Текст книги "Железный Тюльпан"

Автор книги: Елена Крюкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

... ... ...

– Настоящий Рембрандт?.. Нет, ну вы подумайте только, настоящий Рембрандт!.. Мне приволокли на экспертизу настоящего Рембрандта, Рита, и, ты бы подумала, откуда?.. из Васильсурска, из деревни, представляешь!..

Рита заглянула в рабочую комнату мужа из коридора. Ее голова была обмотана махровым полотенцем – она только что приняла горячую ванну. Смуглое лицо блестело, намазанное дорогими кремами. Она старела уже стремительно, и ей не грех было позаботиться о своей увядающей коже.

– А где это Васильсурск, Бахытик?..

– О, это такое живописное местечко на Волге, раньше это город был, еще при Иване Грозном основан, там жили корабелы... потом все пришло в упадок, революция, разруха... теперь это просто большое село... Оттуда, представь, приплыла в Москву такая бойкая старушка Формозова, с картинкой под мышкой... вот, говорит, взгляните, всю жизнь в гостиной висела, потом за печкой стояла, а я дом продавать стала – вытащила, от пыли вытерла, гляжу, уж больно картинка хороша, дай-ка в Москву на экспертизу свезу!.. Вот и привезла. Настоящий Рембрандт ван Рейн, твой, между прочим, однофамилец, душечка!

Рита вошла в комнату, сдернула полотенце с головы, протирала мокрые волосы, россыпи мелко завившихся от влаги черных кудрей. Седые нити блестели там и сям. Старость, Рита, старость. Скоро твоя гибкая спинка перестанет в танце гнуться, как надо.

– Дай глянуть. – Она наклонилась над холстом, разложенным на столе под лампами сильного накала, под укрепленными на штативах лупами. – М-м, какая красота!.. Это и вправду, наверное, твой Рембрандт. Только у него был такой мазок – плотный, с такими странными пупырышками, бугристый... светящийся изнутри, будто там светлячки сидят, под красками, за холстом...

Бахыт оторвался от влюбленного созерцания полотна. Искоса поглядел на склонившуюся над столом Риту.

– Не скучаешь?..

Она выпрямилась. Глаза потемнели, под ресницами полыхнул черный огонь.

– Не поняла.

– Не скучаешь, говорю, по художнику своему?.. Сердечко не екнуло?..

Он увидел ее спину. Она повернулась к нему спиной мгновенно.

– Рита, Рита, Рита... Ну нельзя же так... Я не хотел тебя обидеть. Ничего плохого не хотел, ты слышишь?!..

Она обернулась уже от двери, раздувая ноздри.

– Какое ты... – Она куснула губу. – Ты, да, ты имеешь право меня так спрашивать? А если я отвечу, что скучаю?

Антиквар, отложив лупу в сторону, встал из-за стола. Его усики подрагивали.

– Рита. Ну не надо так. Все, что ни делается в жизни, все к лучшему. Ты многое пережила, я догадываюсь. Когда ты удрала из Америки с Лисовским, ты же совсем не предполагала, что Женька, сволоченок, бросит тебя... буквально на дороге. Одну. Без всего. С горсткой дурацких бабьих побрякушек в шкатулке под мышкой, с тремя тряпками в чемоданишке. А ты, небось, думала, что станешь женой алмазного магната. Ты...

– Я ничего не думала! – Она уже тяжело дышала. Мокрые волосы рассыпались по голым, высовывающимся из полосатого халата плечам, падали на щеки, лезли в рот. – У меня же не голова, а свекла! У меня же только руки и ноги для танца! И дырка для...

– Рита! Ну прекрати! – Он стоял перед ней, схватив ее за запястья, сощурясь, глядел ей в лицо. – Если бы ты не удрала из Америки с Женькой, я бы не встретил тебя! И мы бы...

Она вырвала руки. Больно ударила его ребрами ладоней по кистям. Он отшатнулся.

– Ты забыл, Бахыт. Ты как будто бы все забыл. Нет, память у тебя хорошая. Ты забыл, на каких условиях я пошла за тебя. При каком условии. Напомнить?!

Со стола на них, стреляющих друг в друга глазами, смотрела грустная восточная девушка в тюрбане. Девушка сидела в кресле с высокой спинкой, на ее колени была брошена парчовая, переливающаяся золотыми узорами ткань; она вся, будто елка в Рождество, была увешана, усыпана, как алмазным снегом, драгоценностями: ее шея была обвернута три, четыре раза жемчужной низкой, где перемежался розовый, белый и черный жемчуг, в ушах у нее качались длинные, как слезы, висюльки то ли из хризолита, то ли из аквамарина – бледно-зеленые, прозрачные, – на ало-розовом, как заря, атласе тюрбана светились нежные капли мелких брильянтов и горного хрусталя; талия была туго затянута в бархатный корсаж цвета осеннего листа; у девушки, среди всего этого великолепия, были такие печальные глаза, полные невылившихся слез, что хотелось прижаться к ней, шепнуть ей на ухо слова утешения, вытереть ей глаза от слез ладонями.

У ног девушки, коленопреклоненный, стоял старый человек. Он был весь сед, как лунь, морщинистое скуластое лицо было сурово, угрюмо, как у старого солдата. Узкие глаза были непроницаемо равнодушны. Он смотрел не на девушку – он смотрел в пространство, мимо нее. Он смотрел в свою близкую смерть. На колене он держал потускневший медный военный шлем. Седые усы нависали над подковой губ. Морщины изрезали высокий лоб. В ухе, обращенном к зрителю, мерцала золотая слезка серьги.

Худайбердыев кинул взгляд на печальную девушку и на старика у ее ног. Саския?.. Нет, для Саскии натура слишком молода. И потом, Саския была беленькой, рыжей, а эта смуглянка. Хендрикье?.. Возможно. Рембрандт был много старше Хендрикье, своей служанки.

– Не надо мне ничего напоминать, Рита. Я и так помню. – Он отвел тяжелый взгляд от картины. – Давай сменим пластинку. Я куплю этого дивного Рембрандта у этой васильсурской курочки за гроши, предложу ей, м-м, тысячу долларов, а то и пятьсот, она таких денег никогда в жизни не видела, бедная деревенщина. А сам продам этот холст... ну, на Кристи... при содействии Гии Ефремиди... за несколько миллионов. Как ты думаешь?.. А?..

... ... ...

Этот синий негр на подтанцовках, у меня на бэк-вокале, очень нравился мне.

Он мне приглянулся сразу, как перешел ко мне с подтанцовок у Люция. Когда это произошло? Я особо не замечала таких вещей, всем подобным распоряжался Беловолк, я не понимала ничего в этих крошках и амбалах, что раскачиваются там, сзади меня, напевая, завывая, вскрикивая, дергаясь, создавая мне гудящий, прерывистый музыкальный фон, – мурлыкают, стонут, воют, да и ладно, и хорошо. Мне важно было самой не ударить лицом в грязь, все свое спеть, чтоб от зубов отскочило, охота мне еще была думать о бэк-вокале. Но этот синий негр! Я сразу приметила его.

Господи, когда кончится этот холодный март?! Эта холодрыга... Эти вечные снега... Я не снимала черных перчаток из тонкой кожи – руки у меня все время мерзли, на сцене вечно дуло из всех щелей, холодно было держать микрофон. Я приближала к огурцу микрофона холодные губы.

 
Я летучая мышь,
Я боюсь голубого огня.
И надменный Париж
Наглой роскошью плюнет в меня.
В Сан-Францисском порту,
На закате безумного дня,
В карты – ах, сигаретой ко рту —
Моряки проиграют меня...
 

Беловолк и Вольпи пробовали со мной старый эмигрантский репертуар. Мой чуть хрипловатый голос – «ах, Люба-то, вы не заметили, вы знаете, пьет!.. Пить много стала!.. Слышали, как голос изменился?!..» – идеально подходил для черной русской «летучей мыши» парижских подворотен двадцатого года, лондонских трущоб, сан-францисских портовых кабачков. Канувшее время, почему его стали вытаскивать из небытия? Потому что человек оглядывался назад и видел: там, позади, в тех черных годах, люди тоже страдали. Сейчас страдают – война на Кавказе идет. Тогда страдали – Россию взорвали, осколки летели по свету. Большевики – террористы номер один. Куда до них Масхадову и Басаеву.

Мне на рожу накладывали черную вуаль, ярко, вызывающе подмазывали губы; Беловолк приставил ко мне замечательную визажистку, я отдавалась ее рукам, как отдавалась бы ласкам в постели. Та ночь с Любой не сделала из меня бисексуалку. Видно, мало хлебнула я нового наркотика: закинутое лицо мертвой Любы заслонило все чувственные утехи. Визажистка вытворяла с моей мордой чудеса, из зеркала на меня глядела, взмахивая загнутым ресницами с целым слоем черной штукатурки, блестя подмалеванными черным карандашом глазами, пылая лихорадочно горящими скулами над запавшими, как от недоедания, щеками, поблескивая жемчугом зубов в зазывной, дешево-просительной и вместе ненавидящей улыбке, русская эмигрантская певичка шанхайского ресторана, шансонетка парижского кафешантана, девочка нью-йоркского подпольного борделя. Ах, русские, рассеялось вас по свету! И выживаете вы, кто как может. Кто к геям примкнет – у геев водятся деньги; кого возьмут на содержание; кто прорвет грязную холстину нищеты, пробьется к тайному богатству, к громкой славе; кто – заживо сгниет под забором, в порту, на свалке, у порога дешевых забегаловок, продаваясь за шиллинг, за сантим, за цент, за юань. Я чувствовала на своей шкуре боль и пот тех, уехавших когда-то вон из России. Я ощущала – этой намазюканной, этой ярко размалеванной, декадентской своей, красивой рожей – слезы, что текли по их лицам, и они, эти слезы, прожигали мне щеки. Визажистка отступала от меня на шаг, прищуривалась: «Идеально! Хоть сейчас в кафе „Греко“». Я, к стыду своему, не знала, где это кафе «Греко». На Волхонке?.. На Якиманке?.. Мне Беловолк потом сказал, что оно в Нью-Йорке, и что там обедали все знаменитости. И русские эмигранты тоже.

Я приближала микрофон к губам, хрипела в его дырки душещипательные слова эмигрантских песен, – а за моей спиной, на бэк-вокале, выделывался этот черно-синий негр, Фрэнк, кажется, его звали, ну да. Он изгибался так, что его затылок касался пола; он мог дать сто очков вперед всем виртуозным рэперам, что подпрыгивают и крутятся на руках на Новом Арбате, на Пушкинской. И его голос, звучный, глубокий, будто кто-то ухал в пустую выдолбленную тыкву, выделялся из всех голосов моих подпевал: теплый такой тембр, влекущий, густо вибрирующий, заствляющий чужое тело дрожать ответно. Казалось, его баритон сотрясает доски пола. Почему он изгаляется на подтанцовках, а не солирует? Я пела про летучую мышь – вдруг резко обернулась к нему. Он поймал мой взгляд глазами. Понял. Подскочил из вереницы прыгающих кордебалетников. Обнял меня рукой за талию. И мы завальсировали, заскользили с ним, высоченным, черным, по сцене в медленном сексуальном танго, и он наклонял меня, как хотел, ломал, вертел, прислонял свое лоснящееся лиловое лицо к моему, мне стало жарко, краска текла по моему лицу ручьем, я шепнула негру по-английски: «Thank you very much». Синие белки блеснули совсем рядом с моими глазами. «Отлично сымпровизировали! – зегремел из тьмы зала Беловолк. – Так оставить!.. Фрэнк, ты слышишь?!.. то же самое сделаете с Любой на концерте...»

После репетиции, кинув микрофон в руки подбежавшему помрежу, я подошла к подтанцовщикам. Синий Фрэнк каланчой возвышался над всеми. Я посмотрела ему в блестевшее от пота ночное лицо и рассмеялась.

– А вы находчивый. Спасибо.

– В английском языке нет «ты» и «вы». – Он взял меня за руку. – Ты отлично поешь. Ты вблизи лучше, чем я думал. Смой, пожалуйста, всю эту краску в гримерке.

Он потрогал мою щеку пальцем. Вытер ладонью смазанную помаду с подбородка. Я шутя ударила его по руке.

– Не распускай руки, Фрэнк!

Он улыбнулся мне, и я чуть не зажмурилась от сахарного высверка его крупных веселых зубов.

– Мисс права. Я не прав. Больше не буду. – Он спрятал руки за спину. – Может, пойдем посидим в баре?

И мы пошли сидеть в баре. Бар был рядом с репетиционной студией – на Трубной площади. Фрэнк все заказал сам, не дал мне и кошелька раскрыть.

– Будешь пиво?

– Как хочешь. Бери. Тогда и креветки тоже.

– Не только креветки, я возьму тебе икры. Любишь икру, Люба?.. кавиар... русское лакомство...

Смотри-ка, а парень-то, оказывается, не промах. Он понабрал нам всего – икры, креветок, пива «Туборг», спинок воблы в пакетиках, соленых орешков, разложил все это на столе передо мной, будто рассыпал из сундука драгоценности. Ухажористый, ничего не скажешь. Распускает хвост. Бабам такие нравятся, это правда. Мне это все тоже, как ни странно, нравилось. Нравилось, что он такой веселый, разговорчивый; нравилось, что он меня на репетиции сразу понял, повел меня в танце. Пластичные негритосы, они двигаются по сцене, как никто. Врожденная грация. Ну что ж, Алка, дорогая Сычиха, ты вполне имеешь право сегодня оттянуться. Отдохнуть. Слишком напряженный у тебя график, киска. Интересно, чем тебя будет развлекать этот черный парень? Недурно балакает по-русски. Расслабься. Не думай ни о чем. Какое вкусное холодное пиво.

– Давно в России?..

Он, осклабясь, ласково, сверху вних посмотрел на меня.

– Порядочно. По языку понятно?

– У меня лучше работается, чем у Люция?

– Нет слов. – Он двинул пивным бокалом о мой, кивнул мне. Глотнул пива, забросил в необъятный рот креветку прямо в панцире, захрустел ею хищно. – Блеск. Ты тоже блеск. Я люблю тебя слушать. И смотреть тоже. Ты хорошо двигаешься.

– Ты тоже. У нас с тобой сегодня здорово получилось. – Я подмигнула ему. – Не повторить ли нам это знойное танго?

На миг в его веселых глазах, в синих белках промелькнуло черное пламя. У, темпераментный черномазый, о чем ты сейчас подумал?.. Я поднесла к губам бокал с темным сладким пивом. Только миг страха. Снова искры веселья. Белые зубы грызут русскую жесткую воблу.

– Конечно, повторить. И пиво повторить тоже. Нас режиссер не заругает за... – Он искал слово. – За самоволь... самовол...

– За самовольничанье. – Я взяла креветку и стала ее очищать, подколупывая янтарно-оранжевый панцирь длинными крашеными ногтями. – Ты долго здесь пробудешь? Когда у тебя кончается срок контракта?

– Все на свете временно, Люба. – Фрэнк подлил себе пива, оно запенилось, вылилось на стол, он смахнул его ладонью. – Все временно. И контракт закончится... но если мне понравится, я все продлю. Ты мне нравишься, Люба.

Он бухнул это недолго думая, еще не выпив третью бутылку пива. Я засмеялась от души. Он засмеялся тоже.

– Я польщена.

– Ты мне нравишься, но у меня есть девушка, вот в чем беда.

– Это не беда. Мужчина – полигамное животное.

– А женщина?

– А женщина – жрица.

– What is «жрица»?.. Та, которая много жрет?..

Мы смеялись так громко, что бармен за стойкой расхохотался тоже.

– Вроде того.

– Когда твой Беловолк начнет готовить «Любин Карнавал»?.. Время поджимает.

– Беловолк не мой, и времени еще навалом. Скоро начнет, наверное. Мне он пока ничего не говорил.

– Зато мне говорил. – Он забросил в рот еще одну креветку. – Он хочет привлечь к «Карнавалу» в этот раз рок и рэп.

– Рок и рэп?.. – Я зачерпнула маленькой ложкой осетровой икры из крошечного блюдечка. – Презабавно. Еще забавней то, что он тебе об этом говорил.

Фрэнк, поблескивая белками, осклабился еще шире. Его лицо наплыло на меня, как черная Луна.

– Ты считаешь меня мелкой... как это... вошкой?.. Я не мелкая вошка, Люба. Я знаком со Стиви Уандером. Я знаком с Эминемом.

– С этим голубым придурком?..

– Я-то не голубой, успокойся. – Я рассматривала крутые завитки его черных, чуть с сединой, похожих на баранье руно волос над ухом. – Я прекрасно разбираюсь в этом деле, я же музыкант. Я сам занимался долго и роком, и рэпом. И потом, я знаю в Москве места. Рок-тусовки. Тусовку Стадлера, тусовку Кувшина, тусовку Лехи Красного. Это самые гениальные ребята в вашей рок-музыке.

Я вздрогнула. Стадлер! Леха Красный! Да это же звезды! А ты, черный мальчик, оказывается, не лыком шит. Вот как дело повернулось. Глядишь, вы с Беловолком споетесь, задавите меня вашим роком, куда я вам сгожусь со своим эмигрантским джентльменским набором.

– Твоя девушка – рокерша?..

– Моя девушка в Америке. Она скоро приедет сюда. Я сделал ей в посольстве, через Кеннета Фэрфакса, визу на три года. Она еще маленькая. – Он помолчал. – Ей всего четырнадцать.

– Ты любитель нимфеток, Фрэнк?..

– Я любитель пива, Люба. И креветок. И твоих бесподобных песен.

Она позвонила сначала Игнату Лисовскому, потом Бахыту. В трубке, когда она набрала номер Игната, нежный мелодичный голосок промурлыкал: «Абонент не отвечает или временно недоступен, попробуйте позвонить позднее». Бахыт снял трубку сразу же. «Здравствуйте, Бахыт. Я надумала. Я хочу встретиться с Григорием Зубриком». Она, закрыв глаза, видела, как Бахыт, держа трубку, смеется, подрагивает тонкими усиками. «Ну вот, давно бы так, давно пора. Если вы согласитесь, вы примете разумное решение, Люба». Они договорились ехать к Зубрику завтра.

Перед тем, как ехать, она вытащила Тюльпан из сумки и, в который раз, стала его рассматривать. Она медленно поворачивала его в руках, как маленькую серебристую планету. Ей показалось, что один из металлических лепестков чуть сдвинулся с места, шевельнулся. Алла поколупала его ногтем, раз, другой. Нет, все на месте. Все вылито из цельного железа намертво. Все-таки старая это вещь или новая?.. Худайбердыев говорит – она стоит дорого. Вернее, это Зубрик хочет ее купить дорого. Значит, она очень нужна Зубрику. Значит... Ничто ничего не значит. Она еще ничего не знает.

Она покачала Тюльпан в ладонях, как котенка. Металл отблеснул, будто седина. Маленькая голова седого ребенка. Маленький железный кулак. Ты никогда не разожмешься, ибо внутри тебя тоже железо. Мертвый сплав. Загадка, найденная в постели, близ еще теплого трупа. Как же быть? Как разгадать тебя? Зачем ты появился на свет, Тюльпан? Зачем тебя сделал Эмигрант?

Как... тебя... сделали... тот монгол в Нью-Йорке... она забыла его имя, что-то вроде Цаган... Цырен... и как же ты убиваешь, ты, орудие убийства...

Она еще раз ковырнула железный лепесток ногтем. Чуть не содрала перламутровую раковинку ногтя. Застонала. Поглядела на часы. Надо было поторопиться.

Жилье Зубрика ее поразило. Она ожидала всего чего угодно, но не такого роскошества. Зубрик перещеголял, должно быть, всех российских олигархов. Возможно, у него была врожденная тяга к византийской роскоши, к царской обстановке. В его жилище, в элитном особняке во Вспольном переулке, все подавляло невиданным блеском, позолотой, драгоценностями, фарфором, старыми картинами в тяжелых золотых багетах, антикварными японскими вазами, громадными, как в Большом театре, люстрами, свешивавшимися с украшенного лепниной потолка и звеневшими на сквозняке всеми хрустальными подвесками. Царь Зубрик! Она закусила губу, чтобы не рассмеяться. Сразу видать, Бахыт немало помог хозяину, загрузил апартаменты музейными мебелями. Алла не сомневалась в том, что Зубрик и антиквар – друзья. На той, римской, фотографии все они сфотографировались вместе неслучайно. Башкирцева и ее приближенные... Башкирцева и ее вассалы... Алла, стоя перед старинной картиной – она не знала, чьей кисти, она не разбиралась в живописи, – преодолевая брезгливость, смотрела в оплывшее лицо банкира, стараясь не глядеть на его свисающий, как бараний курдюк, над ремнем брюк, огромный живот.

– Ну-те-с, любезная Любочка, здравия желаю вам, родная, радуйте и впредь нас своим несравненным искусством. Я, как любитель искусств... как большой меломан... выражаю вам... – Алла дернула губой. Зубрик понял: не надо затягивать, – щелкнул пальцами, в гостиную, семеня на каблучках, в накрахмаленном фартучке, вошла горничная, катя перед собой двухэтажный столик для ланча на колесах, уставленный яствами и выпивкой. – Поговорим о деле. Бахыт сказал мне, что вы согласны продать мне эту редкую, хм-м-м... антикварную вещицу. Он назвал вам мою цену, как я понимаю. Назвал, да, Бахыт?

– Назвал. И госпожа Башкирцева не была против.

«Еще бы, кто будет против миллиона. А как ловко Бахыт наврал мне, что это вещь редкая, старинная, антикварная, эпохи... кого?.. Чингисхана?.. Брехло. Он же не знает, что Эмигрант мне все рассказал. Что за бутылкой „Абсолюта“ он абсолютно все, все, все мне рассказал. Все, кроме одного. Я не знаю, как Тюльпан убивает. Что это за оружие».

– Я не против. Только...

При слове «только» они оба, Худайбердыев и Зубрик, напряглись и сделали стойку. Алла переводила взгляд то на одного, но на другого. Выждала паузу. Она ведь все-таки уже была актриса.

– Что – только? – подал голос Зубрик и колыхнул животом. Бахыт отвернулся, якобы равнодушно посмотрел в высокое ампирное окно, за которым валил мокрый, волглый мартовский снег.

Алла озорно вскинула голову и улыбнулась. Закрученные черные локоны на ее щеках отбрасывали тень на ее дрогнувшие в улыбке губы.

– Только у меня есть одна просьба. Я бы хотела, чтобы эту сумму перевели не только на мой счет.

– А на чей же еще?..

Брови Худайбердыева поползли вверх, лоб наморщился. Зубрик, вертя в руках золотой брелок от часов, свешивающийся с его необхватного живота, затянутого в белый пикейный жилет, терпеливо ждал, что Алла скажет.

– Половину – на мой, да. Но не на те счета, что я открыла еще при Беловолке. У него к ним доступ и моя доверенность. Я хочу открыть другой счет. А половину – на счет, который я открою сама для одного человека.

– Для одного человека?..

Алла наклонилась, взяла со столика для ланча плоский бокал с коньяком, медленно отпила. Очень медленно, тягомотно, так, чтобы помучить их обоих, ждавших ее слов, положила в рот фисташку, зажевала.

– Для Каната Ахметова. Он вернулся в Россию. Он обнищал до предела. Он нищий, бомж. Его надо вытащить из грязи, купить ему мастерскую, квартиру, накормить, напоить. Чтобы у него было всего вдоволь, так же, как у вас. – Она обвела рукой золоченую роскошь дворца Зубрика. – Чтобы он не думал о том, под каким мостом он завтра умрет. Он же гениальный художник. Вы слышите меня?.. Вы... слышите меня?!

Голос Аллы, поставленный, звонкий, эхом отдался под лепнинными сводами гостиной. Оба мужчины молчали. Бахыт обернулся к ней от окна. Зубрик теребил в толстых пальцах брелок. За лысеющим затылком Зубрика тускло, лаково мерцала старая картина – ночь, звездное небо, дверь таверны открыта, на крыльце целуются двое – девушка в белоснежном корсаже и морщинистый старик со шпагой на боку.

– Ахметов здесь?! Он в Москве?! Вы знаете его? Вы виделись с ним?!

«Так, прекрасно. Они оба вздрючились. Они оба сделали стойку. Ты посмотри только на лицо антиквара. Он же сам не свой. Он так бледен, как на том снимке, где он у фонтана Треви, как приговоренный, весь бледный как мел, жалобно и умоляюще глядит на Риту, на свою жену».

Алла прожевала орешек и проглотила. Оглянулась на картину за спиной.

– Какой багет массивный, весь в завитушках, я могу зацепить и порвать платье. Опасные у вас картины, Григорий. Вы-то сами не кусаетесь? – Она вдруг снова ощутила себя вокзальной девкой, хулиганкой, – могла и подножку дать парням, и в «наперсток» с выигрышем на грош сыграть, и в вагонке зимой переночевать, укутавшись в тулуп. – Да, Ахметов в Москве. Он бедствует. Он на дне жизни.

«Мы живем как богатые сволочи. Мы живем как сволочи! А все остальные...»

Ее вдруг пронзила ВСЯ ПРАВДА, происшедшая с ее страной.

– Вы знаете, Люба, где он живет? Вы скажете нам его адрес?

«Ого, „нам“. Они в паре. Так я и знала».

– Так прямо с ходу?

– Тюльпан у вас с собой?

«Так вам и растопырь гармонь пошире. Сейчас, разбежалась. Выложила на столик с поклоном».

– А деньги у Григория с собой?

Банкир покривился, покачнулся, студень его живота дрогнул, белый шелк блеснул в ослепительном свете хрустальной люстры.

– Такие суммы переводятся со счета на счет. Мы не держим дома денег. Так, мелочь на пиво, на ветчинку, на пустяки.

«На пустячки, на подарочки, на „мерсы“ вашим содержанкам ко дню рожденья».

Рискуй, Алла. Кто не рисует, тот не пьет шампанское. Ты уже все равно по ту сторону жизни и правды. Ты уже при жизни – в мире ином. Там, куда нет ходу всем остальным, потому что ты живешь не свою жизнь, Сычиха.

– Тюльпан у меня.

– Выньте, покажите. – Зубрик заметно взволновался. Брелок золотым червем свисал у него с выпяченного пуза. По складкам подбородка тек пот, свинячьи глазки мелко моргали. – Пройдемте... тут специальная комнатка у меня, для обозрения ценностей, что я покупаю... я, конечно, переведу деньги на какие угодно счета, как вы пожелаете... Тут темная комнатка, удобная, я там иногда с гостями пью кофе... там столик... лампа... я бы хотел рассмотреть... рассмотреть...

Она и опомниться не успела, как Бахыт подкрался к ней сзади, и ее запястья оказались словно в живых, жестко-цепких, холодных наручниках.

Все мелькало. Все неслось и катилось куда-то стремительно, странно и страшно.

Чернота. Темнота. Потом глаза привыкли. Глаза уже различают контуры предметов – вот стол, вот выгнутая спинка венского стула. Предметы. Они же тоже живые. Они молчат, но они говорят. У Эмигранта в логове предметы, преображенные им, говорили. Они говорили: тихо, склони свой слух, прищурь свой глаз, увидь, услышь, содрогнись, прослезись. Почувствуй, что ты, человек, нас, предметы, сам создал. Сотворил. А теперь мы, в полнейшей тишине, сотворяем тебя.

Стол. Стул. Жесткие, как железо, пальцы Бахыта на моих запястьях. Он силком усадил меня на стул, скрипнувший подо мной. Я подумала – ножка сломана, сейчас подкосится, и я упаду на пол, как тогда, в убежище Ахметова. Кто залез в мою сумку? Я сама. Нет, они. Нет, я. Рука протянулась; рука взяла. Зачем его хотят так дорого купить? Помни, это оружие. Оно может убить. Брось, Эмигрант бредил. Он спился совсем, он бредил, он сочинил красивую и страшную историю про Тюльпан, что сам нарисовал. Он сам все нарисовал. И я сама тоже все нарисую.

Глаза привыкли. Тусклый свет. В черной комнате – тусклый, красноватый, призрачный свет. Включите яркий свет! Рука протянулась. Зажмуриться! Нет, гляди. Если ты закроешь глаза – тебя убьют. Глупо! Эти люди осторожны. Они не так наивны, как ты думаешь. Ты – не Алла Сычева, Сычиха, рыжая Джой. Ты не подопечная Сим-Сима. Ты – Люба Башкирцева. Знаменитая певица. Если уж тебя воскресили однажды, им не с руки будет, если ты вдруг окончательно умрешь. Ты им нужна. Свет! Яркий свет. А сбоку – чернота.

Дернуться вбок. Холодный железный шар в руке. У тебя его вырвут! Тебе его вернут. Не бойся. Нет, тебе его не вернут. Его заберут и скажут: гуляй и забудь. Забудь все, что здесь было.

Протянуть руку. Меня ударили по руке, затянутой в черную ажурную перчатку. «Больно!» – чуть не крикнула я.

И вспышка. И мгновенное ослепление.

Что это?!

Кто?! Кто из нас троих сделал это?!

Длинной алмазной полосой, призраком, страшной звездной россыпью мигнули огни во тьме. Острые копья света взлетели и вонзились в глаза, под лоб. Я зажмурилась. Длинные, острые иглы, копья, длинные яркие шила. Морозные узоры, цветное ледяное сияние, пылающая соль, внезапно выступившая, как алмазный пот, из тьмы. Пот. Соль. Слезы. Смерть. И внезапно, ярко и страшно распустившийся цветок – над мраком и ужасом вечности, в которую канем мы все.

Я выбросила вперед руку, схватила, услышала странный металлический звук, будто что-то клацнуло, хрустнуло. Я увидела – на столе лежали лупы, бумаги, возвышались железные штативы, прямо перед столом отблескивала металлом дверца сейфа с торчащим ключом; и на краю стола валялся маленький, как свернувшийся клубком черный зверек, револьвер. Дураки! Кто же так разбрасывает пушки?! Я уже не думала. Руки делали все за меня. Я цапнула револьвер – о Боже, стрелять-то я, кляча, совсем не умела, не знала, куда целиться, на что нажимать, – наставила на мужчин, попятилась, выбила задом дверь темной комнаты, вывалилась в гостиную, побежала. Они рванулись за мной, я бежала, наставляя револьвер, бежала, бежала, моя шуба, она на вешалке, а, плевать, новую куплю. Как неудобно бежать задом, пятясь, как жутко, когда палец лежит на курке. Это оказалось гораздо страшнее, чем показывают в фильмах или когда ты читаешь про это дело в книжке. Курок холодный, скользкий, как улитка. И палец вот-вот сорвется. И ты нажмешь узкую плашку черного металла. Я бежала, револьвер трясся, как заячий хвост, в моей руке, и я понимала – Тюльпан со мной, в сумке, я стряхнула его со стола в сумку, я изловчилась, я ловкачка, черт побери, я просто циркачка. Цены мне нет. Зачем я им угрожаю?! У входа наверняка охранник, тупорылый бодигард. Он сцапает меня и придушит, как курицу. И ощиплет, если прикажет шеф.

Мраморная лестница. Парадная дверь. Ручка в виде башки медного льва. Улица. Это уже улица, Алка. Это уже ветер и снег. И холод. И рваные, бегущие по резкому ветру весенние облака над головой. Сумка у тебя с собой. Деньги с собой. Машина! Вот она. Ключ. Быстрее. Выстрелить могут каждое мгновенье.

Мгновенье. Еще мгновенье. Еще.

Я заводила машину с револьвером в руке, лежащей на руле. Я прокусила губу до крови. По подбородку моему текла кровь. Тюльпан лежал у меня в сумке. Мне повезло. Мне крупно повезло.

«Господи, Господи, Господи!

Что ж это, Господи, было...»

Она вела машину как вслепую, не глядя на дорогу, ее глаза заволакивало слезной пеленой, как жаль, что на мокрое лицо нельзя было включить «дворники», стереть испарину, соль, боль, ужас. Она впервые пережила настоящий ужас. На повороте ее тряхануло, она быстро вытерла тыльной стороной ладони струйку крови с подбородка. Она так и продолжала держать револьвер в руке, неловко вертя руль. Оглядывалась назад. Убедившись, что погони нет, она бросила револьвер на сиденье «вольво». «Господи, что ж это такое. Как же это все получилось. Ничего не понимаю. Ничего».

Свет, ослепление, высверк, резанувший ножом по зрачкам. Бред, ей все привиделось. Россыпи огней в кромешной тьме. Там, за гробом, будут такие же огни. Алка, какой гроб, что ты городишь?!

«Гроб, он рядом, ты чуть не сыграла в ящик, мать. Они оба просто не ожидали от меня такой прыти. Они думать не думали, что я окажусь такой бойкой девчонкой. Школа Беловолка. – Она усмехнулась. – Школа Сим-Сима. Школа... тех китайцев-челночников в Красноярске, тех наглых байкеров с Казанского. Тебе палец в рот не клади, акула».

Вспышка тысячи огней. Длинные синие, алые, золотые иглы. Они вошли в зрачки и вышли из затылка. Древняя пытка. Светящиеся призраки-кинжалы. Что это было?! Она, держа одну руку на руле, другую сунула в сумку. Тяжелый железный шар мирно лежал на дне сумки. Она прерывисто вздохнула. Сумасшествие. Они все сошли с ума. Это... Ее осенило. Это восточное колдовство. Тюльпан заколдован. Ну да, он заклят! И Канат прав, это оружие! Но не такое... оно не колет, не рубит, не режет... оно убивает – светом... тем светом, что – там, за пределом, по ту сторону жизни...

Мороз неиспытанной никогда дрожи провел наждаком у нее по спине, и все волосы у нее на теле встали дыбом. «Алла, Алла, Алла. Брось, Алла. Не бойся, Алла. Это всего лишь железная игрушка. Никакой мистики. Никакого колдовства. Все это сказки для тинейджеров. Для американских девочек таких вот синих Фрэнков. Зачем я еще Фрэнку такому черному нужна, с такими-то молоденькими курочками. У него этих девок по всему свету, как грязи. А вот надо же, саму Любку Башкирцеву пытается подцепить. Господи, милый Господи, скажи мне только одно, прошу Тебя – откуда ударил этот ослепительный свет?!»