Текст книги "Страсть Северной Мессалины"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Сейчас кровать за зеркалом пуста.
Приподняв свечу, императрица всмотрелась в небрежно брошенные простыни так пристально, словно хотела увидеть спрятавшегося в этих складках «свинопаса».
Но нет, она и так знает, что его здесь нет. Отсиживается в своих покоях. Якобы стеснение в груди. Якобы дышать ему невмочь… а доктора прогнал. Да и нужен ли доктор с его «окулярами» и клистирной трубкой? Простым глазом, без всяких очков, видно, что совершенно здоров паренек, только притворяется.
Это его Захар Константинович Зотов так прозвал – паренек. Императрица сначала хохотала – ей показалось это весьма трогательным, – и только потом уловила она в этом слове фальшь.
Паренек… паренек… лживое словечко. Такое же лживое, как он сам.
Захар Константинович недавно обмолвился, мол, паренекжалуется, что при дворе жить очень скучно и что между придворными людьми почитает он себя так, как между волками в лесу. А само житье свое называет тюрьмою.
Императрица при этих словах обмерла. Однако она хорошо умела притворяться. Конечно, Зотов видел ее всякой, но не настало еще время даже ему показать, как ее ранило услышанное.
– А чего же это он скучает? – спросила легко. – Что хочет, то и делает. Ни в веселье, ни в работе я его не стесняю. Другое дело, что работать ему не слишком-то охота. Лень. Неужто и веселиться тоже лень? У нас то бал, то театры, то иные развлечения.
– Говорит, будто после всякого публичного собрания, где есть дамы, к нему привязываются и ревнуют, – пробормотал Захар Константинович, делая вид, что сметает с кофейного столика несуществующие крошки.
– Да? – вскинула брови императрица, а больше ни слова не сказала.
Ч-черт… она и в самом деле была ревнива. Ну не смешно ли? Она, властительница судеб человеческих, с ума сходила, если замечала его неравнодушный взгляд, направленный в сторону. Иной раз она ощущала такую неуверенность в себе, что хотелось отбежать куда-нибудь в сторону и заплакать. Только чтобы никто не видел, чтобы никто и догадаться не мог…
Так было всегда. Она всегда помнила, каким образом достался ей престол, помнила, что не по праву занимает свое место. У нее не было другого выхода, и все же… И все же ей казалось, что каждый имеет право быть с ней непочтительным. А она со всеми была любезна, избыточно, пожалуй. «Не по-царски», – как ворчит иногда Захар.
И ей слишком часто приходится напоминать себе, что она была вынуждена поступить так, как поступила. Ее вынудили спасаться любыми средствами. И она спаслась.
Но до сих пор ей приходилось напоминать себе о том, через что она прошла, прежде чем решилась на то, на что решилась.
– …Ваше императорское величество, молю вас успокоиться и поразмыслить!
Принц Георг Голштинский, дядя императора Петра III, в отчаянии глядел на сутулую спину племянника, который стоял, глядя в окно, и резко водил смычком по струнам скрипки. Извлекаемые им звуки больше напоминали взвизгивания заживо обдираемой кошки.
Император был очень не в духе.
– Ваше величество! – вновь принялся взывать принц Георг. – От сего распоряжения может сделаться немалый скандал! Оно губительно для спокойствия нации!
– Нет, этак больше продолжаться не может! – послышался женский вскрик, столь пронзительный, что принцу Георгу, пребывавшему в состоянии немалого потрясения, с перепугу почудилось, будто человеческим голосом закричала истязаемая скрипка.
Конечно, скрипка была тут ни при чем – визжала женщина, которая раньше сидела на канапе, а теперь вскочила и нервно заходила по комнате, заметно припадая на правую ногу и топая, словно была обута не в шелковые туфельки, подобающие придворной даме, а в солдатские сапоги. Принцу Георгу даже послышался звон кавалерийских шпор.
Согласно моде, на даме были пышные юбки с широкими фижмами. Она с досадою отшвыривала тяжелые складки шелка коленом, а с фижмами управлялась неловко, словно корабль – с неверно поставленными парусами.
Востроносое лицо дамы было набелено и нарумянено, однако даже притирания не могли скрыть, что кожа нездорового оливкового цвета и преизрядно побита оспинами. Глаза же были слишком велики.
– Не может больше продолжаться, слышите ли?! – вновь выкрикнула она, вперив в Георга столь лютый взор, что принц Голштинский сразу понял, откуда на самом деле подул ветер, опасный не только для императрицы Екатерины, но и для всего государства.
Вот она, всему причина!
Получалось, князь Барятинский не солгал.
Несколько минут назад, когда принц Георг в прихожей императорских покоев столкнулся с Иваном Барятинским, адъютантом императора Петра, и обратил внимание на его ошарашенный вид, а потом выслушал, какое тот получил приказание от своего господина, принцу почудилось, что кто-то сошел с ума. Либо он, либо адъютант, либо сам император. Потому что приказ гласил: немедля взять под стражу государыню Екатерину Алексеевну в ее покоях.
Несколько минут принц Георг тупо смотрел на Барятинского, потом выдавил:
– А после что с нею будет?
Князь только плечами пожал: как это что будет? Неужто неизвестно, какая участь испокон веков назначена царицам, прогневавшим своих венценосных супругов? Всяк слышал про Евдокию Лопухину, первую супругу Петра Алексеевича, деда нынешнего императора! Она жизнь провела в монастырском заточении. Похоже, внук, который прежде шел по стопам великого дедушки только в неумеренном курении трубки да винопитии, решил последовать его примеру и в отношении строптивой жены.
Барятинский беспомощно уставился на принца Голштинского и прислонился к стене, словно ноги отказывались его нести дальше. Конечно, он – адъютант его величества и по долгу службы должен не токмо голову за него в случае чего сложить, но и повиноваться беспрекословно всякому приказанию, однако же… Голову сложить – это сколько угодно, всегда пожалуйста, а исполнять безумные государевы распоряжения – увольте! Особливо те, которые отданы не им самим.
Он, князь Барятинский, да и принц Георг тоже были свидетелями свары, вспыхнувшей нынче, 24 мая 1762 года, за обедом. Обед был не простой, а парадный, на четыреста персон, и давался он высшим придворным чинам, а также иностранным послам по случаю ратификации мирного договора с Пруссией. Договор вызвал общее недовольство, и многие за обедом силились делать хорошую мину при плохой игре, однако император Петр Федорович, помешанный на всем прусском, пребывал в превосходнейшем настроении. Особенно оттого, что безвозмездно вернул императору Фридриху Восточную Пруссию, отвоеванную у него русскими войсками. Ну да, для друга ведь ничего не жаль!
Прежде чем пить за здоровье Фридриха Великого, Петр вдруг опомнился и предложил тост за императорскую фамилию. Все поднялись – кроме государыни Екатерины Алексеевны – и выпили стоя. Тут же Петр, заметивший непорядок и нахмурившийся, послал своего флигель-адъютанта Гудовича спросить, почему она не вставала в знак уважения к его тосту. Екатерина ответила, что коли императорская фамилия состоит только из ее мужа, сына и ее самой, она сочла церемонии излишними.
Выслушав сие, император побагровел и вторично отправил Гудовича к Екатерине Алексеевне, наказав передать, что она дура, ибо два его дяди, принцы Голштинские, здесь присутствующие, тоже относятся к императорской фамилии. И тотчас, боясь, что Гудович постыдится исполнять возложенное на него мерзкое поручение, Петр привстал и, глядя на жену, во весь стол закричал:
– Дура!
Все пирующие так и замерли. Екатерина продолжала сидеть с приклеенной улыбкой, однако на глазах у нее блеснули слезы. Наконец она нашла силы заговорить и обратилась к сидевшему рядом камергеру Александру Сергеевичу Строганову с просьбой развлечь ее каким-нибудь разговором. Строганов начал, запинаясь и чувствуя на себе недовольный взгляд императора, однако жалость к Екатерине Алексеевне взяла верх. Он был человек остроумный, краснослов, оттого оскорбленная государыня вскоре справилась со слезами и даже смогла улыбаться, пусть и с усилием.
Впрочем, никто более не чувствовал себя на пиру непринужденно, даже те, кто откровенно приходил в восторг от всякого императорского плевка или чиха. Все ощущали, что этой вспышкой дело не кончится, ибо очень уж злорадная, многообещающая ухмылка плясала на тонких губах Петра Федоровича.
И опытные царедворцы оказались правы в своих предчувствиях. В конце пира император объявил, что намерен удостоить высокой награды и чести некую даму. А впрочем, она этой чести вполне достойна, ибо и сама является особой достойнейшей и обладает массой непререкаемых достоинств. Петр уже путался в словах, и у собравшихся началась сущая путаница в мыслях. Наконец императору подали орден Святой Екатерины, и он возложил его на некую неказистую, кривобокую и слегка прихрамывавшую даму с недобрым, некрасивым лицом. В ней не было ровно ничего, на чем мог бы отдохнуть взор, кроме, само собой, высочайшей награды Российской империи, учрежденной для женщин. Сама нынешняя императрица Екатерина Алексеевна была удостоена этого ордена, лишь когда официально обручилась с Петром Федоровичем. А тут вдруг какая-то уродина!..
Уродина-то она, может, была и уродина, но это кому как, на вкус и цвет товарища нет. Для императора Петра, похоже, никого на свете не было краше, коли он не пожалел для нее наивысшего ордена. А потом, в своих покоях, когда скандализованные гости уже разошлись и остались только ближайшие приближенные императора, он пошептался с орденоносной страшилой – и поверг собравшихся в ошеломление, заявив, что это только первый шаг. Нынче же Барятинский императрицу Екатерину арестует и поставит стражу в ее покоях. Потому что Петр намерен развестись с опостылевшей распутной женой! А женится он вот на этом воплощении достоинств… Тут император ткнул пальцем в кривобокую даму.
– Готовьтесь присягать новой императрице, господа, а ты, Барятинский, шагом марш исполнять приказание!
Барятинский вышел, не вполне отдавая себе отчета в том, куда и зачем идет, мечтая по пути свалиться с лестницы и сломать ногу, проглотить нечаянно язык или сделаться жертвой еще какого-нибудь несчастья, только бы не исполнять безумного поручения. Тут-то и попался ему принц Георг Голштинский, которому Барятинский и поведал свою беду.
Выслушав собеседника с пятого на десятое, дядя ринулся сломя голову к племяннику и принялся взывать к его рассудку. Однако, судя по всему, ни рассудок, ни сам государь принца Георга не слышали. Мешали нестройные звуки скрипки и сварливый женский голос.
Кривобокая особа, кривя маленький рот (наверное, чтобы ни одной линии в ее теле не осталось гармоничной), принялась браниться, как солдат, так что через минуту общения с ней принц Голштинский горько пожалел, что ввязался в это дело. Однако именно солдатские манеры дамы и навели его на некую мысль – и побудили прибегнуть к доводу самому решительному.
– Арест государыни необходимо отменить, ваше величество, – выпалил он. – Осмелюсь предположить, это может вызвать недовольство в войсках!
Принц Георг знал, что говорил. Григорий Орлов, любовник императрицы, его братья, прочие измайловцы… Екатерину любила гвардия, как некогда любила императрицу Елизавету Петровну. Красивая женщина, сияющие глаза, стройный стан, снисходительные манеры, да еще и романтические отношения с одним из них – конечно, они готовы реветь от восторга: «Матушка! Государыня!» А император в войсках непопулярен. Замена лейб-гвардии голштинскими полками, смещение старых, любимых и назначение новых, непопулярных командиров, введение прусской формы, да и вообще поворот от войны с Пруссией к миру с ней, подготовка войны против Дании – много чего он успел напортачить! Ну а с тех пор, как пошли разговоры о том, что в церквах-де надобно все иконы пожечь, оставить только Спасителя и Богородицу, попам брады сбрить и надеть люторское [10]10
То есть лютеранское.
[Закрыть]короткополое платье, русские солдаты и вовсе насторожились против государя. Опасно сейчас подносить спичку к этому вороху просмоленной соломы…
Да, принц Георг знал, что говорил!
Скрипка наконец-то перестала пиликать. Император оглянулся через плечо на свою даму, на минуту сделавшись столь же кривобоким, как она. Надувшись, дама передернула костлявыми плечами и поджала губы.
Император с тяжким, обреченным вздохом повернулся и угрюмо взглянул на дядю.
– Ладно, ваша взяла, – сердито сказал он и тут же заорал во все горло, словно фельдфебель на просторном плацу: – Барятинский! Отставить!
Барятинский, который все еще топтался в прихожей, надеясь на чудо, ворвался с радостным, оживленным лицом.
– Отбой тревоги, – недовольно сказал император. – К жене моей не ходи. Так и быть! – И вдруг снова заорал: – А поди ты к камергеру Строганову да посади его под домашний арест! За что, спросит, так ты скажи: сам знаешь, за что! Ну, чего стоишь? Кру-гом! Ша-гом а-арш!
Барятинского словно ветром вынесло из комнаты. Итак, несчастному Строганову предстояло поплатиться за сочувствие к императрице. Хоть кто-то, по мысли Петра, должен быть сегодня наказан!
«Ладно хоть не Екатерина», – подумал принц Голштинский и счел за благо больше не вмешиваться.
Император снова принялся терзать скрипочку. Дама, сохраняя недовольное выражение лица (арест Строганова, судя по всему, был слишком малой жертвой ее тщеславию!), плюхнулась на канапе и резко задрала ноги на крохотный позолоченный столик. Юбки сбились, и принц Георг мысленно ахнул: ее ноги и впрямь были обуты в высокие гвардейские сапоги!
Правда, без шпор.
* * *
– Вы любите собак, миледи?
Даша обернулась.
Голос незнакомый, выговор чужой, а это лицо – длинное, с длинным носом (немножко лошадиное, вот смешно!), бледное и голубоглазое – она уже где-то видела. Но не вспомнить. Ну, немудрено, сейчас столько лиц вокруг мелькает, не то что в былые времена, когда она сиднем сидела в дедовском доме – годами, почти не видя чужих людей. Еще не отучилась дичиться, хотя при дворе ее знай осмеивают все кому не лень, кроме Шкуриной, задушевной подруги. Ну и еще один человек не насмехается. А впрочем, он вообще на Дашу не глядит, он ее не замечает…
А этот, голубоглазый с длинным носом, и замечает, и глядит, и даже улыбается. Снял треуголку с соломенных, чуть тронутых не то сединой, не то пудрою волос, поклонился.
И тут Даша его вспомнила! В тот памятный день, когда они с теткой явились ко двору просить протекции для Даши, эти глаза были чуть ли не единственными, смотревшими на Дашу сочувственно. Она-то думала, весь тот день, все лица слились в ее памяти в единое, неразличимое пятно, – ан нет!
И сейчас – то же дружеское выражение, которое она запомнила. Боже мой, как давно никто не смотрел на Дашу так приветливо, так располагающе к откровенности и к доверию! Даша так обрадовалась, что ляпнула не подумав:
– Люблю ли я собак? Терпеть не могу!
Голубые глаза омрачились:
– О, сколь прискорбно мне это слышать! Собаки – наши самые верные друзья, гораздо вернее людей.
– Эти-то? – пренебрежительно потянула Даша за сворку. – Да какие ж они друзья? Это игрушки.
– В самом деле? – улыбнулся незнакомец. – Для чего же вы в них играете, коли они вам никакого удовольствия не доставляют?
– Да ведь игрушки это не мои, – усмехнулась Даша. – Что мне приказали, то я и делаю. Я вас видела прежде, вы, наверное, при дворе завсегдатай и не можете не знать, что это собаки государыни.
– Сказать правду, я бываю лишь на светских раутах да на балах, а в подробности частной жизни ее величества не слишком посвящен, – сказал смущенно незнакомец. – Позвольте отрекомендоваться: лорд Фицгерберт. – И он отвесил поклон, почтительностью которого осталась бы довольна даже императрица.
– Мое имя княжна Дарья Щербатова, я фрейлина императрицы, – сказала девушка, отвечая реверансом, которым остался бы доволен император. Правда, болонка и шпиц из сворки вздумали в это время рвануться в сторону, отчего несколько испортили безупречность Дашиного реверанса, так что император, пожалуй, все же остался бы недоволен. Но никакого императора поблизости не имелось, так что Даша не слишком волновалась. К тому же лорд Фицгерберт, чудилось, никакой оплошности не заметил и смотрел на Дашу с прежним восхищением. – Так вы англичанин… Вообразите, сударь, вот эти левретки – тоже в некотором роде англичанки.
– Их привезли из Англии? – улыбнулся Фицгерберт.
– Не их самих, но их предка. Звали его Сэр Томас Андерсон. Его подарил государыне какой-то доктор… забыла фамилию… ну, словом, он оспу лечить начал.
– О, – с уважением сказал Фицгерберт, – это мистер Томас Димсдейл [11]11
Томас Димсдейл был приглашен Екатериной Второй в 1768 году и положил начало оспопрививанию в России.
[Закрыть]. Я много слышал о нем, однако не знал, что он положил начало не только оспопрививанию в России, но и разведению левреток!
– О да, – уныло сказала Даша. – И теперь этих левреток, которые народились от Сэра Томаса Андерсона и его жен, Княгини Андерсон и Мими Андерсон, – огромное количество. В какой русский дом познатней ни заглянете – к Нарышкиным ли, Орловым, Волконским, да к кому угодно! – везде семейство Андерсон проживает. Ну и во дворце шагу от них не ступить. Их целая дюжина. Я сейчас выгуливаю трех, да еще четыре фрейлины тем же заняты. Эти собачки покою нам не дают! Государыня их обожает. Вы не поверите, ее величество позволяет им спать в ногах своей кровати – на маленьких тюфячках под атласными покрывальцами. Идет ли она в столовую, за ней непременно бежит какая-нибудь шавка…
– Извините? – прервал Фицгерберт с самым озадаченным видом. – Я не настолько хорошо знаю русский язык. Я с удовольствием его изучаю, но в нем слишком много слов… Что такое шавка? Это порода собак?
Даша прикусила язык. Разве объяснишь этому приятному господину, что она непочтительно отозвалась о собачках императрицы? Надо быть поосторожней. Что-то она слишком уж разболталась с незнакомым человеком!
– Ну… Это просто ласковое название хорошеньких собачек, – сделала фрейлина попытку вывернуться. – Извините, сударь, мне пора идти, вы сами видите, они не хотят на месте сидеть, – показала она на собачонок, которые пытались утянуть ее в глубь сада. – Меня ведь послали их выгуливать, а не языком молоть.
Фицгерберт опять посмотрел озадаченно:
– О, миледи… Что значит – языком молоть?!
– Это значит болтать, – вздохнула Даша. – Прошу прощения, я вас покину…
– О нет! – моляще воскликнул Фицгерберт. – Молю вас, не уходите! Я несколько лет в России и не перестаю дивиться, насколько замкнуты ваши соотечественники. Во всяком постороннем, особенно в иностранце, они готовы видеть врага. Говорят какие-то обязательные слова, а сами смотрят недоверчиво, неприязненно… Вы совсем другая, миледи. У вас не только красивое, но и доброе лицо.
Даша так и вспыхнула. Впервые в жизни мужчина – мужчина, тем более иностранец! – сказал, что она красива. Тем более англичанин, человек серьезный. Англичанам можно верить. Отвесь ей комплимент француз, Даша бы еще подумала. Французы – известные потаскуны, им лишь бы в декольте даме заглянуть. А при дворе запрещено груди особо-то напоказ выставлять. Чуть-чуть до ложбинки, а дальше – ни-ни! Всю красоту велено прятать!
– Ах, – смущенно пробормотала Даша, – вы просто так говорите…
– Клянусь, я искренен, – тихо ответил Фицгерберт. – Еще при первой встрече вы меня поразили своей красотой, смелостью и совершенной беззащитностью. My God, подумал я тогда, как же эта юная леди будет страдать от того, что так не похожа на остальных! К тому же у вас такой чарующий голос… слушал бы вас и не наслушался! Про собачек, про звезды, про моды – мне все равно, только бы слышать ваш голос!
Даша смотрела на него во все глаза и думала, что англичанин, в общем-то, не так уж плох. Ну что с того, что у него физиономия лошадиная? Зато как красиво говорит! Интересно, этот господин женат? Мигом всплыл в памяти рассказ Шкуриной о какой-то фрейлине… как ее… Самойлова, что ли? К ней голландский посланник сватался, а потом дело не сладилось, и она вышла за князя Трубецкого. Или наоборот? Трубецкая вышла за Самойлова? Да какая разница! Голландский посланник сватался… Ну, если так, почему бы и английскому не посвататься? Правда, тот голландец не женился. А англичанин, может быть, и женится!
Нет, нельзя от него уходить. Надо еще поболтать, надо его очаровать… да-да, пусть слушает ее голос и очаровывается!
– Ну, коли так, – сказала Даша с приманчивой улыбкой, – извольте, прогуляемся еще. Все равно мне нужно собачек выгуливать. Только их покрепче держать надо, а то, не дай бог, разбегутся, такой шум поднимется! Не далее как вчера одна сбежала, пропала… искали всю ночь. Наконец-то один лакей ее нашел. И за труды сто рублей получил!
Против воли в голосе ее так и взвизгнула зависть.
– Вы стеснены в средствах? – проницательно глянул Фицгерберт.
– Стеснена! – с досадой фыркнула Даша. – Так можно сказать, если денег мало. А у меня их вовсе нет! Во дворце мы живем на всем готовом. Считается, что деньги нам и не нужны, а как без них?! Ничего себе не купишь, никакой мелочи. Я вечно у кого-нибудь перехватываю, тетка-то мне ничего не дает, разобиделась, даже в гости никогда не пригласит!
– Миледи, – ласково сказал Фицгерберт, – не откажите принять от меня маленький подарок.
– Подарок? – изумилась Даша. – Отчего?!
– Оттого, что вы мне нравитесь. Оттого, что я отлично понимаю, как нелегко жить красавице, не имея возможности себя хоть как-то украсить. Вот здесь сто рублей ассигнацией. Возьмите их, они ваши.
– Но как же… – пролепетала Даша, завороженно глядя на протянутую ей бумажку и уже зная, что возьмет ее, несмотря на то что в России, где бумажные деньги появились каких-то полтора десятка лет назад, им еще не очень верили. Лучше бы дал серебром или золотом… но спасибо и на том! – Но я не могу… как же… неудобно… с какой стати…
– Я понимаю вашу порядочность, – торжественно сказал Фицгерберт. – Хотите, возьмите в долг. Это вас ни к чему не обязывает. Я богат, очень богат, я могу ждать возвращения долга сколько угодно!
– Ну, коли в долг… – пробормотала Даша. – В долг возьму.
У нее уже набралось таких долгов тысяч пять, кабы не больше. Так что еще одна сотня особой роли не играла. Тем более англичанин сам сказал, что он богат. Его никто за язык не тянул! Вообще-то, раз богат, мог бы предложить и побольше…
– Миледи, – сказал Фицгерберт в это мгновение. – Быть может, этого мало? Вы только скажите…
Даша пожала плечами. Она молчала, но глаза засияли так, что англичанин не мог не улыбнуться в ответ. И с заговорщическим видом достал из кармана камзола еще три такие же бумажки.
Даша свернула их поплотней, отвернулась и сунула их в декольте, как можно глубже, чтобы просунулись под корсет. Она не первый раз носила деньги в декольте и знала, какие они жесткие и как царапают грудь. Грудью своей Даша гордилась! Ах, кабы можно было ее оголить до сосков, все мужчины пали бы к ее ногам! Там такая родинка… с ума сойти! Если бы этот англичанин увидал, наверное, тотчас сделал бы Даше предложение.
А может, он все-таки женат?!
Эта мысль ее несколько охладила. Ужасно захотелось спросить об этом, но как неудобно!
Впрочем, пожалуй, она не сдержала бы своего любопытства, однако в это время болонка рванулась в сторону с недовольным визгом. Надоело стоять, вот же дура пушистая!
– Пойдемте, пойдемте, – сказал Фицгерберт. – Продолжим прогулку и наш приятный разговор. Иначе эти собачонки начнут визжать. Я уже говорил, что люблю собак, но дома у меня величественные, прекрасные доги, умные доберман-пинчеры и проворные гончие. Болонки же… увы, я не способен понять их прелести!
Вот! Вот самое время задать подходящий вопрос!
– Но, наверное, ваша супруга любит болонок? – спросила Даша с самым невинным видом.
– Супруга? – озадачился Фицгерберт. – Но я не женат.
Даша чуть не схватилась за сердце, которое от радости чуть из груди не выпрыгнуло, да руки были заняты своркой.
– И клянусь, что я никогда не женюсь на женщине, которая любит этих нелепых созданий. Они глупы, они визгливы, они… они просто ужасны! – с жаром говорил Фицгерберт.
– Кроме того, болонки – коварнейшие из созданий, они предательницы, – хихикнула Даша, с трудом заставляя себя успокоиться.
– Предательницы? – удивился англичанин. – Что вы имеете в виду?
– О, я расскажу вам одну историю! – засмеялась Даша, вслушиваясь, достаточно ли очаровательно звучит ее голос. – Вы, быть может, уже наслышаны, что некогда у ее величества были очень, – она выделила это слово, – ну очень дружеские отношенияс его величеством польским королем Станиславом-Августом?
– Очень дружеские? – с тонкой улыбкой повторил Фицгерберт. – Конечно, слышал. Об этом всем известно. Правда, польский король в то время звался всего лишь графом Станиславом-Августом Понятовским…
– Я же говорю, это было давно, – кивнула Даша. – Тогда государыня была еще великая княгиня. И они с графом поначалу держали свою дружбув глубочайшей тайне. А раскрыта она была самым невероятнейшим образом.
Фицгерберт с любопытством уставился на Дашу. Она продолжала:
– Как-то раз великой княгине нездоровилось, и она решила принять гостей в своей комнате. В числе приглашенных было несколько иностранцев, в том числе швед, граф Горн. И когда он входил в комнату великой княгини, то маленькая болонка, принадлежавшая ей, принялась яростно лаять на него и на всех входивших. Вдруг появился Понятовский, и собачка бросилась к молодому графу с величайшей радостью и со всеми проявлениями нежности. «Друг мой, – сказал швед, отведя Понятовского в сторону, – нет ничего ужаснее болонки. Когда я любил какую-нибудь женщину, то первым делом дарил ей болонку, я через нее всегда узнавал, имею ли я счастливого соперника». Ну и как после всего этого надо относиться к таким коварным созданиям, как болонки? – расхохоталась Даша.
Фицгерберт хохотал еще громче. Приятная прогулка продолжалась.
* * *
Императрица подумала, что надо бы бросить это пустое занятие – воспоминания. Бросить и заснуть. Свинопас не придет – это понятно. Может быть, он давно и спокойно спит. Может быть, не спит. Но уж точно не занят прошлым! Он живет настоящим. Или настоящей? Женщина? Другая женщина?
И она снова задумалась о камушке, который попадает в сапог, но которого сначала не замечаешь, а потом…
Такое уже было в ее жизни. Через муки ревности, через подозрения приходилось продираться не раз.
Как подумаешь, самое смешное, что единственная женщина, к которой она никогда не ревновала, была любовницей ее собственного законного, венчанного мужа! Все та же Елизавета Воронцова, носившая под юбкой кавалерийские сапоги, хоть и без шпор…
Конечно, будь ее воля, графиня Елизавета Романовна Воронцова носила бы и шпоры, однако вот беда – тогда и вовсе шагу не ступить, запутаешься в юбках. Юбок и прочих дамских штучек вроде неудобных тяжелых фижм Елизавета Романовна терпеть не могла, с превеликим удовольствием хаживала бы в мужском гвардейском костюме, но фижмы и корсет кое-как скрывали недостатки ее сложения, а лосины и мундир в обтяжку выставляли их на всеобщее обозрение. Конечно, императору она нравилась именно такая, поэтому в его покоях, когда они оставались одни или в компании друзей-собутыльников, Елизавета щеголяла в голштинской желтой форме, выпуская из зубов чубук только для того, чтобы приложиться к винной кружке или витиевато выругаться. Именно эти ее казарменные замашки и приводили императора в наибольший восторг, возбуждали его так, что порою он не в силах был досидеть до конца застолья и в разгар пирушки уволакивал свою фаворитку в спальню, где они валились на кровать, даже не сняв сапоги.
Елизавета очаровала императора именно потому, что была такой же, как он: по-детски непоследовательной, переменчивой в настроениях, вспыльчивой, не сдержанной на язык, обожающей крепко выругаться, а иной раз не лезущей в карман не только за словом, но и за тумаком, который она могла отвесить своему венценосному любовнику. Во всем, от внешности до манер, она была совершенной противоположностью его жене. Кроме того, Елизавета была очаровательно молода. Ведь когда они стали любовниками, великому князю было уже двадцать шесть, а Елизавете – всего пятнадцать. И Петр подогнал фаворитку под себя, как подгоняют мундир, прежде бывший малость не впору. Воспитал по образу своему и подобию. Императрица Елизавета Петровна и вообразить не могла, что с ее фрейлиной может произойти такое превращение!
Елизавета Романовна попала в эту должность еще в одиннадцать лет, однако и в таком нежном возрасте не отличалась привлекательностью. В тот день 1749 года императрица Елизавета Петровна взяла ко двору двух юных графинь Воронцовых, племянниц вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова и дочерей его брата Романа, носившего прозвище «Большой карман»: граф Роман был известен своей жадностью и вороватостью. Старшую из графинь, четырнадцатилетнюю Марию, более или менее приглядную, Елизавета Петровна определила к себе в фрейлины, а младшую, Елизавету, отдала великой княгине.
При виде новой фрейлины Екатерину охватило уныние: девочка была очень некрасива, с грубыми чертами и оливковым цветом лица. И неопрятна до крайности! Вдобавок ко всему обе сестры, едва приехав в Петербург, подхватили оспу. Но если внешность Марии не пострадала, то Елизавета вовсе обезобразилась, и теперь лицо ее было покрыто даже не оспинами, а рубцами. Лишь жалость к маленькой уродливой неряхе и заставила Екатерину Алексеевну не спорить против назначения такой фрейлины.
У графа Романа была еще одна дочь, Дарья, однако в ту пору ей еще не было и семи лет.
Елизавета при дворе быстро освоилась, пообтесалась и даже, как говорится, немного изрослась, то есть стала не такая уж страшненькая. А может, к ней просто пригляделись. И порой Екатерина Алексеевна думала, что кабы эта девица могла всю жизнь провести, стоя в каком-нибудь углу, томно потупясь и не произнося ни слова, то, очень может быть, кто-нибудь ею бы пленился и даже замуж взял по горячности. Но стоило Елизавете Романовне отлипнуть от стеночки, сделать хотя бы шажок своей ковыляющей походкой, а главное, открыть свой тонкогубый ротик – тогда хоть святых выноси! От нее хотелось отшатнуться, а желательно сбежать в другую комнату. Или в другой город. Однако великой княгине и в голову не могло бы взбрести, что именно эта, мягко выражаясь, невзрачная девица привлечет самое страстное внимание ее, Екатерины Алексеевны, супруга. И не просто привлечет, а словно бы прикует его к себе – на всю жизнь.
А впрочем, именно этого и следовало ожидать. Великого князя Петра отчего-то всю жизнь тянуло именно к особам не просто неказистым, но и страдающим каким-то физическим недостатком. Были у великого князя то одни, то другие увлечения, однако вскоре великая княгиня заметила, что Петр Федорович все чаще проводит время не со своими голштинцами, а в компании жены – и ее фрейлин. Недолгое время понадобилось Екатерине, чтобы установить, кто именно является для него приманкой. Нет, не она сама, отнюдь! Приманкой оказалась наиболее неприглядная из девушек, которая тратила массу сил и притираний, чтобы скрыть оспины, избороздившие ее лицо, и преобразить его некрасивый цвет.
