444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Элизабет Бир » Соглашение (ЛП) » Текст книги (страница 1)
Соглашение (ЛП)
  • Текст добавлен: 16 ноября 2026, 18:00

Текст книги "Соглашение (ЛП)"


Автор книги: Элизабет Бир


Жанр:

   

Киберпанк


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Элизабет Бир. Соглашение


© Elizabeth Bear. Covenant, «The Year's Top Ten Tales of Science Fiction 7», Houston. Infinivox, 2015

Перевод Олега Жевняка

Этот холод может меня убить, но он не хуже воспоминаний. Его можно выносить, пока я двигаюсь.

Мои ноги барабанят по заснеженной дороге, когда я пробегаю мимо полицейского участка на холме. Каждый вдох-выдох проходит через мою маску, и изоляционная синтетика в достаточной мере согревает мои вдохи, чтобы они не жалили и не студили мои лёгкие. Я бегу слишком быстро, чтобы дышать ртом, бегу так быстро, как только могу – к рефлектору следующего гидранта, торчащего над грязным льдом. Ветер бьёт мне в спину, прохватывая насквозь влажный меринос верхнего слоя куртки и влажный MaxReg над ним, но даже с его ледяной помощью я не бегу так быстро, как получалось раньше. Когда я развернусь возле кладбища, ветер начнёт бить мне в лицо.

У меня нет скорости моего старого тела. Оно могло бегать куда быстрее. Мои мышцы были сильнее. Воспоминания имеют вес. Они тащат меня назад. И на каждом шагу я несу 13 мертвецов. Второе моё «я» бежит на шаг или два позади меня. Я чувствую его невидимое нематериальное присутствие.

Получите Будущее Время на свой почтовый ящик.

Пока вы двигаетесь, это не так уж и плохо. Но иногда всё в мире мешает вам двигаться достаточно быстро.

Я протискиваюсь сквозь старую каменную арку на кладбище, над которой нависли деревья, сверкающие льдинками, пробегаю мимо железных ворот, незакрывающихся от наметенных возле них сугробов. Ветер такой резкий – резче, чем мне думалось, – поэтому я включаю в куртке обогреватель. Это разрядит батарею, но мне осталось только 5 километров, и я нуждаюсь в тепле. С восходом солнца становится холоднее – облака скользят вдоль западного горизонта: надвигается холодный фронт. Следующим я включаю фонарик, но пользы от него мало. Небо, затягиваемое тучами, будет давать мне нужное освещение ещё добрых полчаса, к тому же фонарик светит от собственной батарейки. Один светодиод потребляет немного энергии.

Я представляю, как гибкие схемы, встроенные в мой мозг, одновременно приходят в состояние покоя. Гаснут даже малюсенькие светодиоды с самыми современными источниками питания. Когда мой мозг функционирует нормально, все оптогенетические модули отключаются. Обычно микропроцессоры поддерживают разумную и физиологически правильную работу моего мозга, стимулируя соответствующие участки неокортекса, которые отвечают за этику, эмпатию и сострадание. Но когда я бегу, мой мозг в состоянии делать это сам, поскольку нейронные пути стимулируются моими естественно протекающими нейрохимическими процессами.

Мёрзнет только самая верхняя часть моего тела. Ветер устраивает ледяную ванну и моим бёдрам с икрами, но их мускулам тепло от физических усилий. А куртка смягчает удары ветра по моей груди.

Моя обувь для бега мелькает на узкой тропинке розовыми и жёлтыми пятнами. Надгробья, словно зубы курильщика, торчат из наметенных вокруг них сугробов. Они покрыты чёрной плесенью, словно распылённой пульверизатором, за которой поблескивает белая пыль. Некоторые из надгробий датируются 18 веком, но я бегаю среди них только летом, или, когда нет снега.

Этот уголок кладбища от снега не расчищают. Никто не приходит сюда почтить память умерших.

Я являюсь одним из таких.

Однако по некоторым из тех, кто пал от моей руки, каждый год устраивают поминки. Я понимаю, что мне их лучше не посещать, хотя я прежний с удовольствием бы позлорадствовал, вновь переживая волнение, связанное с их смертью. Новое же моё «я» чувствует что-то типа... долга. Но их близкие не знают, кто был мной раньше. И никто не обязан прощать мне этот долг.

Я принимаю только то, что смогу сейчас найти. Я погружаюсь в это прекрасное тихое место, где есть вот это движение, вот это небо с настоящей неповторимой синевой и сверканием порхающих красных кардиналов. Где я умираю, как существительное, и выживаю, как глагол.

Я бегу. Я продолжаю бежать.

Когда он встречает её глаза, он представляет её горло в своих руках. Её кожа напоминает телячью, он ощущает тепло и треск подъязычной кости, когда глубоко вонзает большие пальцы в горло. Как она извивается, бьётся, борется.

Цепь на его талии заколыхалась, когда он подёргал закованные в наручниках руки.

Она оторвала взгляд от своих записей. Её карие глаза были обманчивыми: голубые в одном свете и светло-зелёные в другом. Отблески на её очках засвечивали отражаемую на них строчку текста. В любом случае текст был слишком мелким, чтобы он мог его прочесть – шёл задом наперёд, да и стол, к которому он был прикован, находился далековато от неё.

Она вежливо ждала, словно не замечая, как он изучает её глаза орехового цвета с маленькими красными точечками, её белую кожу, медленно покрывавшуюся тёмно-алыми пятнами. Он позволил тишине повиснуть между ними, пока она не стала гнетущей.

– Хотите что-то сказать? – спросила она мягко, но с настойчивостью врача.

Указывает на меня, подумал он и покачал головой.

– Я только слушаю.

Она благосклонно посмотрела на него. Кончики пальцев у него чесались. Он потёр их о грубый оранжевый комбинезон, но быстро прекратил. В этом молчании раздавшееся шуршание оказалось слишком громким.

Она продолжила:

– Суду известно, что совершённые вами преступления стали следствием повреждения нейронов, включая нарушение функционирования миндалевидного тела. Существуют технологии, позволяющие устранить эти повреждения. Они совсем не экспериментальные, и уже десятки тысяч раз успешно применялись для лечения различных неврологических расстройств. Таких, как депрессия, тревожность, биполярное расстройство, пограничное расстройство личности и комплекс других расстройств, обычно называемых шизофреническим синдромом..

Тонкая структура её ключиц заворожила его. Чтобы сломать ключицу человека, требуется давление в 14 фунтов, приложенное в нужном месте, после чего рука на время лишается возможности двигаться. Он размышлял о точном приложении этого давления.

Он сказал:

– Расскажите мне подробнее.

– Они берут ваши собственные нейроны, выращенные из ваших же стволовых клеток в стерильных условиях в лаборатории, и вводят в них гены микробного опсина. Этот опсин является светочувствительным пигментом, аналогичным тому, что содержится в сетчатке глаза человека. И эти нейроны внедряются затем в ключевые участки вашего мозга. Это очень тончайшая процедура. После того, как нейроны приживаются, развивая необходимые синаптические связи, проводится вторая хирургическая операция – имплантация специального медицинского устройства, состоящего из набора микропроцессоров, датчиков, световодов. Это устройство осуществляет контроль над нейрохимическими и электрическими процессами в вашем мозге и корректирует их, имитируя нормальную активность. – Она снова замолчала и сложила пальцы так, что они сформировали над столом некое подобие крыши.

– Здорово, – сказал он с явной издёвкой.

Она не двигалась.

– Это дискриминация атипичных людей с психическими проблемами.

– Возможно, – ответила она. Её ногти были украшены диаграммами. – Но вы убили 13 человек. И попались. После такого обязательно лишают гражданских прав.

Он замолчал. Контроль над импульсами никогда не был его проблемой.

– Вас заключат под стражу не из-за психопатии, – сказала она. – А за убийства.

– Контроль над сознанием, – сказал он.

– Исправление сознания, – сказала она. – Вас не могут приговорить к этой медицинской процедуре. Но вы можете согласиться сами. Обычно это интерпретируется как раскаяние и желание реабилитироваться. Судья, выносящий приговор, скорее всего, примет это во внимание.

– Боже, – сказал он, – я бы лучше получил в голову пулю, а не этот гробаный компьютер.

– Они давно уже не стреляют, – сказала она и пожала плечами, словно её это не касалось. – Сейчас либо смертельная инъекция, либо газовая камера. Или остаток жизни, проведённый в камере 8 на 12 футов. Выбирайте.

– Я могу выбрать это в голову.

– Исправление сознания?

Она вытянула в его сторону палец.

– А что будет, если я выберу это?

– Успех – сто процентов. Было, правда, несколько случаев, когда операция не подействовала. – Она медленно улыбнулась. – Если вы больны неизлечимо и достаточно умны, чтобы не показать, что лечение не подействовало. И ловки, чтобы не попасться во второй раз.

Тебя разыгрывают, сказал он себе. Ты умнее её. Умён настолько, что это на тебя не подействует. Она апеллирует к твоему тщеславию. Не позволяй ей запрячь тебя. Она думает, что дьявольски умна. Она добыча. Ты охотник. Более совершенный. Не позволяй собой манипулировать …

Его губы сказали:

– Леди, запишите меня.

Снег скрипит под моими шагами. Деревья могут потрескаться сегодня ночью. Я молча слагаю стих.

В поэзии сейчас в моде исповедальность. Так было не всегда, но теперь мы оцениваем значимость по степени своего вуайеризма. По внешней откровенности того, за чем, как нам кажется, нас призывают шпионить. Но всё это искусство – сплошные завесы и ложь.

Имей я желание написать стихотворение-исповедь, оно бы начиналось так: «Её платье было цвета русалки, но я всё равно её убил».

Исповедальная поэзия не всегда бывает правдивой, не всегда отвечает реальности, зато отвечают реальности укусы морозного воздуха в моих лёгких, несмотря на маску. Эта поэзия не так правдива, как правдивы кладбище, кардиналы и растрескавшиеся камни.

Дело было не только в ней, и в дюжине ей подобных. Они не были тем, кто ему был нужен, но кто-то же всё равно должен был умереть.

То, что я до сих пор не вижу, чем они отличались, является проблемой моего прежнего «я», и это, возможно, единственная его победа, хотя он и был достаточно высокомерен, чтобы ожидать чего-то сверх этого. Он думал, что сможет победить здравомыслящих.

Это была единственная причина, по которой он согласился на данную процедуру.

Будь у меня желание написать такое стихотворение, люди захотели бы его прочитать. Это стихотворение продали бы миллионным тиражом, оно бы привлекло куда больше внимания, чем то, что я пишу сейчас.

Но я не буду его писать. Я не хочу помнить о том. Верховный Суд признал Иссечение памяти формой смертной казни и определил её неконституционность с 2043 года.

Они не смогли лишить меня моих воспоминаний, но они лишили меня удовольствия от них.

Они считают это не возмездием, а исправлением. «Правкой мышления». Решением проблемы. Психопатия – излечимая болезнь.

Они дали мне новое лицо, новое мышление, новое имя. Мною по своей воле было выбрано переформатирование хромосом, чтобы увеличить дистанцию между моими прежним и новым «я».

Прежний «я» тоже думал, что это может быть проявлением доброй воли: снижение тестостерона, снижение агрессии, снижение физической силы. Женщины редко когда становятся серийными убийцами.

Для моего прежнего «я» это представлялось убедительной ложью.

Но он – не я: отстранение от собственных неудобных действий характерно для психопатов. Он думал, что я всё равно буду сильнее своей биологии и выше «правильного мышления». Он полагал, что я смогу вернуть свою мышечную силу и злобность психики, принимая анаболические стероиды. Он был уверен, что у меня это получится.

И он был уверен, что я захочу этого.

У меня была возможность написать то стихотворение. Но сейчас я пишу другое. Оно начинается так: «Надгробья похожи на зубы курильщика» и... я не знаю, что будет в следующей строчке, но я думаю об этом прямо здесь на бегу.

Я завершаю круг и решаю сделать ещё один, потому что ветер стих, обогреватель куртки работает, и я чувствую себя лёгким, бодрым, полным энергии и желания существом. Спускаясь с холма, я бегу вприпрыжку. Я делаю длинную дугу, возвращаюсь по мосту к окраине города, бросив быстрый взгляд на замёрзшую в реке воду. Воздух немного потеплел с восходом солнца. Пальцы в перчатках больше не мёрзнут.

Когда белый фургон доставки без опознавательных знаков проезжает мимо меня и останавливается, мне требуется не много времени, чтобы понять, что водитель хочет привлечь моё внимание. Он сигналит, и я подбегаю к машине, ставлю свой трекер на паузу и вытаскиваю наушник из уха. Я стою в нескольких шагах от лобового стекла. Водитель смотрит на меня, потом делает смущённое выражение лица и указывает на свою навигационную систему.

– Вы можете помочь мне найти Грин-стрит. Навигатор её не находит.

– Да, конечно, – говорю я и показываю. – Третья слева, дальше по этой стороне. Это ещё не оборудованная дорога и, возможно, поэтому её нет в базе вашего навигатора.

– Благодарю, – сказал он. Он было открыл рот, чтобы сказать ещё что-то в своё извинение, но я не даю ему заговорить:

– Удачи вам, – и от души машу ему рукой.

В сельской местности подобного рода машины не являются такой уж редкостью, как в городе, хотя половина городов сегодня перепрофилирована под фермерство, так что обычных улиц там почти что и нет. Но меня озадачивает ирония этой встречи, и, только когда он отъезжает, я понимаю, что мне стоило быть поосторожнее. И его смущение было не от неловкости спрашивать дорогу, а от неловкости обычного порядочного человека, осознающего, что он ставит другого в состояние ощущения некоторой опасности. Он исчезает за поворотом, прежде чем я успеваю сообразить это. Думаю, многие инстинктивно почувствовали бы что-то подобное.

Мне захотелось догнать фургон и сказать водителю, что я нисколько не беспокоилась. Мне и в голову не приходило беспокоиться. В демографических целях он вряд ли бы захотел охотиться на меня. Он был чёрным, а я белая.

И мой начальный страх социализации был связан совсем с другим.

Моё внимание всё ещё было приковано к исчезающему фургону, когда вдруг что-то тёмное, липкое и сладковато-зловонное опустилось на мою голову.

Я ахаю от удивления, и моя маска на короткое время спасает меня – я чувствую тошнотворный запах ликёра шартрез, который издаёт эфир, мир начинает кружиться. Но маска даёт мне время понять, что случилось – меня стремительно атакуют. Кто-то похищает меня. Он хватает меня за руки, оттягивает локти, чтобы я не сбросила его руку с тряпкой.

Я кручусь и отбиваюсь, но он сильнее.

Была ли я такой уж сильной? Кажется, он даже и не держит меня, хотя моя пятка упирается в его голень. Когда он поднимает меня, он не издаёт ни звука. Маска долго не сможет спасать …

… она и не спасает долго.

Сны под эфиром действительно живописные, как о них и говорят.

Первой была девушка в платье русалки. Я считал, что её звали Амелия. Или Джессика. Или ещё как-то. Она привязалась к нему в баре. Личные машины были тогда редкостью, а он взял на вечер отцовский служебный автомобиль. И она захотела прокатиться, хотя это было неприлично, как, скажем, курить сигареты поколением раньше. А может и захотела как раз потому, что это было неприлично. Они смотрели, как солнце дугой встаёт над кукурузным полем. Через несколько минут он задушил её на заднем сиденье.

Она боролась, боролась и её рвало при этом. Только потом он понял, каким был глупцом. Ему пришлось прятать тело, так как слишком много людей видело, как они вместе ушли из бара.

Ему так и не удалось устранить запах рвоты из машины, и отец очень сильно избил его и не давал больше ей пользоваться. Все мы делаем ошибки в юности.

Я очнулась в уходящем тепле пропахшей пóтом куртки и сразу ощутила запах высыхающей рвоты между моей щекой и цементным полом. Но это всего лишь овсянка. Перед долгой пробежкой много не едят. У меня болит всё тело, но больше всего плечо и бедро, которые лежат на бетоне. Я должна быть благодарна ему, что он оставил меня в таком положении, чтобы я не задохнулась.

Вокруг так темно, что я не могу понять – открыты мои глаза или закрыты. На мне нет капюшона, и только чувствуется слабый запах эфира. Я лежу неподвижно, прислушиваясь и ожидая, когда мой мозг перестанет раскалывать череп.

Я по-прежнему в той же одежде, что и была на мне, включая обувь. Он связал мне за спиной руки, но оставил большие пальцы свободными. Он любитель. Делаю вывод, что его здесь нет. Вероятно, нет и поблизости. Думаю, что я нахожусь в подвале, и над моей головой никаких шагов не слышно.

У меня нет кляпа во рту, отсюда я заключаю, что он уверен, что, как бы я не кричала, меня никто не услышит. А может, поэтому и я не слышу его над своей головой?

Моё теперешнее одиночество свидетельствует о том, что я его побочная цель. И ему нужно сейчас быть в другом месте. Знакомится с судебными документами? Обедает с матерью, которая его финансово поддерживает? Встречается с биржевым маклёром? Он действует организованно и планирует свои дела заранее. Но что бы он ни планировал, очень важно, чтобы он вернулся сюда. В противном случае, зачем ему было уходить? Когда у тебя появляется новая игрушка, разве можно удержаться от желания с ней поиграть?

Я начинаю делать упражнения руками. Это не трудно, если вы тренированы и гибки, хотя я до этого особо не занималась. Я не ощущаю страха, хотя можно было ожидать этого. Я лучше других знаю, что произойдёт дальше. Но сейчас я спокойнее, чем когда-либо с тех пор, как стала другим человеком. Адреналин, как и раньше, всё ещё успокаивает меня. Только на этот раз … ну, я уже намекала на иронию ситуации.

И вероятно дело даже не в огнях, светящих в моём мозгу и понижающих степень моего возбуждения.

История развития технологий полна неожиданных последствий. Кто мог предполагать, что пик добычи нефти точно совпадёт с пиком психопатических случаев? Большинство людей не сильно задумываются об этом, мышление людей не так мобильно, как жизнь, которая их окружает. Мы сейчас живём большими скоплениями и меньше путешествуем. Это приводит к тому, что мы лучше узнаём друг друга.

Люди, как этот безымянный, усыпивший меня эфиром, или «я» прежний требуют определённой анонимности – или для самих себя, или для своих жертв.

Пол холодит мой зад. Перчатки исчезли. Запястья царапаются о подошвы моих ботинок для бега – я тру об подошвы верёвку. Те влажноваты на ощупь, но вода на них не холоднее пола. Значит, я уже нахожусь здесь порядочное время. Подвалы обычно имеют окна, но парни, подобные мне – то есть тому, кем я была раньше, – тратят много времени на предварительную подготовку. Проводят репетиции. Плетут паутину и роют норы, словно пауки, готовящие ловушки для своих жертв.

Я дрожу, и тело сводит судорога от холода. Я продолжаю тереть верёвку – свободно провожу в одну сторону и рывок в другую. И вот руки оказываются передо мной. Я сажусь и потягиваюсь. Очень надеюсь, что мой похититель совершил ещё одну ошибку. Так темно, что я не вижу своей жёлто-зелёной куртки для бега со встроенной подсветкой, но я протягиваю руку к лицу и дотрагиваюсь запястьем до носа. А вот и прикреплённый к рукаву куртки микрофонарик, идущий с ней в комплекте.

Он забрал маску, а может она сама снялась вместе с сумкой. И он забрал мой телефон со встроенным трекером и, конечно, GPS. Он не сделал той ошибки, которую я бы хотела ожидать от него.

Я нажимаю носом кнопку фонарика. Он загорается ошеломляюще ярко, так что я протягиваю ладонь другой руки, чтобы заслонить его свет от глаз. Ткани ладони между косточками светятся красным.

Так. Это и вправду подвал.

Спустя восемь лет после моего первого случая новый улучшенный «я» показала агентам Местного Бюро Расследований место могилы, которую он выкопал для девушки с платьем цвета русалки. Я никогда этого не забуду – ни грациозное дерево, склонившееся над небольшим валуном, который он водрузил на могилу, чтобы отпугнуть животных, ни сплетение лавин, которое он натянул над этим валуном, при этом отравившись диким ядовитым плющом.

И теперь рвало уже его.

Как вообще сейчас можно предполагать, что кто-то совершал такое? В том числе и я?

Ах, а вот и страх появляется. Хотя нет, не страх – оптогенетические и химические микроконтроллеры в моей эндокринной системе не позволяют сформироваться сильному эмоциональному возбуждению. Это тревога. Но тревога – старый друг.

Есть о чём подумать, пока я зубами разгрызаю верёвки, прикреплённые скотчем к рукам. Фонарик на рукаве светит мне в нос, пока я освобождаю запястья, обнажая вены, просвечивающие сквозь сухожилия и плоть. Я осторожно кусаю и рву, а не тяну. Я не могу позволить себе сломать зубы – они моё лучшее оружие и лучший инструмент, который у меня сейчас есть. Поэтому я действую методично и очень осмотрительно, несмотря на тошноту, подкатывающую от стремительно бьющегося сердца, и голос в моей голове, твердящий: «Скорее, скорее, он уже идёт».

Но он ещё не идёт – по крайней мере, я ничего такого не слышу. Кажется, чтобы разорвать эти путы, требуется вечность. Хотела бы я иметь волчьи зубы, чтобы мгновенно откусывать и отрезать. Они бы перекусили эту штуку словно бутерброд с сыром. Представляю, какой восторг вызвали бы нынешнее моё состояние и тревожность у моего прежнего «я». А вот интересно, обрадуется ли он возвращению похитителя, ведь он заперт в этом теле вместе со мной.

Однако, существует ли он на самом деле – этот мой второй «я»? Неврологи говорят, что у нас в головах постоянно крутится множество людей, но мы не слышим подавляющее большинство из них. Может всё-таки удалось изменить, переделать его. Превратить в меня. Или всё же он где-то там, в закутках, сидит с кляпом во рту и наблюдает за всем.

Как бы там ни было, я знаю, что он думает об этом. Он убил 13 человек. И он хотел бы убить и меня также.

Я дрожу.

Куртка захолодела – она, как и я, мокрая. Шерсть даже промокшая может немного держать тепло. Но куртка и компрессионные колготки, в которых я была, ни черта не держали его.

Я задумываюсь, а понимает ли мой похититель это. Или у него такая игра.

Рассматривая все возможные варианты его игры, я понимаю, что замёрзнуть – это ещё не самое худшее.

А может он не осознаёт опасность холода. Не все подозревают об этом.

Последний виток скотча отвалился, но прилип к моей нижней губе. Я оторвала его, оставив несколько маленьких кусочков кожи на нём. Я разбрасываю образцы моей ДНК по всему подвалу. И плюю в угол, на всякий случай. Оставляйте следы, даже если уверены, что умрёте. Особенно в этом случае. Делайте всё возможное, чтобы остались улики.

Эта кожа под ногтями достала меня.

Период, в котором он подвергался телесному и ментальному преобразованиям, превратившим его в меня, дал мне некоторую … нет, не симпатию, потому что сначала они работали с телом, а потом с «правильным мышлением», и симпатия – эмоция, которую он никогда не испытывал до этого, пока ему (мне) не исполнилось 33 года, а дал ему, а, значит, и мне некоторую перспективу, чего он никогда до этого не имел.

Зуд был адский. Как в подростковом возрасте.

Однажды он посмотрел старый фильм. Несколько людей из далёкого будущего прибывают в прошлое и приходят в больницу. Один из прибывших был доктором. Он спасает женщину, ждавшую то ли процедуры диализа, то ли пересадки почки, дав её таблетку, от которой у неё выросла здоровая почка.

Во многом именно так я и приобрела яичники, правда помимо таблеток были стволовые клетки и специальные шприцы.

Я в тот момент был ещё им, так как они пока не исправляли повреждения его мозга, и им приходилось держать его под жёстким контролем. Они подвергли его химаресту – использовали химические дурманящие вещества. В результате индуцировались тревожное расстройство и агорафобия.

