Текст книги "И всё-таки я люблю тебя! Том 1"

Автор книги: Елена Харькова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Она встала и направилась к выходу. Под локоть её поддерживал Виктор Сергеевич.

– Наконец-то всё позади! – сквозь слёзы вздохнула Анна Брониславовна. – Вадим свободен!!! Теперь он и его карьера в безопасности. Надеюсь, впредь Вадюша будет более осмотрителен в выборе спутницы жизни.

– Да уж, и мы с Катюшей на это надеемся, – усмехнулся в усы Виктор Сергеевич.

Анна Брониславовна удивлённо подняла брови.

«Неужели Катя всё ещё любит Вадима? Поразительно!»

Они шли по длинному коридору, увешанному стендами с образцами различных исковых заявлений.

– Ах, Виктор Сергеевич, дорогой вы наш, я так вам благодарна за помощь! Если бы не вы, даже не знаю, как бы я всё, что свалилось на нас с Вадимом, выдержала! Спасибо!

– Голубушка, а для чего же нужны тогда друзья?!! Я же обещал вам на свадьбе Вадима, что помогу. Вот и помог. Я же генерал! Я с армиями противника в войну справлялся, а тут какая-то глупая детдомовская девчонка! Всё произошло на удивление легко и без отклонений от плана! – Виктор Сергеевич довольно крутанул усы. – Я же говорил, что самое главное – это правильно провести рекогносцировку, а потом внедрить своего агента. А дальше уже дело техники. И вот, результат налицо.

Анна Брониславовна в шоке посмотрела в глаза генерала. До неё стал доходить смысл его слов.

– Значит, у Веры с Сергеем не было?.. – еле выговаривая слова, прошептала она.

– Ну почему же? Я думаю, ни один мужчина не пропустит того, что само в руки идёт, – засмеялся генерал. – Ему было сказано: внедриться и подставить. А уж до конца он это дело довёл или нет, кто его знает? Но, судя по тому, сколько он запросил, всё было, я вам скажу, сделано на совесть. Ни одна баба после этого не отвертится!

Анна Брониславовна слушала этот бред как во сне.

«Да он сумасшедший! Неужели брошенная мною в запале фраза, что надо Веру убрать из моей семьи, явилась для него призывом к таким подлым действиям?!! Господи! Что же мы натворили!!! Грех-то какой! Неужели Вера невиновна? Неужели этот ребёнок Вадима?!! Нет-нет. Этого не может быть. Её дочь не от Вадима!!! И родила она её, как сказал Володя, на Новый год. Если отнять девять месяцев, то Вадима тогда и в Москве-то не было. Да-да, этот ребёнок от Сергея. Пусть всё было подстроено, но Вера тоже хороша! Не устояла. Это, можно сказать, было проверкой, испытанием, которого она не выдержала. Да, так всё и было. Так и было… Но как после этого смотреть Вадиму в глаза?!! Ведь то, что мы с Виктором Сергеевичем сделали, чудовищно! Господи, прости меня! Прости меня… Господь!!!»

Анну Брониславовну долго мучила совесть. Она даже один раз зашла помолиться в церковь, чего раньше никогда не делала. Но после того как она узнала, что Вадим во Франции встречается с очень хорошей девушкой, дочерью посла, у Анны Брониславовны отлегло от сердца.

«Ну и пусть это будет на моей совести. Главное, чтобы Вадим был счастлив!»

Дни шли за днями, месяц за месяцем. Постепенно Вера втянулась в новую жизнь. Она вставала в пять часов утра и, выпив стакан крепкого чаю, шла в промозглую утреннюю темноту. У неё был большой участок, который нужно было убрать к восьми утра. Зимой Верка огромным железным совком расчищала дорожки к подъездам, потом брала холщовый мешок и собирала в него раскиданный возле подъездов мусор. В восемь часов приезжала машина-мусоровоз. Верка залезала в кабину и «путешествовала» с водителем от помойки к помойке. Пока водитель загружал отходы из контейнеров в недра машины, Верка минут пять-десять дремала.

– Верка, вылезай! – командовал водитель, и ей приходилось покидать тёплую кабину.

Она заметала разбросанный мусор на лопату и закидывала в только что опорожнённый контейнер.

В девять часов работа на участке заканчивалась, и Верка шла на вторую работу: мыть полы в четырёх подъездах нового пятиэтажного дома. За это платили не так много, но сейчас любая копейка была на счету.

В два часа, совершенно обессиленная, Верка возвращалась в барак, обедала, кормила вечно голодного Лягушонка, как она прозвала Риту, и заваливалась спать.

До двух часов дня за Ритой присматривала Райка. Присмотр заключался в том, что Райка утром кормила девочку кашей, потом совала ей в рот пустышку и убегала по своим делам. Если же Рита по каким-то причинам начинала плакать, успокаивать её приходил кто-нибудь из соседей, если таковые были в это время в бараке. Если же никого не было, тогда ребёнок орал до тех пор, пока от усталости не засыпал.

А вечером, когда все приходили с работы, в бараке закипала жизнь. На кухне, толкаясь и переругиваясь, женщины готовили ужин. В комнате у «зажиточного» слесаря надрывался транзистор. Из комнаты холостого Семёныча доносился стук вперемежку с отборным матом – мужики забивали козла в домино. Пятеро разновозрастных мальчишек гоняли по длинному коридору мяч.

В восемь часов вечера, когда все семейные дела были переделаны, многие тянулись в одну из комнат, прихватывая с собой кто бутылочку самогона, кто оставшуюся от ужина закуску. И начиналась пьянка-гулянка, заканчивающаяся либо залихватскими танцами, либо заунывным хоровым пением, либо мордобоем.

И так изо дня в день. Выходные отличались от будней лишь тем, что пьянка начиналась не вечером, а днём.

Верка так свыклась с этой жизнью, что всё, что было до барака, – фабрика, замужество, шикарная квартира свекрови – казалось ей странным сном. Сидя за столом и глядя на всех затуманенными от самогона глазами, Верка блаженно улыбалась. Здесь она своя! Её приняли как равную! Она больше не будет в одиночестве тосковать у окна. Да и подруга у неё появилась закадычная, не чета Инне. Райка гораздо добрее, сердечнее. Она и выслушает без насмешек, и поможет, если надо. Единственное, что плохо, – нет любви. Нет любимого человека. А с другой стороны, много ли счастья она получила от большой, огромной любви к Вадиму? Увы, лишь несколько месяцев она жила как в раю, зато больше года длился ад. Поэтому ну её, эту любовь. Лучше жить без неё.

Райка, правда, намекала, что может Верку познакомить с каким-нибудь мужичком. Но Верка только отмахивалась.

– Да ну тебя, Рая, не нужен мне никто.

– Ну и зря. Ты же не такая, как я. Вдруг у вас любовь завяжется? А? Попробуй. Может, понравится. Не век же одной куковать.

– Нет, Рая, не могу. Не по душе мне это.

– Как хочешь. Но если надумаешь, скажи. Я тебе подберу мужичка поприличнее.

Наступило лето. Работы прибавилось. Теперь приходилось не только дорожки подметать, но и мусор по всем газонам собирать, деревья белить, клумбы поливать.

Рита уже пыталась ходить. Так, если не уследишь, она выползала из комнаты и, кряхтя и сопя, гуляла по коридору, путаясь в ногах у соседей.

– Верка! Забери дочь! Я её чуть борщом не ошпарила!

– Верка! Погляди, твоя пигалица окурок Семёныча подобрала и ест!

– Верка! Да уберёшь ты наконец свою девку?! Вон она уже лужу наделала.

Верка, чертыхаясь, неслась с кухни, хватала дочь под мышку и тащила её в комнату. Но Рита заливалась громким плачем, не желая сидеть в одиночестве. Верка злилась, даже шлёпала дочь по попе. От этого ребёнок ещё сильнее начинал плакать.

– Хватит орать! Мне некогда с тобой возиться. Мне надо готовить ужин, – чуть не плача сама, кричала Верка.

Но девочка ещё не в состоянии была её понять, поэтому продолжала надрывно плакать.

– Ну и чёрт с тобой, ори сколько хочешь. Устанешь, сама замолчишь.

Верка хлопала дверью и уходила на кухню. А Рита действительно, наплакавшись, вскоре замолкала. И Верка, наболтавшись с соседками на кухне, часто, придя в комнату с горячей кастрюлей, заставала дочь спящей на полу. Верка аккуратно поднимала Риту так, чтобы она не проснулась, перекладывала её на кровать и уходила на вечеринку. Из-за этого девочка часто оставалась без ужина, что не прибавляло веса к её и так слишком худой фигурке. Жалости к дочери Верка совсем не испытывала, видя в ребёнке лишь обузу да напоминание о подлой свекрови и предателе Вадиме.

Верка считала, что она навсегда вычеркнула из памяти прошлое. Но однажды в дождливую осеннюю погоду, когда природа, казалось, плакала и тосковала вместе с истерзанной душой, Верка вдруг решила позвонить Инне.

– Верочка??? Ну ты даёшь! Не звонила почти год! И чего это ты сейчас надумала позвонить? – услышала Верка знакомый надменный голос.

– Не знаю, – честно призналась Верка, – почему-то сегодня захотелось с тобой поболтать. Как у тебя дела?

– У меня? Да у меня столько потрясающих новостей, что и за час не перечислишь! Ну прежде всего моего Гадёныша повысили на службе. Теперь у него машина с личным шофёром! Представляешь?!! Я, конечно же, эту роскошь прибрала к своим рукам. Гадёныш только утром едет на машине на работу да вечером возвращается на ней домой. А всё остальное время машина с Колюней в моём распоряжении.

– Ты мужа обзываешь Гадёнышем, а шофёра зовёшь Колюней? – усмехнулась Верка.

– Ну да. Колюня в отличие от Гадёныша просто прелесть! Правда, не такой породистый самец, как твой Сергей, но тоже оч-ч-чень даже ничего!

– Инна, неужели ты….

– А что такого? Мне что, прикажешь всю молодость угробить на Гадёныша, чтобы он потом, как твой Вадим, меня бросил да женился на другой? И что, я тогда с носом останусь? Нет, уж лучше пусть Гадёныш с рогами будет, чем я с носом!

– Подожди-подожди, ты хочешь сказать, что Вадим женился?!

– Ну да. А ты что, не знаешь? Он месяц назад женился. Они такую свадьбу отгрохали! Это что-то! А Гадёныш по этому поводу мне такое потрясное колье подарил, чтобы было чем блеснуть на свадьбе! А платье на мне было из голубого муара, отрезное по талии, с пышной юбкой, рукавчик такой…

– А на ком он женился? – перебила её Верка. – На Кате?

– Да ты что! – фыркнула Инна. – Катя Ольге в подмётки не годится! Оля не хухры-мухры, а дочь посла! Она, между прочим, к нам в гости приходила, и мы с ней часа три проболтали. Ой, ты не представляешь! Она из Франции такие потрясные шмотки привезла! Я после этого своего Гадёныша запилила. Хочу во Францию, и всё тут! Ну он, конечно, повыкобенивался, но потом пообещал меня…

Верка не стала дослушивать Инну и повесила трубку. Верке казалось, что ей в сердце вонзили нож.

«Вадим женился! Вадим женился!! Вадим женился!!!»

Вернувшись в барак, Верка зашла к Райке.

– Я согласна. Знакомь меня со своим мужиком.

Любовное свидание было назначено в сарае в одиннадцать часов ночи. В это время почти все жители барака спали. Верка не хотела огласки, поэтому решила соблюсти все меры предосторожности. В этот вечер она не пошла на вечеринку, сославшись на плохое самочувствие. Она заперлась в комнате и даже выключила свет, притворившись спящей. На всякий случай, если она вдруг заснёт, Верка завела часы. Она села на кровать и взяла в руки будильник, чтобы когда он зазвонит, тут же его выключить. Но куда там! Сон как рукой сняло. Её била нервная дрожь. Ведь сегодня она будет близка с совершенно посторонним мужчиной! Верка его даже ни разу не видела.

Райка предлагала Верке сначала познакомиться с этим Владимиром Кузьмичом.

– Давай посидим у тебя или у меня в комнате, выпьем, поговорим. Вот увидишь, он тебе понравится. Он мужик важный, солидный, большой начальник. Он, ёкарный мамай, в самом главке работает! О какой важный кадр! – захлёбывалась Райка от восторга. – Он часто мне на праздники продуктовые наборы подкидывает. И тебе будет приносить. А там и пакет гречки, и банка сгущёнки, и сыр голландский, и даже сервелат! А на Новый год даже шампанское полусладкое и коробку конфет «Вечерний звон» приносил! Золото, а не мужик! Я бы такого кадра ни в жисть никому не уступила. Но ты, Верка, хорошая баба, и жалко тебя до ужасти. Как погляжу, как ты одна маешься, так сердце кровью обливается! Нельзя такой красивой бабёнке ничейной быть. Тебе обязательно мужик нужен, сильная рука. А то погляди, на кого ты стала похожа! За собой не следишь, вечно растрёпанная, не накрашенная. Шастаешь постоянно на эти пьянки. Ну что там хорошего? Там, ёкарный мамай, даже не с кем пообщаться. Одно мужичьё неотёсанное да бабьё склочное. О чём с ними можно говорить? Мало того, что ты внешне опустилась, так ты ещё и культурно деградируешь. Нет, это дело надо прекращать. Вот заведёшь себе мужичка и будешь с ним по вечерам культурно отдыхать.

– В сарае, что ль, культурно отдыхать? – усмехнулась Верка.

– А что?! – возмутилась Райка. – Ты что думаешь, мы там только тискаемся? Вовсе нет. Мы опосля можем и выпить по маленькой, и поговорить. Вот твой Кузьмич, между прочим, любит о международной обстановке побеседовать. Так его этот проклятый империализм возмущает, просто ужасть! Он, бывало, ёкарный мамай, так разойдётся, так разойдётся, что иной раз в сердцах ка-а-ак стукнет по чему-нибудь и сломает в сарае какой-нибудь предмет али себе синяк на руке поставит. Вот ты, например, знаешь о такой стране Гондурас? Нет? Да в этом самом Гондурасе народ, ёкарный мамай, такой угнетённый, такой угнетённый! Жалко их до соплей! Вот будешь с Кузьмичом встречаться, он тебе про этот Гондурас всё расскажет. А ещё у меня, слышь, Вер, есть такой Мишка, так тот всё анекдотами сыплет. Весело с ним, просто обхохочешься! Я бы тебе его сосватала, но анекдоты у него жутко похабные. Тебе ещё рано такие слушать. А ещё ко мне ходит Петька Косой. Он всегда с гитарой приходит и так поёт! Прям душа разворачивается, и слёзы сами по себе льются! Его, даже не проси, не отдам. А ещё есть поэт один, Семён Воронов, так тот любит свои стишки до полночи читать. Я бы тебе его отдала, да больно уж стишки его, ёкарный мамай, как и он сам, такие занудные и никчёмные! А есть, правда, и такие мужики, которые ни поговорить, ни спеть не могут. Таких мне приходится самой образовывать. Я им и про Гондурас расскажу, и анекдот спохабничаю, и песенку сбацаю. Со мной не соскучишься! Мне один мужик сказал, что я гетера. Были такие в Древней Греции жрицы богини любви. Так вот, они не только в постели мужиков ублажали, но ещё и развивали их культурно. Эта профессия была в Древней Греции очень даже почётной! И этих баб ихний греческий народ не б… называл, а гетерами. Во какие раньше были культурные граждане! Не то что у нас, каждый норовит похабным словом обозвать да вслед плюнуть, – Райка шумно вздохнула. – Короче, Вер, я к тебе Кузьмича приведу. Ты приготовь что-нибудь, а он бутылочку принесёт. Посидите, познакомитесь. Ты меня ещё благодарить за него будешь!

– Нет-нет! Сюда его приводить не надо. И к тебе я не пойду. Я не хочу, чтобы соседи видели. Пусть он лучше в сарай сразу приходит. Только ночью. Там и познакомимся.

И вот теперь Верка сидела на кровати и пыталась при свете луны, проникающем через окно, рассмотреть циферблат будильника. То она злилась, что стрелки идут слишком медленно, то ей хотелось, чтобы они вообще остановились. Что её ждёт в том сарае? Кто тот незнакомец, который сегодня станет ей таким же близким, каким был когда-то Вадим? При мыслях о Вадиме сердце сжалось от боли.

«Предатель! Сволочь! Козёл! Права была Инна, все мужики козлы. Вот сегодня я этому козлу и отомщу. У меня тоже будет другой, я тоже постараюсь выйти замуж. И плевать я буду на Вадима и его мамашу! Плевать!!!»

Будильник тренькнул. Верка испуганно выключила его, прислушалась. В бараке была тишина. Все спали. Верка накинула вязаную кофту, медленно открыла дверь и, осторожно ступая, вышла из барака.

Дверь сарая предательски заскрипела. Верка в нерешительности остановилась. Внутри было пугающе темно, и только в конце сарая сквозь силуэты, напоминающие притаившихся чудовищ, мерцал слабый свет.

– Ау! – испуганно промямлила Верка. – Вы здесь?

– Да-да, проходите, – услышала она строгий голос. Так обычно приглашают зайти в кабинет начальника.

Верка робко стала двигаться по направлению к свету. Не зная особенности обстановки, она сначала укололась обо что-то острое, потом наступила на стеклянный бокал, который хрустнул под её каблуком, споткнулась о валяющееся колесо от велосипеда и, чуть не падая, ухватилась рукой за какой-то предмет. Но это оказалось ненадёжной опорой, и Верка нечаянно выдернула этот предмет из груды. Тут же послышался грохот падающих железок. Верка испугалась и рванулась к свету. В довершение она больно стукнулась лбом о какую-то деревяшку и оказалась на расчищенной от вещей площадке, освещённой мерцающим пламенем свечи. Пространство отдалённо напоминало обстановку комнаты. Границы обуславливал с одной стороны старый шкаф без дверей, а с другой – большой кусок фанеры, на который кто-то приклеил вырезанные из журналов фотографии красивых женщин и мужчин. Возле стены стоял топчан. Ножками ему служили сложенные друг на друга кирпичи. На топчане сидел, расставив ноги, очень полный мужчина лет около пятидесяти. Он был в костюме и даже в галстуке, что совсем смутило Верку. Ей показалось, что она пришла на приём к начальнику.

– Здравствуйте, – испуганно произнесла она.

– Ну наконец-то! Опаздываете, уважаемая. Я сам всегда прихожу вовремя и требую того же от других. Точность – вежливость королей. Слыхали про такое? – отчитал её мужчина. – Ну ладно. Давайте знакомиться. Я Владимир Кузьмич Лесорубов, начальник отдела кадров в главке.

Он, кряхтя, поднялся с топчана и протянул руку.

– Вера, – пролепетала она, протянула свою руку для рукопожатия и добавила: – Иванова. Дворничиха на пятом участке.

– Очень приятно, – ответил Владимир Кузьмич официальным тоном, повернулся к ней спиной и стал расстёгивать пиджак.

Верка растерянно смотрела, как её новоиспечённый ухажёр молча раздевается, аккуратно складывая свои вещи на пустой полке шкафа. Когда он оказался в одних голубых кальсонах, он повернулся к Верке и удивлённо произнёс:

– Уважаемая, что же вы стоите? Мне надо до двенадцати домой успеть.

Больше всего Верке хотелось развернуться и сломя голову убежать из этого проклятого сарая, но, испуганно взглянув на строгого Владимира Кузьмича, она стала покорно расстёгивать кофту.

Верка лежала на подпрыгивающем топчане и тупо смотрела в потолок.

«Скорей бы это закончилось! Скорее бы! Скорее!»

Кроме омерзения, у неё не было никаких чувств. По щеке заскользила слеза. Верка горько усмехнулась.

«Ну и пусть. Зато я Вадиму отомстила. Я больше не принадлежу ему ни душой, ни телом. Теперь я буду принадлежать другому мужчине. Пусть так и будет».

Пока Владимир Кузьмич шумно пыхтел, Верка представляла, как она однажды будет идти с Владимиром Кузьмичом под руку по парку… Нет, лучше они будут входить в дорогой ресторан, а там за столиком будет сидеть Вадим со своей придурочной посольшей. Вот он удивится! Он-то наверняка думает, что Вера до сих пор страдает по нему, слёзы льёт. А она ему покажет, как она счастлива и прекрасно поживает и без него. Верка улыбнулась.

Но тут Владимир Кузьмич издал какое-то то ли хрюканье, то ли рычание и всем весом навалился на Веру. Ей стало нечем дышать, и она инстинктивно попыталась спихнуть с себя толстяка. Но то ли Верка была так неловка, то ли вес у Владимира Кузьмича был слишком большой, внезапно кирпичи, служившие ножками кровати, разлетелись. Топчан, как катапульта, спружинил и встал на дыбы. Владимир Кузьмич, словно цирковой акробат, перелетел через голову Веры и растянулся на полу. На его пузо шмякнулась Верка. И завершил этот бутерброд топчан, накрывший их сверху. Ночную тьму огласил душераздирающий крик Владимира Кузьмича.

В бараке одно за другим загорелись окна, и сонные обитатели испуганно прилипли к стёклам.

– Ай да Верка! Ай да тихоня! – восхищённо усмехнулась Райка, перевернулась на другой бок и опять заснула.

Любовники стали выползать из-под топчана, но тут они почувствовали запах гари. Это прибавило им скорости. Пламя от свечки, упавшей на пол, моментально разгорелось, пожирая благодатный для огня тряпичный и деревянный мусор. Сначала Верка с Владимиром Кузьмичом пытались потушить пожар, но потом, похватав одежду, бегом помчались прочь, спасаясь от разбушевавшегося пламени и едкого дыма. Когда они голышом выскочили, непрерывно кашляя, из сарая, их взорам предстали почти все жители барака, вышедшие посмотреть, кто же там так нагло орёт по ночам. Верка стыдливо замерла, пытаясь прикрыть наготу полуобгоревшим платьем. Все молча уставились на неё. Но тут какая-то женщина завизжала:

– Ой, батюшки, горит! Люди добрые, сарай же горит!

Почти все тут же засуетились. Только замужние женщины злорадно усмехались:

– Горит, горит ваш проклятый сарай!

Они встали поодаль, скрестив руки на груди, и спокойно наблюдали, как пламя пожирало ненавистный вертеп. Но тут один из добровольных пожарных крикнул:

– Чего стоите, оглобли? Ишь, рты пораззявили! Хватайте вёдра, а то огонь скоро на барак перекинется!

– Ой, и правда, барак же может сгореть! – всплеснули руками глупые бабы, и их как ветром сдуло. Вскоре и они забегали с вёдрами да тазами.

Благодаря совместным усилиям огонь был потушен.

– Н-да, – вздыхали мужики, потягивая папиросы, – дела! Сарай-то сгорел. Н-да…

Разбуженная массовой беготнёй соседей по коридору, Райка нехотя встала, накинула халат и, потягиваясь, вышла на улицу. Увидев почти всё население барака, Райка зевнула и матюгнулась.

– Ах … вам что, дня мало? Достали уже со своими пьянками да гулянками!

Тут толпа молча расступилась, открыв Райке ужасную картину пепелища. Райка охнула и заматерилась пуще прежнего.

– Ах вы … … … что, не могли потушить? Надо было … … … пожарных вызывать!

– Нет, поглядите-ка на неё! – возмутилась одна из женщин, уткнув руки в пухлые бока. – Мы тут вместо того, чтобы отдыхать после трудового дня, полночи тушили её бордель, а она на нас ещё и матерится! Б…ща неблагодарная!

– Не ругайся на неё, – заступился за Райку мужчина в полосатой пижаме. – Вот если бы твоя контора сгорела, ты бы тоже так на всех орала.

Верка забилась в свою комнату и проплакала всю ночь. Ей было так стыдно!

«Как теперь смотреть соседям в глаза? Да я теперь носа из своей комнаты не высуну! И готовить на кухне буду по ночам, когда все заснут. Ох, ну почему я такая несчастная? Со мной постоянно случаются какие-то идиотские истории! Даже согрешить с мужчиной и то по-человечески не смогла. Вышло одно посмешище! Да ещё и сарай сожгла! Райка меня убьёт. Правильно Инна меня непутёвой обозвала. Так оно и есть. Непутёвая я баба!»

Верка весь день не выходила из комнаты. Риту она кормила зачерствевшим хлебом. Дочь попыталась заплакать.

– Заткнись! – зашипела Верка с таким выражением лица, что девочка инстинктивно поняла, что сейчас лучше помолчать.

Верка лежала скрючившись на кровати и тупо смотрела на потолок. Взгляд зацепился за маленького паучка, карабкающегося вверх по невидимой паутинке. Вот он почти достиг потолка, но тут, то ли одна из ниточек оборвалась, то ли он сам сорвался, паучок отлетел вниз на десять сантиметров. Немножко передохнув, он опять начал карабкаться вверх. И вновь неудача. На этот раз он упал намного ниже.

«Вот и я, как этот несчастный паучок, всю жизнь пытаюсь карабкаться вверх, но каждый раз паутинка рвётся, и я оказываюсь ещё ниже, чем была», – тяжело вздохнула Верка.

– Вер! Слышь, Вер, открой. Это я, Райка, – послышалось из-за двери.

Верка притаилась, боясь справедливого гнева подруги.

– Да открой же, я больше не злюсь. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Верка нехотя встала и поплелась к двери. Откинув крючок, она чуть приоткрыла дверь.

– Ну, что надо? – спросила Верка угрюмо.

– Мы через дверь будем разговаривать? – возмутилась Райка.

Верка шагнула в сторону, пропустив подругу в комнату. Райка прошла и села за стол. Верка, сунув руки в карманы халата, присела на подоконник и с отстранённым видом стала смотреть в окно, как мальчишки гоняют по двору жестяную банку. Но Райка вместо того, чтобы сообщить, что хотела, наклонилась к Рите, сидящей на полу, подняла её и посадила к себе на колени.

– Фу! – тут же взвизгнула Райка. – Да она же у тебя насквозь мокрая! Ты чего за ребёнком не следишь? Вечно она у тебя голодная, мокрая, сопли аж до пуза висят!

Верка резко встала, отняла дочку и посадила её опять на пол.

– Это мой ребёнок. Что хочу, то с ним и делаю! Ты зачем пришла? Говори и уматывай!

– Ты чего такая злая?

– А с чего мне добренькой-то быть?

– Нет, Вер, я что-то не поняла: чего ты на меня-то злишься?

– Я на тебя, Рая, совсем не злюсь. Просто не нужны мне ничьи нравоучения.

– Нет, Вер, ты какая-то совсем другая, злая какая-то, угрюмая. Я тебя такой никогда не видела. Ты всегда ведь такая добрая, душевная.

– Закончилась моя доброта, ни капли не осталось! И душа моя сдохла! Растоптали мне душу, понимаешь? – со злостью и в то же время с неимоверной болью в глазах выкрикнула Верка. – Я всегда старалась к людям по-хорошему относиться, с открытым сердцем. Я никогда не врала, не делала другим гадостей. Но мне почему-то никто никогда не верит, обвиняя во всех смертных грехах! Почему? За что?! Ты знаешь, Рая, у меня такое чувство, словно с каждым разом, с каждой людской подлостью, в моей душе как будто что-то надламывается. Я иногда чувствую, как будто я ветка, которую оторвали от дерева и бросили на землю. Раньше, когда было лето, я не чувствовала ущербности своего положения. Меня так же поливали тёплые дожди, на мои веточки тоже садились бабочки, и шелестела я листьями так же, как и другие деревья. Но наступила зима. И вот тут-то все и увидели, что я не такая, как остальные. Я не дерево и не куст, я ущербная одинокая брошенная ветка. Другим веточкам на дереве тепло, потому что они все вместе под тёплыми сугробами спрятались и родительский ствол их живительным соком подкармливает. А у меня никого нет: ни родителей, ни друзей. И вот я, высохшая и никому не нужная, валяюсь на дороге. Все, кому лень обходить, наступают на меня, топчут. Только хруст слышен. Хрусть! Вот одна веточка сломалась. Хрусть! Другая отлетела. Сначала я стараюсь проглотить обиду. Ну и что? Ну и сломали. Они же нечаянно. Они не хотели… Но в результате-то что осталось? Где та красивая пышная веточка? Нету. Одна палка осталась, никому не нужная нелепая коряга, – Верка размазала по щекам окрашенные тушью слезы. – Ты знаешь, Рая, я почти слышу, как в моей душе хруст раздаётся… Хрусть! На свадьбе, когда свекровь заставила предать моих подружек, сломалась первая веточка. Хрусть! В первую брачную ночь, когда все от меня отвернулись, я осталась одна. Хрусть! Вадим меня ударил. Хрусть! Хрусть! Хрусть! Всех обид и не перечислишь. А последнюю веточку мне сломали вчера, когда я выбежала голая с любовником и увидела презрительные взгляды соседей да услышала, как они зашептали: «Ещё одна прошмандовка на нашу голову! Одного ребёнка неизвестно от кого нагуляла, а всё ей мало. Скоро тоже под наших мужей ляжет, б…ща проклятая!» Мне стало так стыдно и так горько! За что они меня так обозвали? За то, что я хотела свою жизнь устроить? Пусть я неправильным путём пошла. Нужно было, конечно, сначала повстречаться, погулять и только после свадьбы с ним в кровать ложиться. Но уж больно мне хотелось быстрее отомстить Вадиму! Всё равно, нельзя по одному поступку судить о человеке, втаптывать его в грязь! У меня такое чувство, будто вчера не твой сарай сгорел, а моя душа в том пожаре превратилась в пепелище…

– Ну, Вер, ты, прям, поэтесса. Писательница, мля, Агата Кристя! – закатила глаза Райка. – Ты, слышь, немедленно прекрати хандрить. Ветка она, понимаешь! Душу её, видите ли, подпалили! Тьфу! Большей глупости никогда не слыхала! Чего ты нюни распустила? Ну подумаешь, телеса её все увидели! Ну и что? Слава богу, тебе есть чем похвастаться. Были бы у других такие же ляжки да сиськи, они бы каждый день голяком по коридору бегали. А то, что ещё и мужик с тобой был, так этим вообще гордиться надо. Он же не забулдыга какой, а сам Владимир Кузьмич! Приличный человек, большой начальник! Да наших баб от зависти всех перекорёжило, вот они и обозвали тебя, чтоб не так обидно им было. Так что, коряга ты моя горелая, хватит ныть. Вылезай из своей норы, пойдём погуляем. Да Ритуську свою переодень. Нечего над ребёнком издеваться.

– Никуда я не пойду. Отстань. И что ты со мной возишься? Я же твой сарай сожгла. Неужели тебе не обидно?

– Если бы ты мне попалась вчера под горячую руку, честно скажу, я бы тебя придушила! Но сегодня я звонила Владимиру Кузьмичу, и он обещал мне сарай заново построить. Да не деревянный, а из кирпича! Прикинь! А ещё и свет, и отопление туда проведёт! Так что больше мы с тобой не будем там задницы зимой в темноте морозить. Представляешь?! Он строителей уже в понедельник пришлёт. Я же говорила, что он золото, а не мужик! Эх, а я тебе его уступила! Ты мне должна быть за это по гроб благодарна. А ты даже спасибо не сказала.

– Спасибо, – выдавила из себя Верка, хотя особой радости от общения с Владимиром Кузьмичом не испытывала.

– Кстати, чего я хотела тебе сказать-то, – хлопнула себя по ляжкам Райка, – ты Кузьмичу очень понравилась. Он сказал, что любит таких, как ты, – скромных молчаливых женщин. В общем, так: сарай он обещал за три дня отстроить. Так что в четверг вы с ним будете справлять там новоселье. Подумай, что ты туда из еды понесёшь.

– В сарай я больше не пойду, – отрезала Верка. – Хватит. И так опозорилась, до смерти не отмыться. Если он хочет быть со мной, что ж, я согласна. Но пусть тогда соберёт свои вещи и переезжает жить ко мне.

Райка чуть не упала со стула от смеха.

– Кузьмич… сюда… в барак? Ой, я не могу! Ну ты, ёкарный мамай, и сказанула! Да у него квартира метров семьдесят квадратных, если не больше! А ты хочешь, чтобы он в твою конуру перебрался?!

– Хорошо, тогда пусть он меня к себе в квартиру забирает, – спокойно ответила Вера.

– Ты чё, офигела? А куда он жену денет? – выпучила глаза Райка.

– Жену?!! У него есть жена?

– Ну да. А ты что, губу раскатала замуж за него выскочить? Закатай обратно. Да если бы он был холостой, я бы тебе его ни в жисть не отдала. Я бы сама его захомутала.

– Но зачем же он тогда в сарай ходит?!!

– А затем! Жена его вечно хворая, постоянно жалуется: то у неё, ёкарный мамай, живот болит, то сердце колет, то ей нельзя… А по-моему, она просто на голову больная. Её болезнь называется «идиотизмус обыкновениус». Да-да! Она обыкновенная идиотка. Отказывать такому мужику! Это ж надо быть полной дурой! Пока она кочевряжится, её муж на стороне с другими бабами тискается. Так она и вообще может без мужа остаться.

– Но так нельзя!

– И я говорю, что нельзя быть такой дурой.

– Да нет, я хочу сказать, что нельзя изменять. Это подло! Раз женился, значит, живи со своей женой, а по другим женщинам нечего шастать. И я не собираюсь в этом участвовать. Я не буду его любовницей. Это нехорошо.