Текст книги "Беглянка (сборник)"

Автор книги: Элис Манро (Мунро)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Молчание

Во время короткой переправы между Бакли-Бей и островом Денман Джулиет выбралась из машины и перешла на нос парома, обдуваемый летним бризом. Ее узнала стоявшая там женщина, и они разговорились. Люди нередко обращают внимание на Джулиет, спрашивают себя, где могли ее видеть, и порой вспоминают. Она работает на региональном телевидении: берет интервью у интересных людей, ведущих необычный образ жизни, и умело направляет беседы за круглым столом в программе «На злобу дня». Сейчас у нее короткая стрижка, максимально короткая, а волосы темно-каштановые, под цвет оправы очков. Ее нередко можно увидеть в черных брюках (как, например, сегодня), кремовой шелковой блузке и, реже, в черном пиджаке. Как сказала бы ее мать, у Джулиет «неординарная внешность».

– Прошу прощения. К вам, наверное, постоянно лезут с разговорами.

– Ничего страшного, – отвечает Джулиет. – Вот если бы я шла от зубного или что-то в этом духе…

Женщина эта – примерно ровесница Джулиет. Без макияжа, волосы длинные, черные, с проседью, джинсовая юбка в пол. Она живет на Денмане, и Джулиет спрашивает, что ей известно про «Центр духовного равновесия».

– Там сейчас находится моя дочь, – объясняет Джулиет. – Уже полгода. Не знаю, как правильно это назвать: община или курсы. Впервые за шесть месяцев мы с ней договорились о встрече.

– У нас несколько подобных мест, – отвечает женщина. – Растут, как грибы, потом исчезают. Ничего предосудительного, конечно, в этом нет. Они же обычно располагаются в лесах и отрезаны от населенных пунктов. Хотя, наверное, люди для этого и уходят в общину, правда ведь?

Она предполагает, что Джулиет соскучилась по дочери, и Джулиет подтверждает: да, очень.

– Я в некотором роде избалована. Ей двадцать лет, моей дочери, – в этом месяце исполнится двадцать один, но мы почти никогда не разлучались.

Женщина сообщает, что ее сыну тоже двадцать лет, одной дочери восемнадцать, младшей пятнадцать, и порой она готова приплатить, чтобы только они удалились в какую-нибудь общину, хоть поодиночке, хоть всем скопом.

Джулиет смеется:

– Понимаю. Но у меня она одна. Хотя, конечно, не поручусь, что через пару недель мне не захочется отправить ее обратно.

Такие вот любовные, но ворчливые материнские беседы даются ей без труда (Джулиет – мастерица на жизнеутверждающие реплики), но, по правде говоря, Пенелопа редко давала ей повод для недовольства, и, положа руку на сердце, Джулиет могла бы сказать, что без общения с дочерью ей трудно выдержать даже сутки, не говоря уже о шести месяцах. Летом Пенелопа подрабатывала горничной в Банффе, откуда выбиралась в туристские поездки: на автобусе – в Мексику, автостопом – в Ньюфаундленд. Но она всегда жила с Джулиет и никогда не исчезала на полгода.

Она – моя радость, могла бы сказать Джулиет. Хотя и не принадлежит к вечным оптимисткам, излучающим солнце и счастье. Надеюсь, я воспитала ее иначе. В ней есть достоинство и сострадание, а мудрости столько, что и за восемь десятков лет не наживешь. По природе она склонна к размышлениям, не разбрасывается, в отличие от меня. Немногословна, как ее отец. А еще она – создание ангельской красоты, похожа на мою маму: такая же светленькая, но не такая хрупкая. Сильная и благородная. Изваяна, можно сказать, как кариатида. Но я, вопреки расхожему мнению, ни капли ей не завидую. Все это время, что прошло без нее (и даже без единой весточки, поскольку «Духовное равновесие» запрещает письма и звонки), – все это время я жила как в пустыне, но, когда она вышла на связь, я сразу почувствовала себя пядью потрескавшейся земли, на которую в конце концов пролился щедрый дождь.

«Надеюсь увидеть тебя в воскресенье днем. Пора».

Пора домой – так Джулиет хотела бы истолковать эти слова, но окончательное решение, безусловно, собиралась оставить за Пенелопой.

Дочка от руки начертила для нее примерный план, и перед Джулиет вскоре возникла старая церковь – то есть построенная лет семьдесят пять или восемьдесят назад, побеленная, совсем не такая старая и внушительная, как церкви в той канадской провинции, где выросла Джулиет. За церковью виднелось более современное здание с покатой крышей и множеством окошек по всему фасаду, а поодаль – простая сцена, несколько скамеек и вроде как волейбольная площадка с провисшей сеткой. Все слегка запущенное, а бывшую просеку и вовсе отвоевали тополя и кусты можжевельника.

На сцене столярничали какие-то люди (мужчины или женщины – Джулиет не поняла); другие маленькими группками сидели на скамьях. Все в обычной одежде, а не в каких-нибудь желтых балахонах. На машину никто не обращал внимания. Через несколько минут один человек, поднявшись со скамьи, неторопливо направился к Джулиет. Приземистый мужчина средних лет, в очках.

Она вышла из машины, поздоровалась и спросила, где найти Пенелопу. Коротышка не ответил (наверное, был связан обетом молчания), но кивнул, развернулся и зашел в церковь. Откуда вскоре появилась не Пенелопа, а грузная, неповоротливая женщина с седыми волосами, одетая в джинсы и мешковатый свитер.

– Какая честь, – сказала она. – Входите, не стесняйтесь. Я попросила Донни заварить нам чаю.

У нее было широкое, свежее лицо, одновременно плутоватая и ласковая улыбка и, как сказала бы Джулиет, то, что принято называть огоньком в глазах.

– Меня зовут Джоан, – представилась она.

Джулиет ожидала услышать вымышленное имя, например Гармония или что-нибудь с восточным душком, но никак не обыденное и знакомое «Джоан». Позже она, конечно, сообразила, что Джоан – это та же Иоанна, и вспомнила папессу Иоанну [21]21
  Женщина, в IX в. якобы занимавшая папский престол под именем Иоанн VIII.


[Закрыть].

– Я попала туда, куда нужно? Никогда прежде не бывала на Денмане, – обезоруживающе сказала Джулиет. – Вы ведь знаете, я к Пенелопе?

– А как же. К Пенелопе. – Джоан растянула имя, придав ему некую торжественность.

Высокие окна церкви были завешены пурпурными полотнищами. Церковная утварь и скамьи отсутствовали; все помещение было разделено простыми белыми занавесками на маленькие одноместные закутки, похожие на больничные боксы. Однако в закутке, куда привели Джулиет, даже не оказалось кровати: там стоял маленький столик с парой пластмассовых стульев и небольшой стеллаж, небрежно забитый бумагами.

– К сожалению, мы еще только обживаемся, – сказала Джоан, – Джулиет. Можно вас так называть?

– Да, естественно.

– Никогда еще не встречалась со знаменитостями. – Джоан молитвенно сложила руки под подбородком. – Не знаю, можно ли говорить без церемоний.

– Какая же я знаменитость?

– О, вы знаменитость. Не спорьте. Сразу скажу: меня восхищает ваша работа. Это светлый луч в темноте. Единственная программа, которую стоит смотреть.

– Спасибо, – ответила Джулиет. – Пенелопа прислала записку…

– Знаю. Но, к сожалению, должна сказать вам, Джулиет, что я, конечно, прошу прощения… не хочется вас огорчать… но Пенелопы тут нет.

Женщина произносит эти слова – «Пенелопы тут нет» – с полной безмятежностью. Будто отсутствие Пенелопы может стать поводом для занимательной беседы, а то и взаимной радости.

Джулиет делает судорожный вдох. На миг она теряет дар речи. На нее накатывает волна ужаса. Предчувствие. Но потом, взяв себя в руки, она трезво оценивает этот факт. И начинает копаться в сумке.

– Она написала, что надеется…

– Знаю. Знаю, – отвечает Джоан. – Она собиралась тут быть, но дело в том, что она не смогла…

– Где она? Куда ушла?

– Этого я сказать не могу.

– Не можете или не хотите?

– Не могу. Я просто не знаю. Но скажу так – и это, наверное, вас успокоит. Куда бы она ни ушла, что бы для себя ни решила, это будет верный шаг. Полезный и правильныйдля ее духовности и роста.

Джулиет решает не заострять на этом внимание. Ее воротит от слова «духовность», которое, по-видимому, охватывает – как она часто говорит – все, начиная с молитвенных барабанов [22]22
  В буддизме – цилиндр, содержащий мантры. Его принято крутить, сочетая таким образом физическую и духовную активность.


[Закрыть]и заканчивая высокой мессой [23]23
  Центральное богослужение Римско-католической церкви. Отличается от низкой мессы тем, что молитвы не проговариваются, а пропеваются.


[Закрыть]. Могла ли она предположить, что Пенелопа, образованная девушка, попадется в такие сети?

– Наверное, я все-таки должна знать, – говорит Джулиет. – Вдруг она захочет, чтобы я прислала ей какие-нибудь вещи.

– Вещи? – Джоан, похоже, не в силах сдержать широкую усмешку, которая все же сменяется ласковой улыбкой. – Пенелопу теперь не слишком заботят вещи.

Бывает, по ходу интервью Джулиет начинает понимать, что у собеседника есть камень за пазухой, чего она не разглядела, пока не включились камеры. Человек, которого Джулиет недооценила, сочла довольно ограниченным, в итоге может пустить в ход свое оружие – враждебность. Игривую, но беспощадную враждебность. В таких случаях главное – не показывать, что тебя застали врасплох, не отвечать озлобленностью.

– Под ростом я, конечно, подразумеваю внутренний рост, – говорит Джоан.

– Это понятно, – отвечает Джулиет, глядя ей в глаза.

– У Пенелопы всегда была возможность общения с интересными людьми – хотя ей и не требовалось знакомиться с интересными людьми, она выросла рядом с интересным человеком, вы же ее мать, – но, знаете, иногда отношениям не хватает определенного измерения, и дети, взрослея, начинают сознавать, что им недодали…

– О да. У взрослых детей бывает много претензий.

Джоан больше не собирается ходить кругами.

– В жизни Пенелопы – не могу не спросить – вообще присутствовало духовное измерение? Сдается мне, она выросла в обстановке безверия.

– Религия не была под запретом. Мы о ней беседовали.

– Наверное, дело в том, как вы о ней беседовали. В свойственной вам интеллектуальной манере, не иначе. Вы понимаете, о чем я. Вы же такая умница, – благожелательно добавляет Джоан.

– Это ваше субъективное мнение.

Джулиет понимает, что ее контроль над разговором – и над собой – слабеет и грозит ускользнуть вовсе.

– Это не мое мнение, Джулиет. Это мнение Пенелопы. Она замечательная девушка, но ее привел к нам неутоленный голод. Голод к тем сущностям, которых она была лишена в семье. Вы были рядом с нею, вели замечательную, насыщенную, успешную жизнь… но, Джулиет, вынуждена вам открыть, что ваша дочь познала одиночество. Познала несчастье.

– Разве это не суждено большинству из нас? На каком-то этапе познать одиночество и несчастье?

– Не мне судить. О, Джулиет. Вы же на редкость проницательная женщина. Я часто смотрю телевизор и гадаю: как вам удается настолько быстро дойти до сути, сохраняя при этом такую мягкость и вежливость? Не думала, что мне когда-нибудь случится побеседовать с вами лицом к лицу. И более того, что у меня будет возможность помочьвам…

– Тут вы, наверное, слегка заблуждаетесь.

– Вы обиделись. И ваша обида естественна.

– Это мое личное дело.

– Ну хорошо. Наверное, ваша дочь даст о себе знать. Когда-нибудь.

И Пенелопа дала о себе знать – через пару недель. Открытка пришла на ее – Пенелопы – собственный день рождения, девятнадцатого июня. Ей исполнился двадцать один год. Открытка была из тех, что отправляют малознакомым людям, не зная их вкусов. Не грубовато-шутливая, не остроумная, не сентиментальная. На переднем плане букетик анютиных глазок, перехваченный фиолетовой тесьмой, образующей слова «С днем рождения». Они повторяются и внутри, только там сверху – надпечатка золотыми буквами: «Поздравляю».

Подписи не было. Вначале Джулиет подумала, что кто-то прислал эту открытку Пенелопе и забыл подписаться, а она, Джулиет, вскрыла конверт по ошибке. Кто-то, у кого записаны имя и дата рождения Пенелопы. Вероятно, ее зубной врач или инструктор по вождению. Но потом она присмотрелась к почерку на конверте и удостоверилась, что никакой ошибки нет – там действительно стояло ее имя, написанное рукой Пенелопы.

Марки в наше время подсказок не дают. На всех сказано: «Почта Канады». Джулиет подумала, что, наверное, можно выяснить хотя бы, из какой провинции пришло письмо, но для этого нужно обращаться на почтамт, нести туда конверт и, скорее всего, приводить обоснования, доказывать свое право на информацию. И светиться.

Она поехала к своей старинной подруге Кристе, с которой познакомилась, когда жила в Уэйл-Бей, еще до рождения Пенелопы. Криста переселилась в Китсилано, в специализированный пансионат. У нее нашли рассеянный склероз. Ей отвели комнату на первом этаже, с небольшим единоличным двориком, и Джулиет посидела с ней у окна, глядя на освещенный солнцем край лужайки и кусты цветущей глицинии, за которыми скрывались расставленные вдоль забора мусорные баки.

Джулиет без утайки рассказала Кристе, как съездила на остров Денман. Она никому больше об этом не рассказывала и не собиралась. Каждый день по пути с работы она лелеяла надежду, что дома ее ждет Пенелопа. Или хотя бы весточка от нее. И вот она пришла – эта неприязненная открытка, – и Джулиет трясущимися руками вскрыла конверт.

– Это не просто так, – сказала Криста. – Она дает тебе знать, что жива-здорова. За этим последует что-то еще. Непременно. Имей терпение.

Джулиет желчно рассказала о Матушке Шиптон [24]24
  Матушка Шиптон(Урсула Саутейл, ок. 1488–1561) – британская ясновидящая, якобы предсказавшая Великую чуму 1665–1666 гг. в Лондоне, вторжение Испанской армады и Большой лондонский пожар. Сейчас считается, что большинство предсказаний приписаны ей уже после смерти.


[Закрыть]. Именно так она решила ее называть, отвергнув после непродолжительных раздумий «Папессу Иоанну». Какая мерзкая изворотливость, говорила она. Какое пакостное лицемерие, спрятанное под фальшивой, приторно-религиозной личиной. Невозможно представить, что такая тварь запудрила мозги Пенелопе.

Криста предположила, что Пенелопа поехала туда для того, чтобы об этом написать. Журналистское расследование. Сбор материала. Личный взгляд – пространные доверительные материалы сейчас очень популярны.

– Расследование, затянувшееся на полгода? – усомнилась Джулиет. Пенелопа могла бы за десять минут раскусить эту Матушку Шиптон.

– И правда странно, – признала Криста.

– Ты ничего от меня не скрываешь? – спросила Джулиет. – Мне даже неприятно спрашивать. Я в полной растерянности. Чувствую себя дура дурой. Эта негодяйка того и добивалась. А я – как простушка в спектакле, которая что-нибудь ляпнет, и все отворачиваются, поскольку знают то, чего она не знает…

– Таких спектаклей уже не ставят, – перебила Криста. – В нынешних никто ничего не знает. Нет… Пенелопа со мной не откровенничала, как и с тобой. Да и с чего бы? Она же знала, что я от тебя ничего не скрываю.

Помолчав, Джулиет насупилась и пробормотала:

– Кое-что ты от меня скрывала.

– Ой, ради бога, – миролюбиво сказала Криста, – не заводи все сначала.

– Не буду, – согласилась Джулиет. – Просто настроение паршивое, вот и все.

– Терпи. Это одно из испытаний материнства. По большому счету, она тебя всегда щадила. Через год все забудется.

Джулиет не призналась, что уйти достойно не сумела. Она повернулась и с яростной мольбой закричала:

– Что она вам сказала?

И Матушка Шиптон уставилась на нее, как будто только этого и ждала. Она помотала головой, и ее поджатые губы растянулись в сальной, жалостливой ухмылке.

В течение следующего года Джулиет иногда звонили разные знакомые Пенелопы. На их вопросы она всегда отвечала одинаково. Пенелопа решила отдохнуть. Годик попутешествовать. Никакого четкого маршрута у нее нет, Джулиет не имеет представления, как с ней связаться, и почтового адреса тоже сообщить не может.

Но вот близкие друзья Пенелопы не звонили. Это, вероятно, означало, что все, кто близок с ее дочерью, прекрасно знают о ее передвижениях. Впрочем, это могло означать и другое: что они тоже отправились путешествовать, нашли работу в других провинциях и вели теперь совсем другой образ жизни, слишком суматошный, чтобы беспокоиться о прежних друзьях.

(Прежние друзья – это, на данном этапе их жизни, те, с кем ты не виделся полгода.)

Входя в квартиру, Джулиет первым делом смотрела, не мигает ли лампочка на автоответчике, – та самая лампочка, которую она раньше старалась не замечать, думая, что кто-то опять недоволен ее высказываниями в эфире. Изобретала разные дурацкие приметы: строго рассчитывала количество шагов до телефона, особым образом поднимала трубку, задерживала дыхание. Хоть бы она.

Но все впустую. Через какое-то время мир будто бы очистился от знакомых Пенелопы: от парней, которых она бросила, и от тех, которые бросили ее, от подружек, с которыми она сплетничала и, наверное, делилась своими тайнами. Она училась не в районной школе, а в частной школе-интернате для девочек «Торранс-Хаус», и ее близкие подруги – даже те, с кем она продолжала общаться и в колледже, – в большинстве своем приехали из других мест. С Аляски, из Принс-Джорджа, даже из Перу.

Письма не было и на Рождество. Но в июне пришла очередная открытка, в духе первой, без единого слова от руки. Джулиет глотнула вина, прежде чем ее вскрыть, а потом сразу выкинула. На нее порой накатывали судорожные рыдания, иногда начинался беспричинный озноб, но она выходила из этих состояний за счет мгновенных приступов ярости, расхаживая по квартире и стуча кулаком по ладони. Ярость была направлена против Матушки Шиптон, но потом образ этой женщины померк, и Джулиет в конце концов решила, что просто нашла в ее лице удобную мишень.

Все фотографии Пенелопы были изгнаны в ее спальню; за ними последовали пачки ее рисунков и набросков, сделанных еще до переезда из Уэйл-Бей, ее книги, а также европейская поршневая кофеварка на одну чашку – ее подарок Джулиет с первой летней зарплаты в «Макдоналдсе». Туда же отправились невразумительные вещицы, которые дарили ей для дома: крошечный пластмассовый вентилятор на присоске, заводной игрушечный трактор, сделанная из стеклянных бусин шторка на окно в ванной. Дверь в эту спальню теперь не открывалась, и через какое-то время мимо нее уже стало возможным проходить без содрогания.

Джулиет долго раздумывала, не выехать ли из этой квартиры, чтобы сменить обстановку. Но Кристе она сказала, что не сможет этого сделать, потому что у Пенелопы есть только этот адрес, а письма пересылают лишь в течение трех месяцев, по истечении которых дочь уже не сумеет ее разыскать.

– Тебя всегда можно найти на работе, – возразила Криста.

– Как знать, надолго ли я там задержусь? – сказала Джулиет. – Не иначе как она живет в общине, где связь с внешним миром запрещена. Там верховодит какой-нибудь гуру, который спит со всеми женщинами и отправляет их просить милостыню. Надо было мне в свое время определить ее в воскресную школу и научить молиться – тогда, наверное, такого бы не случилось. Да, в самом деле. Правда. В качестве прививки. Я пренебрегала ее духовностью. Так сказала Матушка Шиптон.

Когда Пенелопе только исполнилось тринадцать лет, школьная подружка из «Торранс-Хауса», которая собиралась с родителями в Британскую Колумбию, позвала с собой Пенелопу в национальный парк «Кутеней». Джулиет была только за. Пенелопа проучилась в «Торранс-Хаусе» всего год (ее приняли на льготных условиях, поскольку там когда-то преподавала ее мать), и Джулиет порадовалась, что дочка успела найти себе хорошую подругу и принята в ее семью. Порадовалась она и тому, что это будет поездка в кемпинг – привычное для многих детей времяпрепровождение, которого Джулиет в детстве не знала. Правда, она, рано закопавшись в книги, к этому и не стремилась, но с удовольствием отмечала, что Пенелопа растет более нормальной девочкой, чем когда-то она сама.

Эрик отнесся к их затее с подозрением. Он считал, что Пенелопа еще до этого не доросла. Ему не нравилось, что она уезжает с людьми, о которых он почти ничего не знает. Вдобавок она и без того училась в интернате, дома бывала редко, так зачем же еще более урезать семейное общение?

У Джулиет имелась и другая причина: ей попросту хотелось отправить куда-нибудь Пенелопу на первое время летних каникул, поскольку им с Эриком предстояло выяснить отношения. Добиться ясности, которой пока не было. И Джулиет не собиралась только ради дочери делать хорошую мину при плохой игре.

Эрик, со своей стороны, хотел бы замять все сложности, упрятать их подальше. На его взгляд, ровное обхождение могло загладить любой конфликт, а видимость любви позволяла выиграть время, пока, глядишь, не возродится сама любовь. И если у них пока только видимость – не беда. Эрик и этим довольствовался.

«Определенно, довольствовался», – в сердцах говорила себе Джулиет.

Ему как раз было на руку, чтобы Пенелопа оказалась дома, чтобы у них был повод прилично себя вести… чтобы у Джулиет был повод прилично себя вести – ведь это она, по его мнению, поднимала бучу.

Джулиет все выложила ему в открытую, создав тем самым новый источник взаимных обид и обвинений, потому что Эрик сильно скучал по дочери.

Их конфликт начался по банальной и старой как мир причине. Весной, в силу какой-то нелепой случайности (или, вероятно, по наивности, а то и по злому умыслу их давней соседки Айло, которая сохранила привязанность к покойной жене Эрика и недолюбливала Джулиет), Джулиет узнала, что Эрик переспал с Кристой. Криста давно стала ее близкой подругой, но еще раньше она была девушкой Эрика, его любовницей(хотя так уже никто и не говорил). Он бросил ее после того, как попросил Джулиет с ним съехаться. Насчет Кристы она была в курсе, но какие могли быть возражения, если тот роман начался, когда Джулиет с Эриком еще не были вместе. Она и не возражала. То, против чего она восстала, то, что, по словам Джулиет, ранило ее в самое сердце, случилось позже. (Но Эрик все равно повторял: сто лет назад.) Когда Пенелопе исполнился годик, Джулиет повезла ее в Онтарио. Собравшись к родителям. Навестить – она всегда на это упирала – свою умирающую мать. Пока она скучала вдалеке и любила Эрика всеми фибрами души (сейчас она уже сама в это верила), он просто вернулся к старым привычкам.

Сначала он признал один прошлый грешок (был пьян), но, когда она копнула глубже и слегка подпоила его, Эрик сказал, что, возможно, были и другие случаи.

Возможно? Даже не вспомнить? Столько, что и не перечесть?

Он вспомнил.

После этого Криста зашла к Джулиет и попыталась убедить, что у них с Эриком не было ничего серьезного. (Об этом постоянно твердил и сам Эрик.) Джулиет велела ей убираться и забыть дорогу в их дом. Криста сочла, что настало время съездить к брату в Калифорнию.

На самом-то деле Джулиет разозлилась на Кристу, скорее, для порядка. Она понимала: если муж пару раз покувыркался со старой кралей (крайне неудачный эпитет, неуклюжая попытка Эрика преуменьшить серьезность проблемы), это куда безобиднее, чем жаркие объятия с какой-нибудь новой пассией. К тому же злость на Эрика оказалась такой жгучей и безудержной, что сил винить кого-то другого почти не оставалось.

Джулиет заявляла, что он ее не любит, никогда не любил, глумился у нее за спиной на пару с Кристой. Что выставляет ее посмешищем перед всеми, например перед Айло (которая возненавидела ее с первого дня). Что он ее не ценит, растаптывает (или растоптал) ее любовь, постоянно врет. Близость для него ничего не значит, уж во всяком случае не столько, сколько значит (или значила) для нее – ему все равно с кем.

Только последнее обвинение носило сколько-нибудь правдивый характер, и когда Джулиет приходила в чувство, она это понимала. И все же одна крупица правды разрушила ее мир. Несуразность, но так уж вышло. И Эрик при всем желании не мог уяснить причину. Он не удивлялся ее протестам, скандалам, даже истерикам (хотя, например, Криста никогда бы себе такого не позволила), но почему это ее так убило, почему она сочла, что жизнь рухнула – из-за какой-то ерунды, случившейся двенадцать лет назад, – он понять не мог.

Временами ему казалось, что она притворяется, хочет что-то выгадать, но иногда его переполняло неподдельное раскаяние за причиненные ей муки. Это раскаяние возбуждало их обоих, и в постели все получалось великолепно. Всякий раз он надеялся на лучшее, думал, что все неприятности позади. И всякий раз ошибался.

В постели Джулиет с юмором рассказала ему про Пипса [25]25
  Пипс, Сэмюел(1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор дневника о повседневной жизни лондонцев периода Реставрации Стюартов.


[Закрыть]и миссис Пипс, которые вспыхивали страстью в сходных обстоятельствах. (Почти полностью забросив классическую филологию, она читала все подряд, и теперь ей казалось, что во всех книгах говорится о супружеской измене.) Очень часто и очень страстно, приговаривал Пипс, хотя тут же добавлял, что жена частенько подумывала укокошить его во сне. Джулиет посмеялась, но через полчаса, когда Эрик пришел попрощаться, отправляясь проверить свои сети для ловли креветок, она сделала каменное лицо и ответила на его поцелуй буквально через силу, словно сейчас в бухте, под открытым небом, в дождь его ждала другая женщина.

Дождь – это оказалось не самое страшное. Когда Эрик вышел в море, на воде была лишь небольшая рябь, но позже, в середине дня, юго-восточный ветер пропорол проливы Десолейшен и Маласпина. Шторм бушевал почти до темноты (которая в последнюю неделю июня наступала не ранее одиннадцати вечера). За это время пропала яхта из Кэмпбелл-Ривер с семьей из трех взрослых и двух детей на борту. А еще – два рыбацких баркаса: на одном было двое мужчин, а на другом – один Эрик.

Следующее утро выдалось тихим и солнечным: горы, вода, берега – все лоснилось и сияло.

Оставалась, конечно, надежда, что эти люди не пропали, что они нашли убежище и ночлег в какой-нибудь из многочисленных бухточек. Такая вероятность больше относилась к рыбакам, нежели к яхтсменам – эти были не уроженцами здешних мест, а отдыхающими из Сиэтла. Поутру на поиски отправились лодки, которые обследовали берега, острова и воду.

Первыми выловили утонувших детей в спасательных жилетах, а к концу дня обнаружили тела их родителей. Деда нашли только через сутки. Двое рыбаков так и сгинули, хотя обломки их баркаса прибило к берегам бухты Рефьюдж.

Труп Эрика выбросило на берег через двое суток. Джулиет посмотреть на него не дали. Объяснили, что уже на суше над ним было совершено бесчинство (имелось в виду – каким-то зверем).

Наверное, по этой причине – потому, что тело запретили кому-либо показывать и похоронное бюро осталось не у дел, – среди друзей Эрика и приятелей-рыбаков возникла идея сжечь останки на пляже. Джулиет не спорила. Только нужно было выписать свидетельство о смерти; с этим обратились к врачу, который раз в неделю приезжал в Уэйл-Бей, и тот из своего кабинета в Пауэлл-Ривер дал Айло, которая была его помощницей и дипломированной медсестрой, полномочия это сделать.

На берегу собрали много плавника, много просоленной морем коры, которая превосходно горит. Подготовка заняла пару часов. Весть распространилась, и – уму непостижимо – женщины тут же начали приносить еду, хотя никто их не просил. Бразды правления взяла на себя Айло: скандинавская кровь, гордая осанка и струящиеся светлые волосы делали ее естественной претенденткой на роль Морской Вдовы. По бревнам прыгали ребятишки, их отгоняли от растущей груды дерева, от удивительно жалкого, завернутого в саван комочка, в который превратился Эрик. Женщины из близлежащей церкви принесли на эту полуязыческую церемонию большой сосуд кофе, а банки пива, бутылки разнообразных напитков до поры до времени скромно лежали в багажниках автомобилей и кабинах грузовиков.

Встал вопрос: кто произнесет речь и кто зажжет огонь. Сначала спросили Джулиет – может, она? И Джулиет, издерганная, занятая раздачей чашек кофе, сказала, что это обращение не по адресу: она, как вдова, должна броситься в костер. С этими словами она даже рассмеялась, и ходатаи попятились, испугавшись, что у нее начинается истерика. Рыбак, чаще других выходивший с Эриком в море, согласился поднести факел, но сказал, что речи произносить не мастак. Некоторые подумали, что оно и к лучшему, поскольку жена у него – англиканка-евангелистка и он, чего доброго, сморозит нечто такое, что Эрику бы не понравилось. В итоге эту миссию взял на себя муж Айло, низкорослый человечек, покалеченный давним пожаром на судне, ворчливый социалист и атеист; назвав Эрика «соратником», он больше его не упоминал. Распинался он на удивление долго; потом это списали на его угнетенное существование под пятой у Айло. Во время его прощальной речи толпа, как могло показаться, стала проявлять определенное нетерпение; кое-кто сетовал, что обряд лишается должной величественности, торжественности и трогательности. Но стоило только зажечь костер, как это ощущение ушло и все притихли, даже – в особенности – ребятишки, но потом кто-то из мужчин крикнул: «Детей уведите». Это произошло в тот миг, когда языки пламени добрались до тела, пробудив запоздалое понимание, что жир, сердце, почки и печень при горении способны производить взрывной или шипящий звук, неприятный слуху. Почти всех ребятишек – и упирающихся, и перепуганных – матери потащили прочь. Так и получилось, что заключительный акт погребальной церемонии стал почти исключительно мужским, в чем-то вопиющим и, возможно, даже противоправным.

Джулиет стояла с широко открытыми глазами, раскачиваясь и подставив лицо жару. Ее как будто унесло куда-то далеко. Она вспоминала, как некто – Трелони? [26]26
  Трелони, Эдвард Джон (1792–1881) – английский писатель-мемуарист, известный своей дружбой с лордом Байроном и поэтом Перси Биши Шелли.


[Закрыть]– вытащил из огня сердце Шелли. Сердцу во все века отводилась такая важная роль. Странно осознавать, что даже в те времена, не так уж давно, обычный внутренний орган виделся столь бесценным, считался средоточием смелости и любви. Но это же просто плоть, горящая плоть. Никак не связанная с Эриком.

Пенелопа не знала о том, что произошло. В ванкуверской газете появилась небольшая заметка (не о церемонии на пляже, разумеется, а об утонувших), но ни газеты, ни радиосообщения не проникли вглубь парка «Кутеней». По возвращении в Ванкувер она позвонила домой от своей подруги Хезер. Трубку взяла Криста: на церемонию она опоздала, но теперь была рядом с Джулиет и по мере возможностей ее поддерживала. Криста сказала, что Джулиет нет дома (это была ложь), и попросила передать трубку матери Хезер. Объяснила ситуацию, пообещала, что привезет Джулиет в Ванкувер – они выедут немедленно, – чтобы та сама рассказала обо всем Пенелопе.

Криста высадила Джулиет у дома, где гостила Пенелопа, и Джулиет вошла туда одна. Мать Хезер отвела ее на террасу, где ждала Пенелопа. Дочь восприняла известие с выражением испуга, а потом, когда Джулиет довольно неловко, больше по обязанности, заключила ее в объятия, испуг сменился чем-то вроде смущения. Наверное, в доме Хезер, на бело-зеленой террасе, куда доносились крики игравших в баскетбол братьев Хезер, трудно было осознать такую тяжелую весть. О сожжении разговор не заходил: в таком доме, в таком районе эту церемонию точно сочли бы дикостью, нелепицей. К тому же Джулиет, оказавшись там, вела себя на редкость живо – прямо стойкий оловянный солдатик.

Осторожно постучавшись в дверь, мать Хезер подала холодный чай. Пенелопа залпом осушила стакан и пошла к Хезер, слонявшейся по коридору.

Тогда мать Хезер заговорила с Джулиет. Она извинилась, что вмешивается с такими проблемами, но времени оставалось в обрез. Они с отцом Хезер через несколько дней на месяц уезжали к родственникам, в другой конец страны, и планировали взять с собой Хезер (мальчиков отправляли в летний лагерь). Теперь Хезер раздумала ехать и умоляла оставить ее дома с Пенелопой. Но девочек четырнадцати и тринадцати лет нельзя оставлять одних, вот она и подумала, что, может быть, Джулиет захочет отдохнуть, оправиться от пережитого. От потери, от трагедии.