Звучит не так плохо, если только не принять во внимание, что неврологические оковы настолько сильны, что даже выход на улицу может свалить тебя на землю. Предполагается, что должны быть приняты меры безопасности. Но хорошо известны истории о преступниках, подвергнутых химаресту, которые сгорели заживо, потому что не смогли выйти из горящего здания.

Он думал, что сможет победить «правильное мышление», химарест. Всё победить.

Чёрт возьми, какое же у меня тогда было высокомерие.

Однако, моё прежнее «я» имело больше оснований для высокомерия, чем этот парень. Что за патетическая мысль, подумала я. А потом зафыркала от смеха – не моё прежнее «я» заперло меня здесь.

Я могла бы просто позволить этому случиться. Оно было бы справедливо. Иронично, но в соответствии с правосудием.

Но моя смерть будет означать, что за мной в этот подвал последуют другие женщины. Одна за одной, одна за одной.

Я развязываю лодыжки быстрее, чем освободила запястья. Затем я встаю и начинаю ходить, бегать на месте, подпрыгивать, освещая фонариком все закутки. Двигаясь, я не так дрожу. Сейчас эта мелкая дрожь, а не сотрясания, от которых стучали зубы. Мышцы затекли, кости болят. Левую икру сводит судорога.

Дверь заперта на прочный засов. Окна заложены кирпичом – но они только в оконном проёме. Это лучший вариант – если бы я нашла, чем ударить по ним или поддеть, я могла бы разбить раствор и вытащить кирпичи.

У меня есть руки. Есть зубы. Есть освещение, которое я пока выключаю, чтобы не предупредить похитителя.

И температура тела, которую я ещё поддерживаю, но уже на самом крайнем допустимом пределе.

Когда я в последний раз вошла в кабинет назначенного судом психотерапевта – перед моим переселением на новое место жизни – я смотрела на кремовый цвет её лица, на то, как свет отражался в её глазах за очками. Я вспомнила, о чём он подумал тогда. Если бы эта волна отвращения могла бы разорвать твою собственную кожу и сбросить её на землю, как что-то испорченное и отвратительное, я бы сделал это. Но данная волна была рождена не моей оболочкой – она разрушена и сгнила – а чем-то в глубинах моего мозга.

– Каково это – иметь функциональную миндалину? – спросила она.

– Паршиво, – ответила я.

Она улыбнулась рассеянно и встала пожать мне руку, на первое время. Чтобы предложить мне на этом всё закрыть. Это то, что они всегда предлагают сделать.

– Спасибо вам за все жизни, что вы спасли, – сказала я ей.

– Но не за вашу? – спросила она.

Я мягко сжала её пальцы и помотала головой.

Моё другое «я» ожидает меня в темноте. Хотела бы я обладать его физической силой, его неуязвимостью, его убеждённостью в том, что все остальные в мире медленнее, глупее, слабее его.

В зале суда, где я был ещё прежним, он со скамьи подсудимого смотрел на лица матерей и отцов убитых им девушек. Я помню одиннадцать женщин и семь мужчин, не сводивших с него взгляда. Помню, как они неподвижно сидели и пристально смотрели на него.

Он думал об этих девушках, когда давал показания. Он вспоминал индивидуальные черты каждой – это было ему необходимо, чтобы определить, кто был родителем той или иной жертвы. Эти вспоминания помогли ему получить правильный ответ на этот вопрос.

Хотела бы я не знать, каково это – быть добычей. Я говорила себе, что это холод заставляет стучать мои зубы. Холод, который убьёт меня.

Но добыча может дать отпор. Людей убивали и такие робкие и безобидные жертвы, как белохвостый олень.

Вот бы иметь оружие. Хоть треснувший кусок кирпича. Но в подвале всё убрано.

Я подпрыгиваю, опускаясь на носки, чтобы не шуметь. Я делаю упражнения руками. Думала сделать и силовые упражнения, но боюсь поцарапать пальцы о пол. Подумала снять обувь. Она предназначена для бега и слишком мягкая, чтобы нанести сильный удар, но если я окажусь на морозе без неё, мои ноги замёрзнут.

Вернее, когда. Когда я окажусь на морозе – и на свободе.

Единственное оружие, которое у меня есть, – мои руки и зубы.

Прошло бесконечно много времени, и я услышала скрип наверху, из-за потолка. Приглушённые шаги, потом стук чего-то упавшего. Ещё шаги, громче, приближаются к двери, в которую упиралась лестница.

Я приседаю у двери со стороны петель на некотором отдалении, чтобы она не ударила меня, если он резко распахнёт её. Я страстно хочу, чтобы у меня было оружие – но я сама и есть оружие. И я жду его.

Во рту у меня металлический привкус. Мне сейчас страшно, очень страшно.

Его ноги стучат по лестнице. Он не маленький. Под дверью света не видно, – должно быть, её заделали уплотнителем для звукоизоляции. Стукнул замок. Заскрипел засов. Задребезжала дверная ручка, и, наконец, появилась полоса света, когда дверь раскрылась. Он направил фонарик на то место, где оставил меня лежащей. Он осветил кучку засохших рвотных масс. Я слышу, как он хрипло дышит.

Я думаю о матерях тех девушек, которых я убила, будучи им, Хотели бы они, чтобы он в моём виде умер таким вот образом?

Он был бы только рад. Это была бы его месть за то, что я с ним сделала.

Моя цель в том, чтобы прорваться мимо моего похитителя – воплощения моего прежнего «я», с которым они сейчас слились. Туда, на свободу. Надеясь на дорогу, соседей, дневной свет.

Силуэт моего посетителя размыт в рассеянном свете. Вроде он не вооружён, если не считать фонарика – архаический, с металлической длинной тяжёлой ручкой, которая может служить дубинкой. Я не уверена, что это единственное, что у него есть. Он колеблется. Он может захлопнуть дверь и оставить меня умирать здесь от голода …

Я бросаюсь на него. Хватаюсь за запястье руки, держащей фонарик. Пытаюсь скрутить его, но он сильнее. Я понимала, что он будет сильнее. Он вырвал своё запястье из моей хватки, тычет фонариком. Кричит. Я отпрыгиваю, и удар фонариком приходится на моё плечо, а не в шею. Руку пронзает боль, и она немеет. Я не слышу, чтобы хрустнула моя ключица. А я бы вообще услышала такой хруст?

Я стараюсь ударить его коленом в пах, но попадаю в бедро. Я еле уклоняюсь от его захвата. Он ухватился только за мою куртку – ткань растягивается и рвётся. Он снова машет фонариком, который ударяется в стенку лестницы и прорывает гипсокартон. Я, пользуясь тем, что он держит меня за куртку, и, опираясь на его хватку как на опору, резко отклоняюсь назад и бью его ногой в центр лица прямо в нос. Слишком мягкая на мне обувь для этого или нет?

Он отпускает меня и падает на спину. Я карабкаюсь по лестнице на четвереньках, уверенная, что он сзади тут же начнёт преследовать меня. Жду, что он вот-вот схватит меня за лодыжки. На полпути к двери наверху лестницы понимаю, что надо бы запереть его. Выбравшись через дверь, оказываюсь в обычном квартирном коридоре, который требует хорошей уборки. Входная дверь закрыта. Нащупываю замок и открываю её. Скатываюсь по ступенькам крыльца прямо в снег, и тут что-то хватает меня за лодыжки.

Стояли сумерки. Я поднялась на ноги и, пошатываясь, обернулась. Я споткнулась о лопату, которая запуталась в моих ногах. Я подняла её и, опираясь, как на костыль, быстро поковыляла по дорожке.

Я оглянулась через плечо – мне показалось, что слышу чужое дыхание.

Но никого. Дверь открыта, раскачивается на ветру.

О, дорога. Машин нет. Я узнала это место. Удалённый участок кладбища у моста. Я здесь бегаю раз в два дня, но это здание расположено довольно далеко от дороги и видится с неё тусклым белым контуром среди деревьев. Это домик-бунгало похоронных дел мастеров, окружённый зимними дубами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю