Текст книги "Саламанка"

Автор книги: Елена Грицак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Билетеры, требуя плату у всех входящих, рисковали получить удар шпагой или кинжалом, и единственной защитой от этого служил камзол из толстой кожи буйвола – униформа, предписанная королевским указом. Возникавшая перед входом суматоха не стихала за дверями, ведь в старых испанских театрах не было нумерованных мест, отчего зрители часто ссорились из-за возможности смотреть спектакль сидя. В некоторых случаях такие перепалки заканчивались трагедией, но после выноса убитых и раненых представление все же начиналось. Отвоевав места, зрители ждали начала спектакля еще 2–3 часа, коротая время за разговорами, едой и вином, благо в зале бойко шла торговля вразнос. Кавалеры отпускали фривольные шутки в адрес женщин с галерки, а те отвечали громко, дерзко, для убедительности слов бросая в партер косточки или скорлупу от орехов.

Среди мужской части публики особую категорию составляли горожане из простонародья, считавшие себя истинными театралами. Их мнение, выражавшееся аплодисментами либо свистом, зачастую решало исход спектакля, отчего драматурги старались заручиться поддержкой торговцев, портных, сапожников, которые, по словам французского журналиста Берто, «бросив свои лавки, приходят сюда в плащах, при шпагах и, называясь кабальеро, решают, хороша пьеса или нет…». Одетая в полосатые плащи, широкие штаны, куртки из овечьей кожи, незнатная часть публики шумно рассаживалась вокруг столов, если таковые имелись в зале, и обычно заказывала стакан сахарной воды на десятерых. Некоторые не могли обуздать свою предприимчивость и начинали торговать здесь же. В испанских провинциальных театрах была отнюдь не редкостью сцена, когда крестьянин, встав перед дворянином, высокопарно произносил тираду, предлагая, например, купить кролика. Во время спектакля новички напрягали слух, прилагая усилия для того, чтобы понять, о чем говорят актеры. Некоторые, не стараясь понять суть происходящего на сцене, вели деловые переговоры по-испански громко, эмоционально, время от времени дополняя шум зала криком: «Усмирите же его!» – обращаясь и к артисту, и к партнеру.

В XVII веке театральный спектакль походил на драму с элементами трагедии и фарса, которую испанцы именовали «comedia», вкладывая в это слово смысл, далекий от современного понимания комедии. После музыкальной прелюдии на сцену выходил популярный актер или сам руководитель труппы. Его патетичное выступление имело целью представить произведение в общем, обеспечив благосклонность всей аудитории и, в частности, завоевать симпатии «сапожников».

Далее, невзирая на реакцию зала, следовала пьеса, состоявшая из трех актов с интермедиями. Бесхитростные сценки не связывались с основным произведением и часто контрастировали с ним по содержанию, однако во многих случаях именно по ним публика судила о таланте автора. Если героями спектакля являлись боги, короли, прекрасные принцессы, то в интермедиях зрители узнавали себя, причем негативные поступки нищих, солдат, высокомерных идальго всегда относились на счет соседа или приятеля, что было приятнее вдвойне. Подобные сценки оживлялись песнями, танцами, примитивными драками, например избиением особо вредного персонажа. Горячей публике такой финал нравился больше, чем притворный поцелуй в конце основной пьесы; не случайно в Испании до сих пор бытует поговорка «Дело закончилось палкой».

Такое изысканное явление, как театр требовало соответствующей атрибутики. Материальная часть спектакля должна была быть достойной содержания пьесы, поэтому антрепренеры старались одеть своих актеров в роскошные костюмы, заказывали декорации известным художникам, ремесленникам, инженерам. В редких случаях руководитель театра с разрешения городских властей объявлял конкурс на лучший проект зрелища, и мастерам приходилось бороться за право его реализации.

Средневековые труппы умещали небогатый скарб на одну телегу, а имущество театра золотого века перевозилось на 4–5 разукрашенных повозках. Еще больше места занимали декорации пьес знаменитых драматургов, подобных Кальдерону, при котором обычная сцена превращалась в огромную передвижную платформу, собиравшуюся на месте из громоздких частей. Часто декорации монтировались в несколько этажей, где последовательно изображались ад, земля и небо. Тогда в театрах уже использовались механизмы; несмотря на примитивность, они обеспечивали интересные эффекты: появление злых духов, адский огонь, ураган, шум цепей, грохот падающего дома, рокот барабанов, топот целого полка солдат.

Саламанкский театр «Лисео» (исп. Obra de Rehabilitacion del Teatro Liceo) находится на одноименной площади недалеко от Пласа Майор. Здание было построено больше столетия назад на месте разрушенного монастыря Сан-Антонио, располагавшегося здесь с XVIII века. Зрительный зал поместился на участке, где раньше находились крытая галерея и ризница. Создателям проекта пришлось учитывать и священный статус участка, и его небольшие размеры. В связи с этим новое сооружение приобрело криволинейные формы и довольно большую высоту, напомнив то, что русские обозначили бы словом «курятник».

Театр «Лисео» после реконструкции

После грандиозной реконструкции существенно увеличилась общая площадь театра, большую часть которой составляет зрительный зал на 732 кресла. Необычайно комфортный, он, по европейской традиции, разделяется на партер, два амфитеатра и многочисленные ложи. Остальную часть здания занимают уютные салоны, фойе, просторный вестибюль и служебные помещения. Использование разметки XIX века отнюдь не предполагало восстановления самого театра в прежнем виде. Бережно относясь к наследию прошлого, строители не отказались от технических новинок, поэтому в новом здании устроены современные системы освещения, звука, безопасности, а также установлено новейшее сценическое оборудование. Тем не менее части старых построек решено было сохранить, более того, предоставить зрителям возможность их осмотра: для остатков монастыря внутри театра приспособлены огороженные пространства, смежные с северной стеной. В той же стороне находятся бар и зимний сад. Отдавая дань прошлому, архитектор внес в план такие детали, как пилястры, капители, арки, архитектурные пояса со всевозможным декором. Новый театр располагается в историческом квартале, поэтому его декор во многом повторяет отделку старого здания. Скромный, но благородный с виду «Лисео» не контрастирует с окружающим пейзажем, так как архитекторы пользовались декоративными средствами с большой осторожностью и смогли сохранить привычную горожанам атмосферу.

В старину знатные сеньоры, сидевшие в ложах театра, с завистью смотрели на сцену, где актеры, изображая воинов, демонстрировали ловкость, мужество и доблесть. В определенные дни молодые аристократы сами становились артистами, пользуясь возможностью представить все эти качества публике, в первую очередь дамам, собравшимся на игры с дротиками (исп. juego de canas). Зрелища с таким названием к началу XVII века сменили столь популярные в Средневековье рыцарские поединки. В Саламанке они устраивались на месте, где позже расположилась Пласа Майор. Ристалище, на котором происходило сражение, напоминавшее о временах Реконкисты, представляло собой площадку, окруженную деревянными помостами. Перед приходом гостей своеобразные трибуны покрывали дорогими коврами.

Облаченные в доспехи воины вступали на поле боя верхом на парадных лошадях, делали круг под звуки труб и барабанов, после чего демонстрировали недолгий бой на шпагах. Во второй части представления все пересаживались на боевых коней, меняя современное оружие на древние копья. В сражении участвовали отряды по 4 человека: рыцари метали дротики в соперников, а те отражали удары щитами, стараясь избежать прямого попадания. Финалом турнира служил большой бой, в котором сражались все участники, с самого начала разделенные на испанцев и мавров.

Благодаря ловкости, одержимости победой и отменному мастерству кавалеров, одетых в живописные костюмы, игры с дротиками являлись прекрасным развлечением для публики, хотя на самом деле устраивались не только для этого. На ристалище молодые дворяне оттачивали мастерство, необходимое для победы на дуэлях и выживания на войне.

В середине XVI века испанский король впервые стал императором, и с тех пор, по замечанию известного английского историка, «гром победы и вопль поражений замирали у подножия Пиренеев». Испания того времени не воевала на своей территории, хотя и отправляла сыновей под знамена Карла V. Влившись в боевое братство, освоив дисциплину и особую тактику, в его полках юноши становились испанскими ветеранами. Только лишь упоминание этой фразы вызывало почтительный страх, ведь ни в одной европейской армии не было таких солдат – храбрых, умелых, выносливых, прекрасно экипированных, умевших побеждать и пользоваться славой.

Испанская армия золотого века считалась грозой Европы. Гвардия королевского войска состояла из опытных ветеранов, обучавшихся военному искусству под личным надзором отменного воина Карла V и его полководцев. Пройдя победным маршем через свой континент, испанцы успешно покоряли заморские страны, тем более что их превосходство на суше и море не вызывало сомнений. Столько судов одновременно не могла снарядить ни одна держава, включая Англию, которая напрасно оспаривала у Испании первенство в морском деле.

Следуя желанию и долгу, каждый испанский дворянин старался послужить королю. Некоторые аристократы поступали на службу простыми солдатами, но большинство предпочитало звание командира. Если исключить мобилизацию либо принудительную отправку на галеры в качестве наказания, то испанские войска состояли из наемников: местных, иностранцев и жителей итальянских королевств. Последние предоставили Испании множество замечательных полководцев, подобных Александру Фарнезе и Амбросио Спиноле. К ним же стоит отнести Фернандо Альвареса де Толедо, третьего герцога Альба, в свое время бывшего вице-королем Неаполя. Добровольный набор благоприятствовал созданию профессиональной армии, где проявились все испанские доблести и пороки.

Диего Веласкес. Сдача Бреды (Амбросио Спинола получает ключ от Нассау). 1635

В XVI веке офицер получал особое поручение от короля и давал слово выполнить его с помощью отряда. Небольшое частное войско формировалось силами командира и поначалу содержалось на его же средства. Для сбора отряда требовалось совсем не много: воткнув копье и водрузив флаг посреди поселка, собрать толпу боем барабанов и призывным кличем уговорить молодых крестьян переквалифицироваться в солдаты. Достаточное число рекрутов привлекалось с помощью невыполнимых обещаний, обмана, откровенных угроз. Случалось, что юноша, зная о методах вербовщиков, ставил подпись добровольно и дезертировал при первом удобном случае. Для командира главной задачей являлся сам набор и охрана войска по пути до порта, где солдаты, ступив на борт корабля, лишались возможности побега. По дороге они учились обращаться с копьем, аркебузой и мушкетом – самыми распространенными видами оружия испанской пехоты.

Испанские рапиры XVI века

Всадники в редких случаях вооружались длинными пиками. Кавалерия большей частью формировалась из иностранных наемников, а пехоту испанцы пополняли своими соотечественниками, которых по праву считали непревзойденными в ближнем бою. Все эти подразделения вместе составляли гвардию, и каждое из них включало в себя около 200 солдат, находившихся под командованием полевого командира. Несмотря на богатство страны в целом, испанские короли не могли содержать большую армию, поэтому часть войска распускалась тотчас после окончания похода, причем вместе с солдатами в запас уходили и офицеры.

Владения Католических королей с их колоссальными размерами и крайней протяженностью границ, безусловно, подвергались нападениям, поэтому стоит лишь удивляться, как могла держать оборону такая малочисленная армия, какой располагал, например, Филипп IV. В пору его царствования численность войска не превышала 100 тысяч человек, включая иностранных наемников и ветреных «солдат удачи», как именовались авантюристы, для которых война была одним долгим приключением.

Поэтическое обозначение себе подобных придумал легендарный Дукве де Эстрада, ответивший так на вопрос императора Фердинанда о цели военной карьеры. Ни одно выражение настолько точно не характеризует состояние духа и мораль испанских воинов. Они чувствовали себя хозяевами всюду, где бы ни находились, чему в большей степени способствовали не победы, а крайне обостренное чувство собственного достоинства.

Гордость королевских ветеранов действительно была чрезмерной, хотя основывалась на реальных качествах. Однако не меньшее значение имело сознание того, что их мастерство приносит пользу королю и, более того, Господу, по официальной идеологии Крестовых походов, нуждавшемуся в защите. Профессия военного придавала благородства тому, кто ранее жил в нищете и безвестности. В армии золотого века еще не было униформы, но солдаты и командиры старались выделиться из серой массы гражданских, например, шпагой или экстравагантным костюмом, благо что указы, ограничивавшие роскошь, не распространялись на армию. Странная для воина тяга к нарядам отличала испанцев так же, как и высокомерие. Внешнее достоинство бойца определяли длинные плащи, сверкающие золотым шитьем камзолы, цепи, броши, браслеты, яркие пояса, украшенные серебряной вышивкой, большие шляпы с разноцветными перьями.

Чрезмерно высокая самооценка изрядно мешала исполнению власти офицеров над солдатами, о чем недвусмысленно высказался Кальдерон в «Осаде Бреды»: «Они выдерживают все во время боя, но не выносят, когда на них повышают голос». Высокие требования к боевым качествам, наказание за лень, трусость, малейшее нарушение дисциплины во время боя компенсировались добротой, которую испанские офицеры неизменно проявляли вне службы.

Непобедимые ветераны большей частью происходили из народа, поэтому в мирное время вели себя соответственно. Характер военной жизни той эпохи отнюдь не способствовал нравственности. Строгая во время сражений, армейская дисциплина резко снижалась в пору затишья, и чем длиннее были перерывы между битвами, тем разнузданнее становились солдаты. Большой проблемой в испанской армии издавна являлись азартные игры. Если командиры реквизировали карты и кости, солдаты устраивали скачки вшей, которых у каждого было более, чем достаточно. Причиной раздоров с кровавой развязкой нередко становились маркитантки и дамы легкого поведения. На досуге солдаты изыскивали средства удовлетворять свои низменные потребности, чем немало докучали жителям, особенно жительницам городов, где квартировали.

Привилегии военнослужащих позволяли безнаказанно совершать «подвиги», подобные тем, что известны из столичной прессы: «Город заполонили военные и не было дня, чтобы утром не находили убитых и раненых ими горожан, взломанные дома, девушек и вдов, рыдающих от насилия…».

В середине XVII века королевская армия подверглась более серьезной опасности. Упадок воинского духа повлек за собой снижение престижа испанского оружия. Дворяне все чаще игнорировали призыв монарха или самовольно покидали полки, заставляя командиров бесконечно заниматься вербовкой. За малочисленностью добровольцев в солдаты брали всех подряд: отчаявшихся бедняков, нищих, аферистов, мелких воришек, от которых старались избавиться городские власти. По меткому замечанию Эстебанильо Гонсалеса, «голод подчас заменял сержанта по вербовке и многие присягали королю лишь для того, чтобы обеспечить себе пропитание».Забвение военной доблести вкупе с неуклонно возраставшей наглостью солдат в некоторой степени объясняли, почему военные утратили любовь сограждан. Как ни странно, чем сильнее выявлялся упадок в армии, тем выше поднимался уровень испанского искусства, в частности литературы, находившей в беспорядках общества бесконечное число сюжетов. Не слишком обаятельный, зато невероятно привлекательный для читателя фанфарон, трус, хвастун, опасный не столько для врага, сколько для чужих вещей и девичьей чести – именно таким видел своего героя великий драматург Тирсо де Молина:

Я умею красть кур и цыплят,

Шлюхам оказывать теплый прием,

Ловко сдать карты в игре,

А в битвах и сражениях

Показать врагу подошвы ботинок.

Еще более безрадостную картину представляли в дневниках сами военные, например вышеупомянутый Эстебанильо Гонсалес, описавший свои приключения с цинизмом воина-неудачника. Выставив напоказ собственную трусость и безразличие к военному делу, он окончательно развеял миф о непобедимости испанской армии. В то же время блестящее повествование, красивый слог и оригинальный стиль предопределили автору славу, которой он не обладал, будучи военным.

Городской университет

Педантичная святыня,

Манускрипты при свечах…

Дух живительной латыни

В грамматических корнях!

Мигель де Унамуно

В рассуждениях о споре оружия и наук обычно сравнивались лишения, выпадавшие на долю солдат и студентов, причем все, кто вступал в подобные дебаты, соглашались, что последним приходилось труднее. Заслуги тех и других перед испанским обществом действительно были высоки. Однако через столетие победного шествия по миру слава пехотинцев начала меркнуть, зато в области культуры Испания еще долго удерживала пальму первенства. Сражаясь на культурных полях, выпускники университета Саламанки отстаивали честь страны не менее успешно, чем воины короля. Именно им, а не доблестным ветеранам, страна обязана расцветом, который принято обозначать выражением «золотой век».

Первый в преподавании наук

Если верить девизу, то в преподавании всех наук Саламанка – первая (лат. Omnium scientiarum princeps Salmantica docet). Однако, не покушаясь на репутацию тех, кто 500 лет назад произносил эти слова, стоит заметить, что патетичное высказывание не совсем точно выражало реальность, ведь упомянутое заведение было лишь одним из первых и по качеству обучения, и по отношению к истории.

Появление университетов на территории Европы косвенно связано с Крестовыми походами. На рубеже тысячелетий стремительный рост городов повлек за собой необходимость в грамотных специалистах. Коммерсанты нуждались в помощниках, знакомых с математикой, правителям требовались писцы, городским властям – судьи, адвокаты, нотариусы. Обретя власть, католическая церковь с удивлением обнаружила, что еретики, коих в Средние века развелось великое множество, не боятся анафемы и побеждать их следует в спорах. Городские муниципалитеты поощряли создание школ и колледжей, где, помимо других полезных дисциплин, изучалось право. Начальные школы уже давно существовали при монастырях и соборах, однако юных послушников учили только чтению и письму. Хорошие преподаватели среди монахов встречались редко, сам процесс обучения длился слишком долго, занимая в лучшем случае около 3 лет. Гораздо лучше дело образования было поставлено в миру, но большинство светских ученых проживало в Италии, где и началась история высшей европейской школы.

Саламанкский университет

Университеты раннего Средневековья управлялись самими студентами, которых тогда именовали школярами. Вначале разделение учеников определялось происхождением. Студенческая нация своими силами и средствами нанимала преподавателей, заботилась о помещении, составляла правила, избирала ректора, обязательно студента, непременно богатого и холостого, чтобы семья не мешала многочисленным и весьма серьезным делам. Первое учреждение подобного рода появилось в 1080 году в Болонье, определив южный тип высших учебных заведений, отличавшихся демократизмом как в организации, так и в преподавании.

Когда национальное деление сменилось профессиональным, ученическое сообщество стало именоваться университетом (от лат. universitas – «общность»). В 1158 году этот статус получила юридическая школа в Болонье, университет в Саламанке был пятым после Оксфорда (1209), Кембриджа (1209) и Парижа (1215). К началу XVI века все они относились к патриархам, поскольку на территории Европы действовали 76 высших учебных заведений. Ученые французской столицы сформировали свой университет самостоятельно, не ожидая инициативы местных школяров и во многом ограничив студенческую вольницу.

В странах средневековой Европы идея создания университета принадлежала городу, но в Испании, где все стороны жизни определяла королевская власть, основателем учебных заведений являлся правитель государства. В 1218 году волей короля Леона Альфонса IX в единую систему объединились все школы Саламанки, занимавшиеся изучением Библии, канонического права и медицины.

В 1243 году Фердинанд III Святой, правитель Леона и Кастилии, подтвердил свершенное указом, а его преемник Альфонс Х Мудрый этот документ упорядочил и расширил. Полученная в 1255 году папская булла свидетельствовала об официальном благословении папы римского Александра IV.

Основатель университета в Саламанке король Алaьфонс IX

Глава католической церкви объявил вновь созданное заведение университетом, заверив равенство Саламанки с Болоньей, Кембриджем, Оксфордом и Парижем. Благодаря покровительству понтифика студенты и преподаватели первой высшей школы Испании начали пользоваться привилегиями, например не подчинялись городским властям, но в случае серьезных проступков представали перед собственными судьями.

Термин факультет (от лат. facultas – «способность») предложил применить к отделениям папа римский Григорий IX. По решению понтифика, таким образом специальности различались сначала в Парижском, а затем и во всех средневековых университетах. Все они первоначально делились на артистический, богословский, юридический и медицинский факультеты. Первый считался подготовительным, слушатели посещали его по желанию, согласно античной традиции постигая свободные искусства, к которым, помимо музыки, относились риторика, логика, грамматика, арифметика, геометрия и тайны звездного неба, тогда еще слишком далекие от современной астрономии. Дисциплины остальных факультетов считались обязательными. Молодые люди, остановившие выбор, например, на богословии, задерживались в стенах alma mater на полтора десятилетия. Остальные учились по 5–8 лет, чаще поступая на юридическое отделение, где и в настоящее время занимается около половины саламанкских студентов.

Университетские правила требовали от учащихся ношения формы: короткой сутаны (исп. loba) и квадратной шапочки черного цвета. Помещение для лекций, дебатов и практических занятий вначале именовалось школой. По внешнему виду оно меньше всего походило на современную аудиторию, скорее напоминая обычную комнату со скромной обстановкой и полами, засыпанными соломой. Кресло лектора или высокий стол – некое подобие кафедры – возвышался над скамьями учащихся. В редких случаях мебель дополняли столы для книг и большие шкафы. Руководители некоторых учебных заведений пытались предложить студентам сидеть на полу, объясняя это тем, что ученому следует возвышаться над остальными людьми, особенно во время передачи знаний. «Студенты во время занятий, – гласил в 1366 году статут Парижского университета, – должны сидеть на полу перед своими учителями, а не на стульях или скамьях, ибо таким образом смиряется гордыня юных…». Именно отсюда распространилась практика читать лекции в быстром темпе за тем, чтобы школяры не успевали записывать, развивая таким образом память и обдумывая сказанное.

Правилами оговаривались карательные меры, чаще отстранение от занятий для тех, кто «вмешивался в исполнение данного постановления и выражал недовольство криком, свистом, шумом или бросанием камней». В Саламанке правила, касавшиеся сидения на полу, не прижились, как не подействовал запрет на запись лекций. Сегодня в аудиториях нет соломы, но сохранились древние стены и многие средневековые атрибуты, мирно соседствующие с удобной офисной мебелью и компьютерами.

На занятии в средневековом университете

Высшие школы Европы отличались друг от друга специализацией и размерами. Если в деревенских университетах обучалось несколько сотен юношей, то в столичных число слушателей доходило до нескольких тысяч. Подобные заведения в Париже и Саламанке могли принять не более 7 тысяч студентов, а в Болонье их число доходило до 10 тысяч. Утвержденная папой система всеобщего обучения (лат. Estudios generales) предусматривала поэтапное получение знаний. Первая стадия посвящалась искусствам и основам наук. Затем студентов распределяли по факультетам, после чего учение продолжалось в целях повышения квалификации. Не имея возможности учредить новые факультеты, ректоры старались выделить свой университет преобладанием определенной науки.

Университет в Саламанке имел равное значение для короны и церкви, поэтому его интеллектуальной основой стали факультеты права и теологии. Несмотря на сильную связь с властями, он являлся истинным детищем Ренессанса: в отсутствие централизованной структуры и авторитарности, здесь царила демократия, высказывались дерзкие мысли, велись ожесточенные споры на фривольные для тогдашнего общества темы. В период господства инквизиции Саламанкский университет стал единственным, где открыто рассматривалась теория Коперника и никто, во всяком случае за это, не отправился на костер.

Учебный год начинался 1 октября и продолжался до июня, прерываясь многочисленными праздниками. Занятия в средневековой школе проводились обычно в утренние и послеобеденные часы. До 9 часов утра читались обязательные лекции (лат. antilucanae), начинавшиеся очень рано, по звону колокола, призывавшего к предрассветной молитве. После обеда студентам, желающим повысить интеллект, предлагались дополнительные лекции. Каждое занятие продолжалось 1,5–2 часа, причем для лектора считалось дурным тоном не только читать лекцию по конспекту, но и повторять один и тот же материал из года в год.

К началу XIII века, когда европейские страны уже испытали культурный расцвет, но были далеки от Ренессанса, в Саламанке развивались традиции арабской культуры, возрождалось наследие Аристотеля, медицина Галена и Гиппократа, восхвалялись труды Авиценны. Будучи одним из центров культурного подъема страны, университет в Саламанке собирал в своих стенах лучших представителей эпохи. Ученые из самой Испании и соседних государств приезжали сюда изучать естественные науки. Наряду с переводами произведений Авиценны и его испанского коллеги Ибн Рушда (Аверроэса), профессора готовили к выпуску редкие тогда энциклопедические издания. Благодаря саламанкским опытам средневековая наука пополнилась переведенными с арабского трудами по геометрии, географии, астрономии.

Дворец Аная

Работы местных профессоров переводились на многие европейские языки, а сами авторы охотно принимали приглашения коллег из других стран. В свое время в университете учились и работали такие известные личности, как математик Педро Мачадо, медик Закуто, отец международного права Франсиско де Виттория, основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола, епископ Саламанки Диего де Аная Малдонадо, министр Гаспар Гусман де Оливарес, поэт-богослов Луис де Леон, знаменитый филолог Элио Антонио де Небриха, автор всемирно известного плутовского романа Матео Алеман-и-де-Энеро, драматург Руис де Аларкон. Неоспоримый авторитет, каким обладал во времена Средневековья университет в Саламанке, едва не поколебал внезапный порыв энтузиазма в эпоху Католических королей, когда менее чем за столетие в стране было учреждено 20 подобных заведений.

Парадный вход в университет Саламанки. Гравюра, XIX век

По примеру старинных культурных центров Толедо, Сарагосы, Валенсии, Севильи, Вальядолида высшие школы появлялись и в захолустных городках. Отличие в происхождении – создание по инициативе короля, епископа, муниципалитета или частного лица – немедленно сказалось в отсутствии единообразия их внешнего вида и организации. Правда, во всем, что касалось преподавания, все они походили друг на друга, как равны были по иерархии ученых степеней. Алькальды маленьких городков Сигуэнса, Оньяты, Оропеса, Баеса, Осуны явно поторопились объявить свои создания университетами, ведь на самом деле они таковыми не являлись. Ученые степени в таких учреждениях присваивались за низкую плату и ценились столь же невысоко. Для того чтобы привлечь воспитанников, хозяева прибегали к откровенному обману, обещая «прекрасные условия проживания, знаменитых педагогов, обилие книг». На самом деле ничего из этого они предоставить не могли, а сам учебный процесс, который лишь отчасти соответствовал общим правилам, завершался вручением сомнительной бумаги.

Влача жалкое существование, деревенские университеты (исп. silvestres) сразу превратились в объект насмешек: заподозрив в собеседнике невежду, ученый осведомлялся, не учился ли тот в Осуне… Тем не менее один из них стал серьезным соперником Саламанки. В начале XVI века архиепископ Толедский кардинал Хименес де Сиснерос, одно время занимавший должность канцлера Кастилии, основал университет в поселке Алькала де Энарес, вначале известном лишь близостью к столице. Являясь детищем религиозного фанатика, это заведение отражало авторитарный дух, царивший в испанском обществе того времени. В отличие от Саламанки здесь исключалось гражданское право, зато превозносилась теология. Усилия профессорского состава направлялись на изучение классических языков, необходимых не столько для чтения, сколько для критики античной литературы.

Когда Мадрид стал столицей, захудалая Алькала превратилась из деревни в город, часто посещаемый монархами и потому наделенный привилегиями. В середине столетия создание Хименеса уже не справлялось с потоком желающих обучаться в его стенах. Во избежание тесноты ректорат позволил орденам строить учебные корпуса вокруг колледжа Святого Ильдефонса, который как был, так и остался центром университета. Через полвека после основания уже Алькалу, а не Саламанку называли сокровищницей наук, хотя говорили так в основном священники и, возможно, для того, чтобы принизить соперников.

Другие университеты Испании не сумели достичь похожей славы, но работали успешно, находя собственное место на рынке образования. Профессора Сарагосы ориентировались на слушателей из Арагона, в Валенсию приезжали те, кто видел призвание в медицине, самые глубокие знания в сфере национального и римского права можно было получить в университете Вальядолида.Несмотря на соперничество, первый испанский университет сохранял репутацию лучшего в стране учебного заведения. Непоколебимый авторитет Саламанки признавали все; ее демократичный дух удивлял, хотя и не вызывал желания подражать, зато организационные принципы, спонтанно или по указу королей, распространялись на другие научные центры. Во все времена древняя Саламанка оставалась самой многолюдной, поскольку сюда приезжали юноши из всех провинций Испании. Задолго до Ренессанса город стал одним из мировых центров книгопечатания. Численность здешних студентов всегда превышала количество учащихся других учебных заведений примерно в три раза. Известно, что в 1584 году, когда в аристократической Алькале насчитывалось не более 2 тысяч слушателей, в аудиториях Саламанки их одновременно собиралось около 7 тысяч. Именно этот университет определял стиль научной жизни в стране, а его среднестатистический слушатель, излюбленный персонаж испанской литературы, стал воплощением испанского студента.

Назад к карточке книги "Саламанка"