустит, выгонит обратно к болгарам…
– Пустила же! – пытался утихомирить его Брюньяр Шило.
– Это потому что он вернулся первым – у нее тогда почти не было военной силы. Когда приехал ее брат, я думал, вот сейчас она велит ему выгнать этого муженька…
– Ингвар тоже не дурак – посадил Хельги Красного в Витичев.
– А зачем тот послушал? У него была тысяча человек! Если бы только его сестра согласилась, он выкинул бы Ингвар из города к троллям собачим…
– И сам бы сел на его место! Этого госпожа Эльга не хотела. Она хотела сохранить престол для сына, а тот еще совсем мал…
– Рассказывай! – возразил Эскиль. – Для сына она хотела престол! Она ждала кое-кого другого. Когда мы пришли в Киев, думали, сейчас все и случится. Мистина получит княгиню и сам займет Олегов стол.
– И почему же ничего не вышло? – спросил Фридрек Зима; он прибыл только этой весной и первого похода не видел.
Ему не сразу ответили.
– Мистина – Ингваров побратим, – сказал Брюньяр. – Он не захотел его предать.
– Что проку от такого побратима? – с досадой отозвался Эскиль. – Мистина уже мог бы два года быть здешним конунгом. И он не поступил бы с нами так подло! Он понимает, что такое доблесть и честь! У него есть настоящая удача!
– Но он не конунг, – возразил еще кто-то из тени под столбом.
– В нем есть княжеская кровь! Его мать была дочерью одного князя вендов, он – внук настоящего князя!
– Не как ты? – с насмешкой спросил еще кто-то.
– Нет! – яростно ответил Эскиль. – Там все законно. Женись он на госпоже Эльге – из него вышел бы конунг не хуже других. И если он еще об этом подумает, я его поддержу!
