332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Зима в раю » Текст книги (страница 12)
Зима в раю
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:15

Текст книги "Зима в раю"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Он читал только что опубликованную поэму «Двенадцать».

Ну что ж, поначалу публика воспринимала ее строфику – неуклюжую, словно бы ужаснувшуюся тематикой, – весьма снисходительно, а когда речь зашла о Кате толстоморденькой, у которой на шее шрам не зажил от ножа, отмякла и даже начала улыбаться. Ну как тут не порадоваться призыву:

 
Эх, эх, согреши!
Будет легче для души!
 

Или:

 
Запирайте етажи,
Нынче будут грабежи!
 

А еще лучше:

 
Отмыкайте погреба,
Гуляет нынче голытьба!
 

Что и говорить, внимательно слушали чтеца. И даже не кричали: «Скорей давай, чего развел шарманку!» – хотя поэма длинная. Но вот Игорь дошел до последних строк:

 
Так идут державным шагом —
Позади голодный пес,
Впереди – с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —
Впереди – Иисус Христос.
 

Настало молчание. Потом кто-то неуверенно захохотал. А затем встал какой-то матрос, опоясанный, как водится у этой братии, пулеметной лентой, и, лениво, буднично проговорив:

– Какой тебе, к непотребной матери, Христос?! Контру в наших революционных рядах разводить не дам! – разрядил в грудь Игоря Вознесенского свой маузер.

Он и Клару, наверное, пристрелил бы, да опомнились братки, заступились за «арфистку». Они же помогли обезумевшей, рыдающей Кларе увезти мертвого Вознесенского в морг.

Клара не смогла описать того матроса, того убийцу: страх стер у нее память. Вроде рыжий он был, огромного роста. А Саша вдруг вспомнила, как они стояли с Игорем на площадке госпитальной лестницы и он говорил – тихо, бессвязно, словно в бреду: «Я, понимаете ли, трус. Однажды видел сон о том, как меня в упор расстреливает какой-то рыжий и ражий мужик… стреляет раз, и два, и три, стреляет из маузера, пули вырывают из меня кровавые лохмотья, а я все живу да живу, распадаюсь на части, но никак не могу умереть… Страшный сон, согласитесь?»

Сон оказался не только страшным, но и пророческим…

Игоря Вознесенского похоронили тихо. На погребении было несколько актеров да жена его, приехавшая из деревни. Но с тех пор смотрела за его могилой только Александра. Кларе было совсем уж не до того, особенно с тех пор, как она стала гражданкой Кравченко. Ну а жена Игоря в городе больше не появлялась. О ее судьбе, о судьбе сына и дочери Игоря никто не знал. Возможно, они стали жертвой расправы над всеми «бывшими», над всеми помещиками – страшной, кровавой расправы, прокатившейся по губернии. Тогда и Маргарита Владимировна Аксакова, свекровь Саши, мать Дмитрия, погибла. Наверное, и Елена Вознесенская – тоже.

То, что Игорь умер, ничего для Саши не изменило. Как любила его неизбывно, так и продолжала любить. Прежде был он для нее недоступен – оставался таким и теперь. Но эта любовь затмевала в ее сердце все другие чувства: к живым она была просто привязана– к отцу, брату, дочери, а его, мертвого, – истинно, вечно, самозабвенно любила.И хоть, идя на кладбище, она вроде бы шла навестить тетю Олю, Даню, Тамару, стариков Русановых, отцовых родителей, – на самом деле приходила она к Игорю и ради Игоря.

Именно ради него бросилась Александра нынче утром на Петропавловское кладбище, назначенное к сносу, – ради спасения его скромного, покосившегося за двадцать-то почти лет деревянного креста, на котором написано – «Вечно любимому». Надпись сделала жена Игоря, но вышло так, что любить его – вечно любить! – предназначено было Александре.

* * *

«Правду она говорит или провокация?»

Сердце билось в горле.

Господи, зачем, зачем ему это? Да какой черт принес ее сюда, сумасшедшую девчонку!

У Дмитрия было такое ощущение, будто он шел себе мирно по улице, и вдруг девица в дурно сшитом сером костюме кинулась на него – ни с того ни с сего! – и расцарапала ему лицо, да так, что кровь падает на панель. Боль пронизывала все его существо.

Зачем, зачем она лишила его душевного покоя, чувства обретения утраченного, давно забытого счастья и уверенности в завтрашнем дне?

Дмитрий залпом осушил рюмку, зажал обожженный рот. Надо было запить, да вот и графин с водой. Однако он не понимал, что из графина можно налить воду в стакан, погасить пожар, бушующий в глотке. Все равно разгоревшееся горем сердце не могло пригасить ничто. Ничто!

Самое страшное, что незнакомка сдернула благостное покрывало со всех его затаенных страхов, опасений, подозрений… нет, не подозрений, а уверенности в том, что он совершил страшную, может быть, непоправимую ошибку, придя на рю Дебюсси… И теперь нет спасения ни для него, ни для его семьи. Он, как жалкий страус, прятал голову в песок, а между тем…

– Господи, – жалобно выдохнул он, – помоги…

Внезапно девушка, смотревшая на него неотвязным, прилипчивым, жадным взглядом, скользнула глазами в сторону, ахнула, подхватилась, прижала к груди руки и, бросив:

– Не выдавайте меня, соврите им что-нибудь! – кинулась к лестнице, ведущей в подвал, в приватные помещения бистро, в том числе и туалет.

Дмитрий, ничего не понимая, поглядел ей вслед и увидел, что спуститься она не успела: на первой же ступеньке была перехвачена… Сергеем. А он-то откуда здесь взялся?

Девушка билась в руках Сергея, потом подошли еще двое каких-то с простыми, несколько даже корявыми русскими лицами, странно смотревшимися в обрамлении мягких модных шляп и драповых пальто с подложенными ватой, по моде, плечами. Девушка посмотрела на одного, на другого – и покорно дала себя увести. Однако у самой двери вдруг обернулась, бросила на Дмитрия отчаянный взгляд… Дверь за нею захлопнулась.

На Дмитрия, на Сергея, застывшего около его столика, оборачивались посетители бистро.

– Пойдемте, – сердито сказал Сергей. – Тут невозможно разговаривать. Как бы полицию не вызвали.

В самом деле, такого можно было опасаться: стоявший за стойкой хозяин – с усами и вызывающим коком на лбу – с некоторой нерешительностью переводил взгляд с подозрительных русских на телефонный аппарат, висевший на стене.

Дмитрий напялил куртку, обмотал шею шарфом. Сергей застегнул свое добротное, такое же, как у тех двух мужчин в шляпах, пальто, тоже сунул нос в шарф и неразборчиво проговорил:

– Что-то куртка у вас легковата, я еще давеча хотел сказать. Не боитесь простудиться?

Дмитрий промолчал.

Сергей глянул исподлобья и приоткрыл перед ним дверь.

Дмитрий чуть обернулся и увидел, что хозяин бистро смотрит им вслед с нескрываемым облегчением. Да, для него все неприятности с уходом этих двоих закончились. А для Дмитрия?

Аксаков глубоко вдохнул влажный прохладный воздух и ощутил, как утихает пожар в глотке.

Огляделся. По набережной спешили редкие прохожие. Вдали светилась украшенная электрическими огнями Эйфелева башня. Пахло сыростью от Сены, медленно струящейся в гранитных берегах. Около бистро было пусто. Ни следа странной девицы и тех двоих в мягких шляпах, которые вывели ее. Но неподалеку приткнулся к тротуару приземистый черный «Шевроле». Стекла слепо, таинственно поблескивали в стремительно сгущавшихся сумерках. Такое ощущение, что там кто-то чиркнул спичкой, прикурил.

Наверное, в авто и сидят те двое и темноволосая девушка. А что, если кто-то из них прижигает ей сейчас спичками подбородок и требует сказать, что она наговорила в бистро своему собеседнику?

Дмитрия так и передернуло.

– Ну вот, я же говорил! – буркнул Сергей. – Зябко, да?

Дмитрий снова промолчал.

– Погодите. Давайте закурим, – приостановился Сергей, сойдя с крылечка на тротуар. – Хотите? – В руках его была пачка непременного «Gitanes».

Дмитрий качнул головой. Еще в тридцатом, в период особенно острого безденежья, он бросил курить из экономии и не хотел больше начинать. Сначала запах табака, вкус сигареты даже снились, а потом перестали. Ну и ладно, зато стал лучше различать ароматы. Как остро чувствуется сейчас влажный дух опавшей, умирающей платановой листвы, раздавленной ногами прохожих…

– Ну и что она вам наговорила, эта сучка? – спросил Сергей. Оттого, что он в ту минуту закуривал, голос его звучал неразборчиво.

Дмитрий все молчал. Он ждал подобного вопроса. Ну и какой толк, что ждал? Как ответить? Опять соврать, как соврал недавно про Шадьковича? Но Сергей сразу понял, что он врет. Ему не откажешь в проницательности, этому большевизану! Однако смятенные слова Шадьковича – просто детский лепет по сравнению с тем, что обрушила на него девица в сером. И вообще, Шадькович – одно, а незнакомка – совсем другое. Там, можно сказать, боевой офицер, ну, не офицер, но врач, бывший военный, проведший всю Гражданскую по ту же сторону баррикад, что и Дмитрий. В бою нужно защищать товарища, если его оружие вдруг дало осечку. Дмитрий и защитил, прикрыл Шадьковича. А молодая женщина, которая причинила ему столько боли… Кто она? Откуда взялась? Как ее зовут? Чего ради Дмитрий должен из-за нее подвергать опасности свою жизнь? И не только свою… А то, что опасность сейчас подступила очень близко, Дмитрий чуял всем существом. Понятно, что деятельность свою здесь русские (вернее, советские) ведут наполовину на нелегальном положении. Не стоит удивляться, что они подозрительны и так или иначе избавляются от всех, кого подозревают. Дмитрий, слава богу, давно уже не мальчик в матроске, прекрасно понимает, какой Рубикон перешел, когда переступил порог дома на рю Дебюсси. И любой его неосторожный шаг чреват бедой не только для него, но и для близких.

Почему он должен строить из себя благородного рыцаря Байярда? Может быть, девица – вульгарная провокаторша, подосланная тем же Сергеем. А если даже и нет, если ее слова шли от сердца, кто даст гарантию, что сейчас там, в машине, уличенная и припертая к стене, может быть, избиваемая и пытаемая (что ж, à la guerre comme à la guerre, если хочешь, чтобы с тобой обращались, как с женщиной, не лезь в мужские игры!), она не льет крокодиловы слезы, не кается в том, что было и чего не было, не выворачивает наизнанку всю ситуацию и не чернит Дмитрия такой черной краской, от которой он уже никогда не отмоется. Да и Бог бы с ним самим – черная, смертельная тень падет на его семью.

Да ради Тани и Риты он…

Дмитрий вскинул голову. Сергей уже прикурил, затянулся и сейчас держал сигаретку на отлете, рассеянно водя глазами по сторонам, будто ответ Дмитрия и не имел для него никакого значения и ему все и так заранее было известно.

А если в самом деле так?

Дмитрий угрюмо сказал:

– Она села ко мне за столик и сказала, что шла за мной от самой рю Дебюсси, от того дома, где ваше «Общество». Ну да, я мельком видел ее там, но не заметил, как она за мной следила. Она сказала, что вы все – страшные люди, убийцы, что я должен немедленно бежать, если не хочу погибнуть сам и погубить свою семью.

Сергей перевел на него взгляд:

– Все?

– Мало, по-вашему? – буркнул Дмитрий, удивляясь его спокойному голосу.

Но тут же выяснилось, что спокойствие было обманчивым.

Сергей швырнул на тротуар недокуренную сигарету и раздавил ее ногой с такой яростью, словно она была его злейшим врагом, повинным в самых страшных бедах.

– Мерзавка… Все это провокация, Дмитрий Дмитриевич. Провокация, вызванная мелкой личной местью. Девушка – ее зовут Рената – дочь одной эмигрантки, совершенно никчемной особы. Впрочем, мамаша здесь вполне прижилась, нашла себе какого-то состоятельного покровителя. Дочь решила вернуться в Россию, хотя о нашей стране ничего толком не знает, почти не помнит ее. Что ж, мы только приветствуем искреннее желание молодого поколения обрести истинную родину! Рената казалась очень воодушевленной, стремилась быть максимально полезной. Мы взяли ее на работу секретарем в наше «Общество возвращения». Какое-то время она честно трудилась, но потом… потом началось такое… – Он махнул рукой.

– Что, отказалась на вас работать? – проворчал Дмитрий. – Или предала кого-то?

– Да нет! – досадливо махнул рукой Сергей. – Честное слово, иногда я даже думал, что лучше бы она что-то в таком роде сразу и сделала, тогда было бы совершенно ясно: враг. А с врагами мы не церемонимся. Эта же идиотка… Вы даже вообразить не можете, что она натворила! Ну вот попробуйте догадаться…

– Да что за детство? – дернул плечом Дмитрий. – В загадки играть не собираюсь, вовек недогадлив был. Хотите – говорите сами, не хотите – нет.

– Стыдно сказать, – громко, протяжно вздохнул Сергей. – В общем, девчонка влюбилась!

Дмитрий только моргнул растерянно:

– В кого?

– В вашего покорного слугу! – воскликнул Сергей и сделал такой жест, словно снимал шляпу, чтобы раскланяться, но поскольку шляпы на нем не было, жест оказался нелепым и шутовским. – В меня, да-с! Я по возрасту ей в отцы гожусь, у меня дочь ее лет. Она с моей дочерью, между прочим, дружила, та ее домой приглашала, с матерью, ну, моей супругой, познакомила. У меня ведь семья тоже здесь, в Париже, помогает мне в работе, – заметил он как бы в скобках. – Причем я своей жене всю жизнь хранил нерушимую верность, измены чуждался и презирал всякие там пошлые романчики на стороне. А тут такое… Причем я сначала ничего не понял, но Рената начала мне делать авансы, и даже такой простак, как я, догадался. Один случай был просто вопиющим! У меня на квартире, куда она явилась в отсутствие моей семьи… – Сергей брезгливо передернулся. – Я ее просто-напросто выгнал вон. Зря, конечно. В том смысле, что надо было сделать девчонке отеческое внушение, но я не сдержал возмущения. Грубо с ней обошелся, что да, то да. И она затаила обиду. Однако назавтра на службе была как шелковая, извинилась передо мной, сказала, что не смогла совладать с чувствами, что ничего подобного больше не повторится. Вот я и пожалел девчонку, не стал портить ей жизнь. Но прежних дружеских отношений между нами уже не было и быть не могло. Вскоре она заявила, что намерена выйти замуж за одного молодого человека, который тоже желает вернуться в Россию. Привела его в нашу организацию. Приятный, с виду очень порядочный человек. Вот именно, с виду…

Сергей снова закурил, и Дмитрий со странным чувством ожесточения смотрел на огонек, вспыхнувший между его сложенных ковшиком ладоней. Курить захотелось – просто до изнеможения, до сосущей тошноты в желудке. Еще мгновение – и он бы попросил у собеседника сигарету, но тот отбросил и спичку, и нераскуренный «Житан». Казалось, он так возмущен, что почти не соображает, что делает.

– Не буду вдаваться в подробности, но у нас началась утечка очень важной информации, а вслед за тем неприятности с парижскими властями. Нас шпыняли, как шпионскую организацию! Мы заподозрили мужа Ренаты, проверили – так и вышло. Предавал, продавал, пользуясь теми обрывками сведений, которые выуживал у болтливой Ренаты. То есть она сознательно нам не вредила, виновен был муж. Мы вызвали его на конспиративную встречу, однако по пути произошел несчастный случай – он угодил под автомобиль и погиб.

– Ого… – пробормотал Дмитрий, вскинув на Сергея пристальный взгляд. – Ого!

– Никакого «ого», – так же пристально посмотрел на него Сергей. – Я понимаю, что вы подумали. Я вас насквозь вижу, все ваши мысли! – раздраженно погрозил он пальцем, словно учитель – нерадивому ученику. – А зря, зря! Не следует подозревать нас в том, в чем мы не замешаны. И впрямь произошел несчастный случай, чистой воды. Рената все видела, у нее хватило совести подтвердить в полиции, как все произошло: ее муж был очень озабочен и неосторожен… Но потом она, такое ощущение, немного повредилась в рассудке. Стала обвинять меня в смерти своего мужа: якобы я толкнул его под машину из ревности. А меня на том злосчастном перекрестке даже и близко не было! – возмущенно воскликнул Сергей. – Я находился в то время в своем кабинете и не видел ничего! Но для нее никаких разумных доводов не существовало. Она от горя сошла с ума. Конечно, пришлось ее уволить, отдалиться от нее, елико возможно. Я побеседовал с ее матерью, объяснил, что Рената может погубить себя, что за ней нужно присматривать. Но мамаша такая клуша! – отчаянно простонал он. – Ладно, господь с ней. Рената убегала из дома и беспрестанно толклась на рю Дебюсси. Стоило ей увидеть человека, который входил в нашу дверь, а потом выходил из нее, как она натурально набрасывалась на него со всякими глупостями. Сначала была просто какая-то досужая болтовня, но постепенно она перешла всякие границы. Такие случаи, как с вами, повторялись не один раз. А я-то удивлялся, откуда в людях возникала настороженность, недоверчивость, предвзятость… Те, с кем был установлен полный, доверительный контакт, вдруг отказывались от встреч, срывали порученные им дела, вели себя как самые настоящие враги. Наконец мы стали подозревать Ренату, начали следить за ней. Однако сейчас вышли на нее совершенно случайно: когда она шла за вами от метро, ее заметил один из моих сотрудников, провожавших меня домой. Я ведь тут, неподалеку, живу, – махнул Сергей рукой куда-то в сторону, Дмитрий так и не понял, в направлении какой из множества узких улиц. – Когда увидел ее с вами, знаете, просто голову потерял от такой наглости. Стоило мне представить, как она может навредить: вы же человек, еще не вполне убежденный, сомневающийся… Я же чувствую, я людей хорошо знаю. На самом деле, я даже не уверен, что вы меня сейчас внимательно слушали, что поверили мне. Может быть, для вас все мои слова – пустой звук, вы этой чертовке поверили…

Дмитрий пожал плечами.

Помолчали.

– Ладно, – сказал Сергей таким усталым голосом, как будто долгая речь вытянула из него все силы. – Что я, в самом-то деле, оправдываюсь перед вами, будто преступник перед прокурором? С какой радости доказываю, что не виноват? Решайте сами, кому верить и с кем быть. Пожелаете – приходите на нашу встречу через неделю, нет – ну что ж, не силком же мне вас тянуть! Воля, как говорится, ваша, Дмитрий Дмитриевич. А сейчас, извините, я поеду. Все, устал как собака. Главное, уже почти около дома был, сейчас бы к своим, отдохнуть, но придется поехать на квартиру Ренаты аж к Люксембургскому саду, отвезти ее, а то неизвестно, что она еще учудит, если ее одну оставить. Честное слово, не знаю, что делать с ней… – Сергей измученно вздохнул. – Были бы мы такие звери, какими она нас живописала, в самом деле, чего бы проще: убрать провокаторшу, и дело с концом. А ведь вот не могу… – Он развел руками с виноватым выражением и, кивнув на прощание, быстро пошел к тому самому черному «Шевроле», на который еще раньше обратил внимание Дмитрий.

Он заметил, что Сергей не подал ему руки, прощаясь. В этом было что-то убедительное… Как если бы Сергей оставлял за ним право на решение и никак, никоим образом не хотел на его решение влиять.

Дмитрий поежился – все-таки он озяб, прав, конечно, Сергей, курточка его – сущие отрепья, никакого тепла, да и виду, если честно, никакого! – и вдохнул запах бензина. «Шевроле» медленно отъехал от тротуара, перестраиваясь, чтобы повернуть на Пон-Неф, туда, к бронзовому, зеленому, молчаливому Генриху, и проехать мимо него: ведь Люксембургский сад далеко, на той стороне Сены.

Как странно: у «Шевроле» номер 96 04 RDE, почти такой же, какой был у такси, на котором работал Дмитрий: 69 04. Стоп! Да как же Дмитрий сразу не заметил, что это не частный автомобиль, как он подумал сначала, а такси? Ну, тогда ясно, что внутри «Шевроле» никто Ренату не пытал, не жег ей подбородок спичкой.

И скорей всего, Сергей сказал правду: девчонка и впрямь сумасшедшая.

Дверь бистро позади Дмитрия распахнулась и захлопнулась, выпустив клуб теплого, напоенного спиртным духом воздуха и обрывок голоса Гарделя. Париж, как начал в тринадцатом году сходить с ума по аргентинскому танго, так и продолжал по сей день.

Дмитрий вспомнил, как ходил когда-то в танцевальную школу Мишель-Михайленко на уроки танго вместе с Варей Савельевой. Кстати, из-за танго все у них с Варей и сломалось… Дмитрий Аксаков в ту пору пытался уволиться из армии и ужасно франтил: носил монокль, одевался так, что вызывал невероятное отвращение у Вариного отца, миллионщика и владельца ресторации «Марсель». Дмитрий с тех пор навеки запомнил мелодию, которая так часто звучала из патефона в танцевальной школе и зазвучала сейчас: «Madreselva».

Ему вдруг остро захотелось вернуться в бистро, дослушать Гарделя и выпить еще граппы. Но нет, друзья, мы больше в эти игры не играем, так и спиться недолго, в одиночку-то. Такое уже было, было – мысленно погрозил он себе пальцем и двинулся к станции метро, которая находилась неподалеку и так и называлась – «Пон-Неф». Строго говоря, до авеню Трюдан вполне можно и пешком дойти, но за час, не меньше, и нога разболится так, что потом всю ночь не будешь знать, как и куда ее пристроить. Лучше на метро, благо сейчас можно не ужиматься, не трястись над каждым сантимом. У него есть деньги. Деньги, которые, однако, нужно еще отработать…

Он спустился в подземку, взял билет, прошел через турникет.

А интересно, Сергей правду сказал, что просто отвезет Ренату домой и не причинит ей никакого вреда? Или все же…

«Не думай ты об этом! – сказал себе Дмитрий с покровительственной, отеческой интонацией, которая часто звучала у Сергея. – Все равно не узнаешь правды! И вообще, меньше знаешь – лучше спишь. Да и что тебе до какой-то девчонки, которая заставила тебя испытать такие страдания?»

Ничего, ровно ничего. Однако он почему-то не мог отвязаться от мыслей о ней. Не мог – и все!

* * *

– Там кто-нибудь есть, за занавеской? – Это было первое, что спросил Верин, когда вошел в Лелькину комнату и окинул ее взглядом.

– Раскладушка моя стоит, – вызывающе сообщила Лелька. – Сплю я там. А что, не веришь? Ну так пойди посмотри.

Верин дернулся – вроде бы и в самом деле собрался заглянуть за занавеску, но остался на месте.

– Так ты где спишь-то? Здесь, – ткнул пальцем в диванчик, – или там?

– Когда одна – там, – усмехнулась Лелька. – А когда с ночевальщиком – здесь. Раскладушечка моя хилая, в чем только душа держится, как начнем скакать – развалится, в одночасье на полу окажемся. Не веришь? Да и впрямь пойди погляди.

Лелька смотрела с вызовом. Верин чуть хмурился, озираясь.

Сомневается он, вот какая штука. А зря. Сегодня закуток за занавеской и впрямь пуст. Няню Лелька с братом еще с утра унесли к соседке на целый день. Заплатили, конечно, за присмотр, а как же? Обыкновенно, когда к Лельке приходили гости, няня тихо, почти не дыша, лежала за занавеской, не стонала, не охала, не просила воды или поесть – терпела муку мученическую, слушая, как диван ходуном ходит. Там ее маленькая девочка, Лизонька, Лелечка, валяется с чужим мужиком, зарабатывая деньги и дурную славу. И еще кое-что.

Деньги нужны были, чтобы жить. Слава нужна была, чтобы поймать самую крупную, самую дорогую добычу. Кое-чтонужно было для того, чтобы успокоиться.

Они с няней никогда не говорили о Гошкином плане, не обсуждали его, не хвалили и не ругали. Лелька знала, что няня во всем поддерживает брата. О да, она любит Лельку, жизнь за нее отдаст… но при этом и ее собственная, и Лелькина жизнь для няни ничего не значат по сравнению с жизнью Гошки. И себя, и любимую девочку Лелечку няня воспринимала лишь как подспорье для Гошки. Топливо для некоей печи, которую он разжег – и в которую готов бросить и себя, и близких. Да, Леля знала, что Гошке тоже предстоит взойти на эшафот. И если он столь безапелляционно требует жертвы от сестры и няньки, то лишь потому, что уже принес свою жизнь в жертву. И ему еще предстоит тернистый путь страданий.

Лелька чувствовала, нет, всем существом своим знала – долго ждать Верин не будет, придет нынче же. Она приготовилась. На работу отправилась в обычном сереньком костюмчике: у них в заготконторе директор – сущий советский монах, держит людей строго, и Гошка наказал с ним не ссориться, за работу держаться – кому это надо, если ее выгонят вон, как шалаву? И потому на работе Лелька была сама скромность, просто гимназисточка, даже и не поверишь, какие финтиля она выделывает для клиентов, как резвится с ними – чуть ли не на абажуре качается! На работе у нее юбка ниже колен, пиджак на все пуговицы застегнут, блузка до самого горла законопачена. Однако сегодня она завернула в газетку и прихватила с собой все, что могло понадобиться для вечера: кофточку в обтяг, с глубоким вырезом, короткую юбчонку, которая была так обужена, что знай лезла вверх и с каждым шагом делалась еще короче, сетчатые чулки невероятной красоты и соблазнительности, купленные из-под полы за безумные деньги (ровно ползарплаты ушло на одну пару, а поскольку Лелька на всякий случай брала две, туда вся зарплата ухнула). Ой, сколько денег идет на бельишко, на чулочки, на портниху, маникюршу, парикмахершу, на сапожника – старого театрального сапожника, который шьет изящные туфельки на каблучке по прежним еще колодкам, чудом сохранившимся у него в мастерской…

Она била по клавишам своего замшелого «Ремингтона» (единственно, чем не нравилась Лелька ее работа, это тем, что никак не удавалось отрастить длинные ногти, они то и дело ломались на западающих, тугих клавишах) с невиданным упорством. Уже и начальник промаршировал мимо секретарского отдела, как всегда не прощаясь (это было ниже его достоинства, а вот хватать Лельку за ляжечку, когда она приносила очередную сводку заготовки в кабинет, – вполне с тем достоинством гармонировало), уже и уборщицы расползлись по кабинетам (у них в заготконторе всегда убирались с вечера), а Лелька все усердствовала, лишь изредка позволяя себе минутную передышку. Нет, не для того, чтобы папироску выкурить, а чтобы подбежать к окну и украдкой, сбоку, не высовываясь, глянуть на улицу.

Приедет? Что-то долго его нет… А если осечка? Неужели Гошка ошибся и неправильно Верина просчитал?

Она как раз маялась у окошка, когда на противоположной стороне улицы мелькнула знакомая черная приземистая «эмка» [12]12
  Один из первых советских автомобилей, выпущенный в 1932 году, имел серийный номер М-1, поэтому и получил в обиходе такое название. Между прочим, уже в 1937 году он вполне достойно представил советское автомобилестроение на Всемирной выставке в Париже. – Прим. автора.


[Закрыть]
. На таких «эмках» разъезжали облисполкомовские чины.

Ага! Приехал!

Сердце так и забухало в горле, однако Лелька смирила волнение, нашла спасение в привычной насмешливости. Ну конечно, товарищ ответственный начальник не мог себе позволить промочить ножки в той слякоти, которая за день покрывала улицы Энска! Да и прекрасно, значит, Лелька нынче проедет по городу, как принцесса. Нет, не принцесса – королева! Говорят, у них там, в проклятом буржуазном мире, выбирают самую красивую девушку и назначают ее королевой красоты. Лелька смогла бы, наверное, получить этот титул, ведь она – вылитая мать (только глаза отцовы), а мама была в самом деле удивительной красавицей.

Однако спустя минуту Лелька поняла, что мечты ее – нет, не о победе на конкурсе красоты, а о поездке на легковушке – не сбудутся. Из «эмки» выгрузилась высокая фигура в сером пальто, и автомобиль немедленно уехал.

– Ну вот, – сердито сказала Лелька, – слабо девушку прокатить, да?

Но тотчас решила, что нельзя так много ждать от Верина. Довольно, что вообще приехал, а мог бы ведь и не появиться. Но все-таки она зацепила его вчера, крепко зацепила. Гошка молодец. Прямо колдун какой-то!

– Я его знаю теперь чуть ли не лучше, чем себя самого, – напряженно глядя на сестру, говорил он, когда объяснял, почему Лелька должна поступать так, а не иначе. – Я все его привычки, все пристрастия, все слабости наизусть знаю. Я мыслю, как он, чувствую, как он. Думаешь, ему хорошо в том новом положении, куда его вынесло вонючей революционной волной? Нет, спору нет, жрет он сладко, а все же ему невкусно, потому что – даром дается. Он привык все с бою брать, привык не есть, а жрать, не смеяться, а ржать. Он скотина, скотиной родился, скотиной и умереть мечтает. Нет, он не скотина, а самый настоящий зверь, но это дела не меняет. Человеческая жизнь не по нем. Приличные барышни с губками бантиком – всякие там машинисточки да секретарши облисполкомовские – ему скучны. Тетки с боевым революционным прошлым, вечно пеплом «Дуката» обсыпанные, для него стары и тоже скучны. Это все – новая жизнь, к которой он вроде бы притерся, а в то же время чужой в ней. Ты знаешь, к кому он в нашем городе чаще всего в гости ходит? К Русановым! Ну да, к тому журналисту из «Энской правды». К тому самому Александру Константиновичу Русанову. А отчего, как ты думаешь?

– А хрен его знает, – проворчала Лелька.

Брат ожег ее взглядом, но она и не подумала извиниться и пробормотать, как благовоспитанная девочка: «Не знаю, Гошенька». И даже повторила:

– А хрен его знает!

На нее иногда что-то такое находило… То ли сил больше не было гнуться в ту дугу, в какую согнул ее Гошка, то ли просто усталость, многолетняя усталость – поди-ка поживи той жизнью, которой она живет! – накатывала. Или взыгрывала натура материнская – не зря же говорили, что Лелька – почти вылитая матушка. А матушка была дама ох и нравная, ох и капризная – до того и докапризничала, что в уме повредилась. А потом, после страшной смерти отца, и вовсе спятила. А может быть, болезнь уже брала свое. Здоровье у Лельки стало совсем никудышное. К тому же, говорят, некоторые от этой болезни медленно, но верно сходят с ума.

Брат посмотрел испытующе, но цепляться к словам не стал. От его снисходительности Лельке моментально стало стыдно, захотелось попросить прощения и по-детски сказать: «Я больше не буду!», но Гошка уже продолжал:

– Оттого, что Русанов знал Верина таким, каким тот был прежде! Сормовским убийцей он его знал, не жалевшим никого на свете, способным на все на свете. Бориской, Мурзиком. Тогда Мурзик жил, как бог на душу положит, и не было на него управы, не было ему заслона и препона ни в чем. Вот по свободе, развязанности рук, по этой воле вольной Мурзик и тоскует теперь. А поделать ничего не может: ведь социальная волна забросила его на слишком большую высоту, ему и хочется себя прежнего вспомнить, а страшно падать вниз. Была б у него воля убивать из-за угла – наверное, убивал бы. Но он уже не тот, зубы стерлись, и когти пообломались. Единственное, чем он может потешить свою память, чем может себя прежнего воскресить, так если в грязи изваляется. Понимаешь?

Лелька кивнула. Понятно, что тут не понять? Грязь – это она. Если у Верина столь сильная тяга к прошлой жизни, он не пройдет мимо девчонки, которая всем – манерами, внешностью, разговором, даже песенками – напоминает ему подружек юности, сормовских прошмандовок. С ней рядом он почувствует себя тем же молодым, удалым, бесстрашным, отвязным, свободным Мурзиком, каким был когда-то.

В теорию брата Лелька не слишком-то верила, но делала то, что он велел, потому что привыкла ему подчиняться. Ну что ж, оказалось, Гошка и впрямь великий стратег и тактик. Все вышло точно по его расчетам. Это Лелька поняла в первую же минуту, как выпорхнула из здания заготконторы, стуча каблучками (стоило увидеть покуривавшего на углу Верина, как от ее трудового энтузиазма остался один пшик: зачехлила машинку, сунула бумаги в стол, переоделась прямо в своем кабинете и ринулась на свиданку): Верин был совсем другим, чем вчера в ДК Свердлова. Там Лельку отечески угоманивал пожилой вальяжный дяденька, здесь на нее смотрел еще молодой, дерзкий, задорный и уверенный в себе мужчина, и Лельку даже оторопь прошибла на мгновение: ну и кавалер, откуда что взялось? Словно бы и впрямь двадцать лет с плеч! Плечи развернулись, голова вскинута, изрезанное морщинами лицо казалось гладким, и походка изменилась, из прежней шаркающей превратилась в упругую, крадущуюся, и даже в волосах седины поубавилось. Или ей просто мерещится в сумерках? Нет, чуяла Лелька, Верин изменился. А главное – боже ты мой, каким же бесовским синим пламенем играют его глаза! Лелька так и уставилась в его глаза, внезапно осознав, какую опасность таили они некогда, а может быть, и теперь таят для женского пола. Ей к горлу словно лезвие ножа приставили и щекочуще, медленно провели по коже…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю