355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Нестерина » Это Фоме и мне » Текст книги (страница 4)
Это Фоме и мне
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:57

Текст книги "Это Фоме и мне"


Автор книги: Елена Нестерина



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

Но негры вдруг начали уходить. Скаля зубы, собрал свои палочки с клумбы один, взял барабаны под мышку другой, и даже солист остановился, последний раз встряхнул грушу, словно гречку на пол просыпал, почесал пятку и направился вслед за остальными колдунами по направлению к выходу из больничного комплекса. Они ничего не говорили, просто уходили, и всё, лишь один колдун открыл рот и кровожадно засмеялся, Фома даже увидел, как блеснули в свете фонаря большие слюнявые зубы.

Ужвалда быстро забрался под одеяло и замер. Фома подскочил к нему и встряхнул хорошенько.

– Ты, партизанская морда, ты говорить будешь, или нет?

– Чего говорить-то?

– Это кто сейчас ушли?

Ужвалда похлопал глазами, не успевшими привыкнуть к яркому свету лампочки. И честно посмотрел на Фому:

– Это мои однокурсники.

Фома развёл руками.

– Ого-го... Так ты, оказывается, студент, да, Кувалда?

– Был... когда-то. – и вздохнул, ну совсем как Мхов вздохнул, точно так же трогательно.

– Был... Двоечник, что ли? Или "хвостист"? А на кого ж ты учился? Тоже, что ли, как они, – плясун, певец и игрец на народных инструментах?

Кувалда жмурился, как маленький тигрёнок, махал лапками и жеманно поводил плечами, устремив взгляд куда-то под кровать. Фома быстро выключил свет, чтобы Кувалдочка не стеснялся, и это действительно помогло.

– Сегодня день независимости. В нашей стране. – тихо сказал Кувалда. Мы теперь от всех независимые.

– И это правильно. А однокурсники тебя поздравлять пришли? Да?

– Нет. Просто чтобы я посмотрел. И всё.

– На что посмотрел?

– Какие они независимые. А я, я...

– А ты что, не независимый, что ли?

– Нет, уже нет...

– Почему?

И Ужвалда, выпив минеральной воды и съев три банана, начал рассказывать историю своей семьи.

БОМЖ ВСЕМИРНОГО ЗНАЧЕНИЯ

Одна африканская республика, скажем, Берег Слюнявой Кости, а хотите, Берег Слоновой Челюсти, жила себе без забот. Народ о своём благе под жарким солнцем заботился сам, бананы росли везде, один лишь лист пальмы давал покой и тень целой семье, волны лазурного моря завершали комплекс удовольствий. Всё было хорошо, республика имела даже свой военный флот красивую белую яхту, на которой была установлена пушка. Завидев яхту у берега или на горизонте, каждый житель страны кланялся и приветливо махал ей – патриотизм был в этой республике на высоте. Президент и министры этой страны жили тихо и мирно, в свободное от войны и борьбы с трудностями время (а ни войны, ни трудностей в стране не было очень-очень давно) занимались тем, что торжественно, при большом скоплении рукоплещущего народа и последующих салютах в ночное небо, вручали друг другу медали и назначали новые должности, которые, конечно же, и в это верили все, ещё больше помогут процветанию независимой республики.

Однажды один из министров, находящийся как раз в чине адмирала военного флота, сшивший себе по этому поводу белый китель, щедро разукрашенный золотом и драгоценными камнями, был назначен своим правительством послом в Россию. Его жена Бенух и десять детей отправились, конечно, с ним. Жена Бенух сразу в России прижилась, отдала детей в школу и кружки по интересам, а сама полюбила дамские журналы, которые стала выписывать себе на дом на деньги посольства республики и личные средства посла в неограниченном количестве. Сам посол тоже любил жить широко, и вскоре пришлось продать шитый золотом адмиральский китель. Шли месяцы, выпускались журналы, Бенух тосковала и плохо одевалась, время от времени пытаясь, отменив занятия в кружках, продать детей куда-нибудь в рабство. Но посольские дети не пригодились ни в цирке, ни в ансамбле песни и пляски имени Локтева, ни в Сандуновских банях. Бенух била их по лбам кокосовым орехом и отправляла просить милостыню, на чём несколько детей смогли составить себе капитал и снять по отдельной квартире. Остальные так и жили при родителях, громко тосковали вместе с ними и просились домой, к тёплым волнам лазурного моря и бесплатным бананам.

Однако поиздержавшимся послом заинтересовалась американская разведка, имеющая свой интерес на Берегу Слоновой Челюсти, интерес этот распространялся и на соседние государства. Ей нужен был свой президент независимой республики. И вот посол выкупает свой прекрасный адмиральский китель, Бенух снова хорошо выглядит, дети целы и невредимы, вернулись в семью даже бывшие барствующие отщепенцы, и теперь все снова ходят в бассейн, школу и кружки, а старшенький, по имени Ужвадло, – в университет. Вскоре, оставив студента в покое и общежитии, семья исчезает из России, и вот в республике Берег Слоновой Челюсти появляется новый президент. Страна мужает и крепнет, на флагмане военного флота появляется вторая грозная пушка, а на имя жены президента республики Берег Слоновой Челюсти все иллюстрированные дамские журналы мира высылают свои номера. Президент вручает медали кабинету министров, сын-студент получает машину "Форд" на праздник Дня Благодарения, слоночелюстной народ ликует. Но вскоре с территории соседней страны границу тайно пересекает группа повстанцев, сеет смуту, подстрекает, по ночам топчет американский флаг и портрет Президента Республики, раздаёт тёмному населению обсидиановые ножи и динамитные шашки. И вот уже режим Кувалдина папы свергнут...

Два дня на боевой яхте заряжали пушку журналами Бенух и под ритуальное пение стреляли ими по крокодилам. Продажного президента выслали из страны вместе со всей семьёй и объявили вне закона. И пока ничего не подозревающий Ужвалдо продолжал в России плохо учиться и предаваться разгулу и веселью, его семейство скиталось по миру. Вскоре за очередную несданную сессию студента Ужвадло отчислили из университета, он продал подарочную машину и продолжал жить безбедно. Но вскоре и деньги, и прописка закончились. Он хотел умотать домой, но узнал, что ехать-то ему, члену семьи вне закона, и некуда, да и наши власти его, такого подозрительного, выпустить из страны не могли. И выслать не могли тоже, потому что, опять-таки, некуда, да и у нас прописывать его было совершенно не за что – абсолютно никакой ценности он не представлял.

От такого горя стал Ужвалда пьянствовать и жить подаянием.

"Я бомж мирового уровня, вот так-то!" – с горьким пафосом говорил он, рассказывал свою печальную историю и срывал или много аплодисментов, или денег, но чаще водки. Ему нравилось просить в метро, там было тепло, в вагонах все сидели, а он мимо всех шёл, и шёл так скорбно и в то же время достойно (гордый сын президента, всё-таки), что сострадание и сочувствие это вызывало всегда. Его теснили конкуренты, Ужвалде приходилось хитрить, но иногда собственная незавидная судьба представлялась ему до такой степени незавидной, что Ужвалда горько и крупно плакал. Однажды, когда он снял с мелко кудрявой головы шапку-ушанку и протянул её за подаянием, а одна сердобольная старушка положила в шапку банан, Кувалдометр так всхлипнул и пустил такую искреннюю крокодиловую слезу умиления, что проходивший мимо буржуй немедленно решил ему помочь и нанял лакеем. Две недели стоял Кувалда в центральном офисе буржуинского бизнеса в самой настоящей ливрее, сытый, чистый, даже довольный, ему улыбались девушки, он видел на лицах людей удивление и почтение, это льстило Кувалде, заставляло верить в себя и думать о том, как он потратит первую зарплату. Вот день зарплаты настал, главный босс вызвал его лично к себе, и каково же было разочарование Ужвалды, когда вместо денег один из помощников босса поставил перед ним мешок всё тех же пресловутых бананов!

"Ешь, голубчик, ты ведь без них никуда, это ж твоя родная еда, родная, привычная, – сказал босс и похлопал Кувалду по плечу. – Никогда, братцы, не забуду, как он над бананом плакал..."

Вздохнул большой босс и погрузился в свои дела, а Ужвалду выперли из кабинета его помощники.

Снова расстроился Ужвалда, никак не ожидал он такого разочарования, бросил ливрею, вышел в парк и, роняя слезы с орех фундук размером, принялся есть бананы. А слёзы всё капали и капали в банановую кожуру, Кувалда протягивал бананы детям, но ели их только те, что пришли в парк без родителей. Ужвалда вспомнил о своих родителях и завыл в голос. Дети в испуге разбежались, закутался Ужвалда в опустевший мешок и пошёл куда глаза глядят. Раз попались ему братья-негры, но они были весёлые и беззаботные, ехали резвиться в какой-то клуб, два попались – но они были заняты своим промыслом и к бедам Кувалды остались безучастны. Но вдруг, нежданно-негаданно, появились те, у кого сын бывшего президента вызвал интерес. И пошли дела у Ужвалды очень хорошо, можно сказать, просто замечательно. Теперь и он в клубы отдыхать ездил, и он помогал нищим и обездоленным.

Новые друзья Кувалды, будучи почти все нигерийскими подданными, имели паспорта Англии и Ямайки, дающие право безвизового, то есть совсем свободного въезда всё в те же США. Кувалде такой похожий паспорт тоже на время давали, а потом отбирали, но вот деньги давали насовсем, и он мог с ними делать всё, что пожелает его молодая душа. Ужвалда работал статистом в замечательных по своей простоте и гениальности аферах своих чернокожих друзей и соратников. Все в костюмах, при галстуках и с сотовыми телефонами, они находили руководителя какого-нибудь российского банка или просто денежного предприятия, долго обрабатывали его, показывая, что им целиком и полностью можно доверять, что они надёжны, а их дело прибыльно и имеет хорошую репутацию. А затем предлагали купить у них большую партию или золота, или африканских алмазов, или ливанского кедра. Когда обрабатываемый им полностью верил и уламывался, сообщники Кувалды, пользуясь, вероятно, своим необыкновенным обаянием, снимали комнату в Нигерийском посольстве, где в торжественной обстановке от имени правительства, посольства и банка с одной стороны, и от имени российской компании с другой подписывались бумаги. И вот сделка заключена, Ужвалда вносит шампанское, обстановка самая располагающая и душевно-доверительная, бизнесмен перечисляет деньги на счёт известного нигерийского банка. Время идёт, русский предприниматель и его фирма ждёт поставок оплаченного товара, в конце концов едет со своими бумагами, подтверждающими существование контракта, в нигерийское посольство, где узнаёт, что сотрудников, эти бумаги подписавших, в посольстве нет и никогда не было, значащегося в контакте банка не существует, а ливанский кедр в Нигерии не растёт. Деньги ушли неизвестно куда и теперь вряд ли вернутся.

А Ужвалда уже пьёт и веселится, получив свой скромный процент от этого дела. Он лишь статист, его сотрудники, совершившие ту или иную сделку, уезжают из России, куда им надо и вновь возвращаются, когда хотят, и только Ужвалда, маленький одинокий Ужвалда, ростом метр восемьдесят с лишним, сидит в чужой морозной стране. Никто ни разу не захотел вывезти его в родные жаркие страны, как Кувалда ни просился.

Подолгу жил Ужвалда в бедности, часто не было ему роли в каком-нибудь деле, где работали лишь посвящённые, Ужвалде говорили, что его обязательно пригласят, когда надо будет. Пробовал в такие времена Ужвалда хоть в кордебалет наняться, поплясал с большим успехом пару-тройку вечеров в стриптизе, но затем был вызван на операцию, пропадал несколько дней, после чего был выгнан за прогулы и срывы концертов из всех танцевальных мест.

А потом поймали и арестовали всех его руководителей, и остался Кувалда безработным. Про него или забыли, или не придали ему значения, но, видно, напрасно бомжевал и скрывался Ужвалда по подвалам – его никто не искал, никто им не интересовался. И когда вернулся Ужвалда, сын бывшего президента, в свой бывший университет, встретили его без былого почтения и с насмешками. Ужвалда знал теперь цену славе, поэтому разыскал нужных людей и стал использовать единственное, что у него осталось – ресурсы собственного тела. Он начал тренироваться на наркокурьера, три дня тренировался, и уже собрался идти на первое задание. Но тут-то гепатит его и пробрал, и никуда Ужвалду ничего нести не пустили – самый же первый милиционер, увидев желтоглазого вялого монстра, от всей души заинтересовался бы им. Так Кувалде стало вдруг плохо, что работодатели сразу от него отказались, а какие-то люди его подобрали и сдали в больницу. Причём постарались сердобольные обитательницы общежития, куда Ужвалда приполз болеть и кормиться, – девочки вызвали "скорую помощь", и та не медлила ни секунды.

... – Вот такая вот фигня, – вздохнув, сказал Кувалда, когда где-то на улице уже всходило солнце. – Чего буду делать, не знаю.

– Пить не будешь год, скорее всего. – Фома ещё никогда не был так растроган. Он бы протянул Кувалдочке какой-нибудь фрукт или овощ, но совершенно ничего от гостинцев не осталось, как-то всё оно за ночь улетучилось. Не осталось даже ни одной сигареты, вместе с едой пропала за разговором целая пачка.

– Вот. А эти, что приходили, – из моей страны студенты... С моей малой Родины... Это они так меня ненавидеть ходят.

– Но ты же их прощаешь?

– Прощаю.

– Вот и правильно.

Нужно было проветрить палату, в которой было накурено и не открывались окна. Фома, хлопая сонными глазами, пошёл в ванную, открыл самую горячую воду, повалил из душа пар, и Фома начал махать полотенцем и гнать этот пар в палату. Ужвалда ходил вдоль кроватей, пшикал одеколоном Фомы, и запах стал такой концентрации, что и Фоме и Кувалде пришлось выйти в коридор и сесть сиротливо на корточки в ожидании, что, может быть, через какое-то время все запахи улягутся и в их боксе можно будет жить. Тут-то они и побратались, обнялись, Кувалда снова чуть не расплакался, и они пошли в палату к Лишайникову будить его и отнимать продукты.

ЕСТЬ ПТИЦЫ ПЕРЕСТАЛИ

А Лариска уехала.

– Но я же на юг хочу, ты ж это понимаешь? – сказала она Вике, когда до отъезда Лариски и девочек из её института осталось два дня. – Скоро твоего Фому выпишут, ты же не будешь скучать, правда? А я тебе оттуда обязательно позвоню.

Вика решила не скучать и пожелала Лариске счастливого пути. А путь самой Вики вновь лежал в Брысину больницу. Лечение Фомы не давало никаких результатов, Фоме не становилось ни лучше, ни хуже, анализы не показывали никаких сдвигов, а Анита Владимировна отказывалась давать какие-либо комментарии. Она и родителям Фомы ничего путного не говорила, лишь жаловалась, до чего он противный – его осматривают, как положено, чутко, внимательно, а он орехи грызёт. Вошь нужна была незамедлительно, да и лето перевалило уже за свою середину, а Фома лишь смотрел на него из окна.

... – Ой, неужели это Рафик?! – первое, что сказала Вика, когда вместе с Брысей заглянула за дверь, за которой бесновались Брысины питомцы. – Как оброс-то ты, Рафик Гусейнов, ну до чего кудрявенький! Давай поищем, может, у него опять вошки есть?

И Вика уже хотела броситься к сидящему на диване чёрненькому мальчику.

Но Брыся сказала:

– Это не Рафик Гусейнов, это Холухоев Заурбек. У него вошек нет, у него пейджер есть.

– То есть как это не Рафик?

– Вот так, говорю же – не Рафик.

Вика не поверила и подошла к мальчику поближе. Это действительно был Заурбек, только очень на Рафика похожий. Он как принц посмотрел на Вику и отвернулся, задрав ножку на диванчик, и пейджер на его поясе в подтверждение всего этого запищал на всю больницу.

– Рафика мы уже выписали, вернее, туда, в районную больницу перевели, откуда его и доставили. А вот этого, который Холухоев Заурбек, недавно положили. Больше нигде то, что у него, не лечат, и вот привезли его на двух машинах вместе с кормом и постельным бельём. Такого редиской не подманишь, как нашего Рафика. Но вот по глазам его я вижу – чего-то ему не хватает...

– Не хватает?

– Да... Видишь – читает. То маменька, то папенька шлют ему приветы. А Рафик и читать не умел, и в школу не ходил.

– И, наверно, не будет. – вздохнула Вика. – Жалко маленького...

Но Фому Вике стало ещё более жалко, когда она узнала, что на этот раз ни одного вшивого ребёнка во всём отделении нет. Брыся даже специально у некоторых поискала, но так и не нашла. Позвонила в другое отделение, но у тех тоже педикулёзных не было. Вика даже заплакала, теперь почему-то она плакала очень часто, ей стало стыдно, но Брыся пообещала ей мгновенно дать сигнал, как только первый же вшивенький ребёнок переступит порог их отделения.

Когда Фома отлучился из бокса по общественным делам, к нему приехали друзья и сразу стали заталкивать в форточку полосатый арбуз. Кувалда протягивал руки и ловил его, но арбуз никак не пролезал, потому что форточка до конца не открывалась, а арбуз был большой. Так получилось, что стекло форточки выдавилось, осколки посыпались на Ужвалду, сразу подоспевший Сергуня замёл их в совок, но столкновение на следующее утро с сестрой-хозяйкой имело катастрофические масштабы. Фома обещал заплатить, но почему-то именно этого Лидия Кузьминична хотела меньше всего. Стекло под руководством Фомы вставил тот же Сергуня, он делал это первый раз в жизни, всё получилось, Кувалда проникся к нему ещё больше и даже проиграл ему в карты вкусный мясной пирог, трофей от окончательно обобранного Лишайникова. А арбуз больничной ночью ели все – и Ужвалда, и Галина Петровна, и Танечка, и Сергуня, и только Лишайников начал от него чесаться и остался сидеть вместе со всеми лишь из чувства дружелюбности. В эту ночь все играли в карты, Кувалда даже повизгивал от счастья.

А на следующее утро, именно тогда, когда уже было вставлено стекло, в бокс Фомы и Ужвалды пришёл Витя Лишайников, гремя коробкой шахмат. Он отозвал Фому в ванную и прошептал ему, что больше никогда-никогда не будет играть с Ужвалдой на продукты, что он очень устал и хочет покоя, и что может быть шахматы отвлекут азартного негритянского юношу.

И Фома стал учить Кувалду шахматам. Кувалда, пустив тонкую слезу, рассказал Фоме, что вечерами его папа любил поигрывать в шахматы с министром лесных ресурсов их республики, дядей Мамождем, но было это давно, и Кувалде было тогда не до шахмат. С невероятным энтузиазмом Кувалдометр выучил шахматные правила, и смотреть первую шахматную партию между Фомой и Ужвалдой собралась публика – провозвестник Лишайников и Сергуня, а сестра Танечка, которая после арбуза перестала бояться безобидного Кувалду, обещала приходить время от времени и следить за ходом игры. Нужен был приз, но запас еды был только у Лишайникова, его Фома трогать постеснялся, поэтому он подумал и сказал:

– Ну что тут остаётся? Неизвестно, подвезут ли продукты сегодня, на ужин играть – это низко, мы не республика ШКИД, в конце концов, поэтому предлагаю: кто проиграет, тот пойдёт прямо к Лидии Кузьминичне и попросит её научить вязать мочалки. Есть другие варианты?

Их не было. Лишайников от души улыбнулся – он же не играл, а Ужвалда ахнул и прикрыл рот ладошкой. Лидия Кузьминична, эта сварливая сестра-хозяйка, посвящала свой досуг на работе тому, что занималась изготовлением вязаных мочалок. Она вязала их на спицах из искусственных верёвок, которыми перевязывались коробки, поступающие в больницу. Мочалки у неё выходили мохнатые, щетинистые и грозные, из кармана у неё постоянно высовывалась какая-нибудь одна, иногда случайно выпадала. Ужвалда как-то такую мочаль обнаружил на полу, когда шёл в процедурный кабинет, и долго сидел на корточках, смотрел на неё, даже потрогать боялся. Он признался потом Фоме, что принял мочалку за шкурку какого-то свирепого маленького животного, сбросившего её на ковре их коридора.

И вот теперь ему грозило общение с Лидией Кузьминичной и её мочалками. В случае, если он проиграет, конечно. Кувалда приказал солдатам своей чёрной армии не пощадить живота своего, попросил короля и королеву, от всей души попросил, встряхнулся и сделал, вслед за Фомой, свой первый ход. И на 16 минуте чёрные выиграли. Решительно и бесповоротно. Все посмотрели на Фому, потом на Ужвалду, потом опять на Фому. И бросились поздравлять победителя, а Фома решил, что Ужвалда обрёл свою профессию. Но быстро об этом забыл, потому что впереди его ждали мочалки.

Лидия Кузьминична считала полотенца, мочалка, нитки и спицы были спрятаны в надёжном месте, и Фома, собравший всю свою любезность и знающий, что за ним наблюдают, долго и, казалось, напрасно объяснял, что ему очень скучно и хочется занять своё время каким-нибудь полезным рукоделием.

– Научите меня, пожалуйста, Лидия Кузьминична, я себе одну мочалочку свяжу, и это меня другим человеком сделает, вот увидите. Я на мир по-другому сразу засмотрю, честно-честно...

– Ой. – низким голосом сказала Лидия Кузьминична вдруг, и подсматривавшие Сергуня, Кувалда и Лишайников бросились по коридору врассыпную, решив, что Фоме настал конец. Но Лидия Кузьминична села в полотенца и растроганно продолжала. – Слушай... Это ж ты такой противный был, потому что у тебя любимого занятия не было, рукоделия для души... Да милый мой, да приходи, научу, конечно, на всю жизнь пригодится...

Она долго смотрела уходящему Фоме вслед, а Фоме было и неловко, и удивительно. Теперь даже вязание мочалок не смогло бы поколебать его веру в людей.

А на следующий день Фоме к обеду подали суп с мухой. Кувалда всё никак не понимал, почему так долго и громко смеётся его товарищ. Наконец Фома повернулся к нему, поднял палец кверху и сказал:

– Вот, Кувалда, вот она, правда жизни. Вот. Ты к ней всем лицом, а она к тебе...

– Ты, это...

– Что "это"? Ты знаешь, что случилось? Диалектика, сын мой, и ничего не попишешь...

– Чего? – Кувалда наворачивал свой суп быстро и благодарно.

– Посмотри: или я старею, или мудрею.

– Почему?

– Странный вопрос. Ты видишь, да, что произошло? А я не погнался за скандальной известностью и вместо того, чтобы наорать на кого следует, попытаюсь сейчас докопаться до причины мушиного летального исхода, потому что человек как человек больше всего и проявляется в любви к меньшим братьям. Так?

– Так.

– Вот. А выводы самые неутешительные: по всей видимости, муха страшно комплексовала на тему неуверенности в себе, в результате чего в одной из критических ситуаций (в данном случае – в полёте над кипящей кастрюлей) она полностью потеряла контроль и... И всё – вилы. Контроль потеряла, понимаешь, Кувалда?

– Да.

– Комплексовала же она из-за невозможности реализовать мотивированное поведение – хотела есть, но боялась свариться. На базе чего у неё, вероятно, развился невроз, что и привело к известным последствиям. А ещё возможно и то, что у неё были некоторые опасения, что она окажется неспособной реализовать важнейшие устремления – нажраться, или окажется несостоятельной при предъявлении ей тех или иных требований (и яблочко съесть, и жопку не ободрать). Ты меня понимаешь?

– Конечно. – ответил Ужвалда, доедая своё "второе".

А Фома продолжал, глядя то в остывший суп, то в глупые глаза Ужвалды.

– Вот. Но скорее всего, она пыталась прогнозировать ситуацию, но недостаток информации не позволил ей всё полноценно проанализировать, а в результате – неосознанное чувство тревоги, смешиваясь с надеждой на положительный исход, увеличило силу отрицательных эмоций. В общем, инфаркт она себе заработала исключительно из-за своей дурости. Всё могло быть иначе, но её мушиный мозг не допустил осознания информации, противоречащей представлению мухи о своей личности. Её мне искренне жаль, но всё равно, Ужвалда, в мире есть ещё много прекрасного. Вот, а ты говорить, мочалки вязать...

– Давай, я твой суп съем.

– Этот, с мухой?

– Ага.

– Ты что, Кувалда, хочешь, чтобы я подумал, что ты дикий?

– Почему это? – спросил Кувалда, обрадованный, что разговор перешёл на реальную почву. И тут же подтянул тарелку Фомы к себе.

– Есть насекомых – это низко. Ну, не то, что низко. Не питательно, что ли... – сказал Фома и задумался. Он вспомнил, как сам хотел поймать и съесть комара.

– Питательно. Мясо.

– Ну она же... Падаль. Она в суп упала. Или... вдруг её специально подбросили? – предположил Фома и подумал, что он сам себе противоречит.

Пока он думал, Ужвалда съел ещё один суп и примерялся скорбным взглядом к остывающему "второму" Фомы.

Фома посмотрел на него, протянул ему свою тарелку и погрузился в размышления.

И пришла за ним Лидия Кузьминична, и посадила его в кастелянской на стул, и стала учить вязать мочалку. Лицо её теплело, а Фома ковырял спицами в жёстких нитках, путался, и его мысли были очень разными.

Верная Брыся не заставила себя долго ждать. Всего лишь через несколько дней раздался её звонок, Вика подхватилась и приехала к ней в больницу, несмотря на то, что до начала её рабочей смены оставалось всего чуть больше часа.

Брыся её встретила у входа в больницу. Она курила на ступенечках, ведь на улицу опять вернулось лето.

– Вика, знаешь, чего Заурбеку не хватало? – сразу спросила она. Мобильного телефона! Мучился он, бедный, грустил. А папенька его, добрый человек, Гагик Магомедович, догадался и поменял ему шило на мыло: пейджер забрал, а мобильный привёз. Я тебе с него как раз звонила, Заурбек разрешил.

– Спасибо. – сказала Вика и посмотрела так пронзительно, что Брысе стало не по себе.

– Тут как раз ребёнка завезли, я с самого утра эту девочку для тебя в боксе мариную. – сказала Брыся, кинула окурок в урну и открыла дверь. Но Вика задержала её:

– Стой. Ответь мне со всей прямотой русского врача: ты веришь в чудесное исцеление от воши?

– Верю. – ответила Брыся и снова удивилась Викиному пафосу.

– И я верю. Раз у меня ничего с транспортировкой не получается, придётся вошек своим ходом до больницы доставлять. Ты меня понимаешь?

Брыся подумала, что всё-таки плохо знала Вику, и сказала:

– Пойдём.

Несмотря на то, что врачи ещё были в отделении, Брыся вместе с Викой заскочила в бокс, схватила бледненькую худосочную девочку, сидящую там с заплаканными глазами, и через десять минут Вика, незаметно улыбаясь, уже выбежала из детской больницы. Её волосы блестели на ярком солнце, до работы было ещё сорок минут, а через два дня должен был быть выходной.

ШОУ ДОЛЖНО И ПРОДОЛЖАЕТСЯ

А любовь к шахматам начала набирать обороты. Фома попросил друзей найти побольше журналов про шахматы и привезти ему в больницу. Ужвалда бросился читать их, и скоро уже легко решал все шахматные задачи, с нескончаемой радостью отвечал на все вопросы в журнале, Фома не выиграл у него ни разу, просто ни одного разочка. Ужвалда напросился даже на партию с заведующим инфекционным отделением, и тоже выиграл. Ему ничего не оставалось, как играть с самим собой и с журналами, потому что достойных противников ему не было.

Фома понял, что это серьёзно, а сам продолжал учиться вязать мочалки, потому что Лидии Кузьминичне понравилось его учить. Время летело незаметно, и вот Фома отпраздновал ровно полтора месяца со дня своего положения в стены больницы.

Ушла в отпуск Галина Петровна, ей Фома преподнёс в подарок свою вторую мочалку, белую, с вкраплениями синей верёвки, очень модную. Первую, кособокую и похожую на больного ежа, Фома, стесняясь, подарил Вике, которая, конечно, обрадовалась, но ещё сильнее захотела как можно скорее вырвать Фому из этой больницы, раз он уже мочалки вяжет.

И Лишайников вскоре выздоровел, его торжественно проводили, он записал домашний телефон Фомы и пообещал звонить регулярно. Несколько дней Фома и Кувалда были единственными больными на первом этаже, но затем в бывший номер Мхова и Лишайникова положили пациента, который два дня страдал, кряхтел и очень мучился, это было слышно через стену. В бокс к нему никого не пускали, кто-нибудь из медперсонала обязательно при нём находился, а затем, когда больному явно полегчало, Фома улучил момент и прорвался к нему.

Его звали дядя Лёша Перистов, на вид ему было лет около сорока. Он лежал на кровати, пыхтел, шлёпал губами и сразу попросил Фому принести чего-нибудь поесть. Фома посмотрел на приспособления для сифонной клизмы, оставленные у постели больного, на лекарства и пустые пузырьки из-под них, и решил, что лучше этого делать не надо.

– Что, и ты против меня? – сразу сказал тогда больной Перистов, хотел повернуться на другой бок, но только взвыл и остался лежать в прежней позе. – А? Вот как меня припёрло. Ни за что ведь человека держат, я бы и дома отлежался.

– А что с вами, дядя Лёша? – спросил Фома и, оглянувшись на окно в коридор, за которым пронеслась какая-то медсестра, взмахнул своим халатом, как пианист полами концертного фрака, и присел на свободную кровать.

Дядя Лёша Перистов водил большой междугородний автобус. Нагостившись в выходные в деревне, с утра он вышел в рейс, ехал себе и ехал, была хорошая погода, на дороге машин немного. Но только чувствует дядя Лёша – бурлит так нехорошо у него внутри, наружу просится. Попрыгал дядя Лёша на сиденье, пожался, вроде как отлегло. А езды ещё два часа с лишним. А тут опять так припёрло, что дорога перед глазами винтами пошла.

– ...Ну и останавливаю я, значит, машину, пассажирам говорю: "Гуляйте, ребята, остановка", а сам шасть в кусты... Тра-та-та-та-та – успел! Так хорошо сразу стало, передать нельзя. Ну, нарвал там травы, какая росла, на подтирку, и скорей в автобус, нельзя тянуться, время... Сел, поехали. Да только как начало меня снизу припекать, жжёт, хоть караул кричи. Вдарил я по газам, шпарю, все вокруг шарахаются. А меня эта трава ядовитая жжёт, ну, думаю, вот и смерть моя, сейчас всё у меня там разорвётся! А-а-а-а – кричу, а сам еду, почешусь, а меня ещё больше разбирает. Пассажиры повскакивали, смех и грех, и сказать им не могу, срамота, а меня уже разносит, аж глаза на лоб выкатываются. А тут вторая порция, видать, подступает, видно, что-то не то я в деревне ухватил, выходить надо, опять под куст бежать. "Помираю, – кричу, – братцы, что делать, не знаю!" А сам гоню со всей дури, остановиться не могу. Какой-то мужик кричит, пассажир, что сейчас, мол, пост ГАИ будет, они врача вызовут. Дотянул я, сам не знаю как, до этого поста, в лес скорей. Да не добежал малость, как там сел, так ждать и остался. "Скорая" приехала, а я под ёлкой сижу, нет, думаю, с такими портками не выйду, хоть вы меня режьте. А в глазах темнеет, и дышать чегой-то не могу, жжёт так, что и слону бы было больно. Врачи-то приехали, а меня нет, тут пассажиры-то за мной в лес бросились, а мне под зад припекает – и я от них! Бегу, ору дурным голосом, а штаны тяжёлые, еле держу. Так ведь и поймали, и в машину, и пошли мои сплошные мучения. Драть-то уж перестало, а на задницу всё равно не сесть – разнесло так, что и думать страшно. Кишки промыли, есть не дают, а мне б сейчас водки стакан – и спать. И все болезни бы как рукой. Мил друг, принесёшь, а? Я ж незаразный, это они всё по пустому кричат "инфекция, инфекция!". Съел я чегой-то не то, и все дела. Да трава, видать, уж больно ядовитая... а я и не запомнил, как выглядит. Теперь я травой никогда, нет, никогда... Сделай доброе дело, а?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю