332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Заговор между спальней и казармой (Елизавета Петровна) » Текст книги (страница 2)
Заговор между спальней и казармой (Елизавета Петровна)
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:14

Текст книги "Заговор между спальней и казармой (Елизавета Петровна)"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц) [доступный отрывок для чтения: 1 страниц]

Однако дело было не только в талии. Как это ни удивительно слышать, Елисавет за время своего вынужденного затворничества немало поумнела. И поняла: ей бессмысленно сейчас мечтать о престоле. Кто ее поддержит? Народ? Вряд ли. Народ ненавидел ее мать, обрусевшую немку, ее откровенно честили шлюхой. Для знати Елисавет – шлюхина дочка, вдобавок незаконная. Духовенство никак не может опомниться после тех моральных и физических порок, которым подвергал его отец Елисавет, здесь она тоже не найдет поддержки. Вот разве что Феофан Прокопович на ее стороне. Так ведь что он один может? Среди иностранцев сторонников у нее почти нет: граф Вратислав, австриец, вот и все, а прочие знай высмеивают ее в своих донесениях, перебирают имена ее любовников. Гвардия – вот где ее любят. В том смысле, что у нее там есть несколько любовников. Но этих трех-четырех храбрецов мало. Вот кабы она могла поднять в свою поддержку полк!.. Не может. Значит, и говорить нечего, и мечтать не о чем.

Она отвела глаза, и Лесток понял, что ничего не получится. Авантюристка из Елисавет никакая. Да и вообще – разве бывают беременные авантюристки?..

* * *

Этот разговор он вспомнит позднее – спустя десять с лишком лет! – когда однажды Елисавет ворвется к нему ноябрьской ночью 1741 года, только что вернувшись с придворного куртага: дрожащая, перепуганная до смерти, с огромными, остановившимися глазами – и выпалит:

– Все кончено! Все погибло! Онавсе знает!

Она– это была Анна Леопольдовна, мать наследного императора Ивана V Антоновича, за его малолетством ставшая правительницей. Это Лесток понял сразу. Но что же, в конце концов, стало известно Анне?

Не сразу Елисавет смогла говорить связно. Пришлось дать ей водки. Эту дочь отъявленного пропойцы и полковой шлюхи лучше всего успокаивали именно простые народные – солдатские! – средства. Наконец зубы Елисавет перестали стучать, она перестала трястись и рассказала, что именно произошло на том куртаге, после которого все переменилось в ее жизни.

Правительница Анна Леопольдовна подошла к своей молодой и красивой тетушке и сказала, глядя свысока – хотя ростом она была пониже Елисавет, однако мгновенно усвоила себе все манеры, приличные государыне:

– Что это значит, матушка?! Слышала я, будто вы, ваше высочество, имеете корреспонденцию с армией неприятельскою [2]2
  Анна имела в виду шведские войска, которые в это время стояли на границе с Россией.


[Закрыть]
и будто ваш доктор ездит к французскому посланнику и с ним неприятелю способствует? Советуют мне немедленно арестовать вашего лекаря Лестока. Я всем этим слухам о вас не верю, но надеюсь, что если Лесток окажется виноватым, то вы не рассердитесь, когда его задержат!

Елисавет чуть не рухнула в обморок. Арест Лестока, пытки, которые невозможно выдержать… Он проговорится о том, что Елисавет мечтает о троне! Проболтается, что француз Шетарди, шведский посланник Нолькен, молодой граф Михаил Воронцов, а прежде всего – он сам, Арман Лесток, пробуждают в ней честолюбивые мечты! Пока это только мечты, но мечты изменнические, поэтому и из-за них можно быстренько проститься со свободой, а то и с жизнью…

Елисавет удержалась от обморока только каким-то чудом и заодно удержала себя от того, чтобы не пасть на колени перед правительницей и не начать каяться во всех грехах чохом. Она принялась оправдываться и делала это так жарко, так убедительно – ну еще бы, станешь убедительной, спасая жизнь, которая буквально повисла на волоске! – что любой профессор элоквенции [3]3
  Красноречия.


[Закрыть]
немедленно снял бы со своей лысой головы и возложил на ненапудренные волосы царевны свою профессорскую шапочку с кисточкой – в знак восхищения ее талантом.

На счастье и свою беду, Анна была доверчива. Она обняла свою насмерть перепуганную тетушку, успокоила ее – и моментально забыла о неприятном разговоре. Ей самой было о чем горевать. Морис Линар, саксонский посланник и любовник правительницы, отбыл в Дрезден испросить дозволения оставить посольскую деятельность и перейти в русскую службу. Такова была воля ошалевшей от любви правительницы, с которой саксонский двор спорить не собирался.

До Елисавет, между прочим, доходили слухи, будто Линар остерегал правительницу на ее счет. Накануне отъезда он даже потребовал от Анны арестовать Елисавет. Однако любовь сделала правительницу слишком благодушной, и опасность на некоторое время отвернула от Елисавет свой рыкающий зев.

Вот тогда Лесток и нарисовал царевне картину ее ближайшего будущего. Причем нарисовал в буквальном смысле слова: взял перо и, разрывая от поспешности бумагу, намалевал на двух игральных картах две картинки. На одной была изображена корона, а на другой – монашеский клобук, над которым покачивалась петля. И пока Елисавет переводила глаза с одной картинки на другую, как бы выбирая для себя наиболее предпочтительный исход (обе возможности так или иначе означали для нее смерть!), он и вспомнил ее уныло опущенную голову, печальный взгляд, устремленный на живот, и безнадежный голос:

– Куда мне с таким брюхом?..

Что же она ответит сейчас? Какую судьбу выберет для себя? Согласится ли участвовать в авантюре, которая может возвести ее на трон, но может привести и прямиком на плаху?..

Но тогда, в январе 1730 года, до этой судьбоносной ночи было еще далеко.

* * *

…О дальнейших событиях, которые происходили в Петербурге после смерти юного императора, Елисавет узнавала только из чужих уст. Похоронили Петра. На престол взошла Анна Иоанновна. Первым делом она разорвала пресловутые «кондиции» и сделалась самовластной императрицей. И «верховникам», которые пытались ограничить ее власть, и тем, кто противился ее вступлению на престол, пришлось дорого заплатить за это. Тяжелее всех пострадали многочисленные Долгорукие: кто казнен, кто сослан. По злой иронии судьбы, Алексей Григорьевич с семейством, в числе коего были Екатерина и Иван, обрученная невеста и фаворит бывшего государя, отправился в тот самый Березов, куда их общими стараниями не столь давно был загнан несчастный Алексашка Меншиков.

Услышав о расправе со своими недоброжелателями Долгорукими, Елисавет должна была, наверное, позлорадствовать. Однако она залилась слезами и никак не могла успокоиться – особенно после того, как узнала, что Екатерина-то, оказывается, пустилась в путь беременной от своего юного жениха и в марте месяце, еще не доехав до Березова, родила мертвого ребенка.

Плакала Елисавет и от жалости к несчастной красавице, от которой удача точно так же отвернулась, как и от нее самой. Но куда больше слез пролила она от страха.

Она и не подозревала в своей двоюродной сестрице Анне Иоанновне, дочери старшего брата отца, такой жестокости! Эта не слишком далекая толстуха, киснувшая в своей невыносимо провинциальной Митаве, оказалась истинной палачихой. Злополучные Долгорукие были, конечно, с точки зрения Елисавет, преизрядные сволочи, однако столь беспощадной кары они не заслужили. А может быть, Анна Иоанновна вообще скора на расправу? Вон как обошлась с «верховниками», которые не то что покушались на ее власть – просто пытались ее ограничить! Что же она сделает с той, которая по праву стоит к трону гораздо ближе ее? Что она сделает с Елисавет, если только заподозрит в ней соперницу в борьбе за власть?

Страшные картины возникали в голове. Ссылка в Сибирь? Монастырское вечное заточение? Каземат, из которого она никогда не выйдет? А то и принародная казнь – якобы за участие в каком-нибудь выдуманном заговоре? Или – все-таки не совсем удобно казнить публично двоюродную сестру – к ней тайно явится подосланный убийца?

И Елисавет поняла, что единственное спасение для нее – затаиться. Надо во что бы то ни стало убедить Анну в своем миролюбии, в преданности, а главное – в своей глупости и легкомыслии. Ей надо спрятать в карман свои авантюрные наклонности, свое яростное желание участвовать в решении чужих судеб. Она и со своей-то судьбой никак не может разобраться!

Надо притихнуть. Затаиться. Анна должна поверить, что Елисаветка – круглая дура, которая и не помышляет о престоле, а думает только о своих удовольствиях.

Вдобавок ей и впрямь хотелось утешаться, хоть как-то развеивать свое горькое одиночество…

Втихомолку родив сына (роды приняла некая особа по имени Яганна Петровна Шмидт, которая оказывала подобные тайные интимные услуги еще императрице Екатерине; она же переправила ребенка в простую семью, где он вырос, не зная о своем происхождении, совершенно забытый своей легкомысленной матерью), Елисавет надеялась отсидеться в любимой Александровой слободе. Здесь у нее были подружки среди крестьянок, с которыми она общалась как с равными. Каталась с ними с гор на санях, и так же истошно визжала, и так же с удовольствием валялась в сугробах. Как ни бедна она была (а денег на ее содержание отпускалось настолько мало, что не на что было заказывать новые платья, оттого Елисавет зимой и летом ходила в одном и том же простеньком беленьком платье из тафты, подбитом черным гризетом: чтоб не пачкалось по подолу), а все же хватало на простенькие лакомства для этих подружек: изюм, орехи и пряники. Девки учили ее петь крестьянские песни и плясать. К пению Елисавет была не слишком способна, зато танцевать любила самозабвенно, и, мечтая о недоступных ей балах, она вовсю отплясывала на вечорках и упивалась восхищенными взглядами молодых деревенских красавцев.

Вскоре по велению Анны Иоанновны пришлось переехать в Петербург. Правительница решила, что опасная соперница (она все еще видела в Елисавет опасную соперницу!) должна быть у нее на глазах. На тот случай, если предпримет какую-нибудь попытку заговора. Чтобы комплот [4]4
  Заговор.


[Закрыть]
сразу раскрыть, а Елисаветку – либо в монастырь, либо на виселицу!

Конечно, Анна Иоанновна была особа подозрительная, однако приказ Елисавет переехать в Петербург правительница измыслила не сама – отправила его по настоятельному совету своего любовника Эрнста Бирона. Нет, умнейший и хитрейший из всех курляндских конюхов отнюдь не подозревал во фривольной дочери Петра Великого талантов заговорщицы. Но не мог же он признаться своей венценосной подруге, от которой зависело его благосостояние, положение и будущее, что он хочет видеть Елисавет как можно чаще, потому что неравнодушен к ней. Бирон прекрасно понимал, что никакой возможности заполучить Елисавет в свою постель у него нет – при малейшем подозрении и с головой можно проститься, Анна была кошмарно ревнива! – однако пересилить желание видеть ее не мог.

Ну что ж, Елисавет подчинилась приказу и прибыла в столицу. Ее поселили в доме, стоявшем почти на окраине города. Она и в Петербурге меняла любовников как перчатки, так что этот дом в конце концов приобрел дурную славу.

Бирон бесился от ревности, и более всего потому, что не имел на эту ревность никакого права. На всякий случай он установил за Елисавет строжайшую слежку и методично, с истинно немецким упорством выкорчевывал, выпалывал из ее окружения всех, в ком подозревал близких и дорогих ей людей.

Анна Иоанновна тоже ревновала Елисавет – слава богу, о тайной страсти Бирона она не догадывалась, иначе в истории России императрицы Елизаветы Петровны не было бы: Анна непременно сжила бы ее со свету! Государыня просто-напросто завидовала Елисавет, ибо та считалась признанной красавицей, и даже испанский посол де Лириа, ненавидевший и презиравший ее, признавал, что она неотразима.

Да что де Лириа! Это признавали даже китайцы!

Однажды при дворе появилось китайское посольство. У китайцев были плоские, блинообразные желтые лица. Одеты гости были презабавно: вместо шляп какие-то черненькие домики с шариками, а вместо штанов юбки. Потом, правда, оказалось, что это все же не юбки, а шаровары в сажень шириной, еще и пошире запорожских! Императрица Анна Иоанновна сначала пялилась на гостей, а потом вдруг возьми да и спроси, которую из присутствующих здесь дам они считают самой красивой.

Толмач помялся, однако все же перетолмачил вопрос. Старший китаец не замедлился с ответом:

– В звездную ночь трудно сказать, которая из звезд самая блестящая!

Анна Иоанновна этим не удовольствовалась. Во что бы то ни стало хотела, чтобы китаец указал на нее! Однако тот поклонился Елисавет и сказал, что считает еесамой красивой. Одна беда – у нее слишком большие глаза. А впрочем, это даже хорошо, иначе-то никто не остался бы в живых при виде такой красоты!

Разумеется, императрицу сей роскошный комплимент разъярил… Это было еще одной каплей в чаше ее ненависти к Елисавет, которая изливалась на тех, кто служил ей.

Внезапно учинили обыск у Ивана Петрова, регента хора Елисавет (она была большой любительницей музыки), и нашли загадочные и опасные бумаги: письмо о возведении кого-то неведомого на престол российской державы и отрывок какой-то пьесы о принцессе Лавре. Регент был схвачен и препровожден в Тайную канцелярию. Однако на допросе клялся и божился: письмо вовсе не письмо, а слова из хорала, который исполнялся в день тезоименитства Анны Иоанновны.

Императрица напряглась – и припомнила, что да, пелись в ее честь такие слова… Пьеса же о принцессе Лавре предназначалась для домашней постановки. Беда прошла стороной – регенту поверили.

Вскоре разразилась гроза над головой преданной Яганны Шмидт. Она имела неосторожность нелицеприятно отозваться о Бироне. Яганна отведала плетей и отправилась в монастырь. Анну Иоанновну весьма интересовало дознание. Ходом его она осталась не слишком-то довольна и заявила, что высечь и отправить в монастырь следовало не какую-то там служанку, а саму Елисавет, которая ведет себя как отъявленная распутница.

Да, Елисавет снова дала повод смаковать подробности своей личной жизни!

Ее нового любовника звали Алексей Шубин. Он был прапорщиком лейб-гвардии Семеновского полка, где произведен был в унтер-офицеры, а потом в прапорщики. В полковых казармах его и увидела Елисавет.

Надо сказать, что по прошествии времени в этих казармах у царевны появилось множество друзей. Строго говоря, гвардия – это было общество, в котором она вращалась, и это общество теперь было ей предано, обожало ее.

Для гвардейцев ничего не значило, что отец женился на ее матери уже после того, как родилась Елисавет. Женился все-таки! Главное, что она – дочь Петра!

Елисавет отвечала любовью на любовь. Она крестила солдатских и офицерских детей (за что ее почтительно называли «матушкой»), она строила глазки статным воинам, она танцевала с ними и кружила им головы, она выбирала из их среды любовников…

Веселый, неутомимый плясун и еще более неутомимый кавалер, Алексей Шубин оказался родственной душой этой рыжей неугомонной царевны. Елисавет удалось добиться, чтобы возлюбленного дали ей в ординарцы, – и теперь они были неразлучны.

Однако лейб-гвардейский прапорщик был удалец не только в постели. Шубин оказался достаточно честолюбив, чтобы поддерживать и разжигать честолюбие, почти угасшее в его подруге. Он не уставал напоминать Елисавет о ее происхождении и праве на престол. Возможно, он чаял и сам обрести там место, ведь память о солдатской прачке, ставшей императрицей, могла вдохновить какие угодно честолюбивые мечты.

Неведомо, что именно послужило толчком к грозе, которая грянула над его головой: эти опасные разговоры или слишком страстная привязанность к нему царевны. Видимо, Бироном руководили как ревность, так и желание предотвратить возможный заговор, когда он попросил у Анны Иоанновны жизнь или смерть Шубина.

Алексей был перехвачен – не в казармах, где это могло вызвать неудовольствие и даже бунт, а по пути к Елисавет, – арестован, разжалован из гвардии и, обвиненный в государственной измене, подвергнут пыткам, бит кнутом, а затем отправлен в вечную каторгу на Камчатку. Сопровождающим бывшего лейб-прапорщика в ссылку был дан строжайший приказ нигде, ни в каких пересылках не отмечать его имени, а по приезде в место назначения немедля женить его на какой-нибудь туземке.

Шубин был обречен на забвение, а Елисавет стали сниться такие кошмары, от которых она просыпалась с криком и принуждена была искать успокоения в объятиях истопника Василия Чулкова.

Впрочем, она не очень долго оплакивала Шубина. Время – лучший лекарь, и, как ни банально это утверждение, оно тем не менее истинно. Сердце этой ветреной особы просто не могло пустовать. Там в разное время поселялись конюх Никита Возжинский (рассказывают, что он был настолько низкого происхождения, что не имел даже фамилии и получил ее позднее – по названию одного из необходимейших в конюшенном деле предметов), камер-паж Пимен Лялин, отличавшийся редкостной обольстительностью, кучерской сын Ермолай Скворцов, а уж гвардейцев, солдат и офицеров перечислять устанет рука… Ну и Василий Чулков подвизался на той же ниве, куда ж без него! Однако новая любовь Елисавет была настолько сильна, что перечеркнула все ее прежние привязанности.

В 1732 году в ее жизни появился чернокудрый малоросс Алексей Разумовский, певчий императорской капеллы.

Маркиз Иоахим де ла Шетарди, французский посланник и друг Елисавет, совершенно очаровательно, с истинно галльским юмором излагал в своих донесениях историю появления Алексея Григорьевича при дворе:

«Некая Нарышкина, вышедшая впоследствии замуж, [5]5
  Так иносказательно Шетарди называет подругу и родственницу Елизаветы – Анастасию Михайловну Измайлову.


[Закрыть]
женщина, обладающая большими аппетитами и приятельница цесаревны Елизаветы, была поражена лицом Разумовского, случайно попавшегося ей на глаза. Оно действительно прекрасно.

Нарышкина обыкновенно не оставляла промежутка времени между возникновением желания и его удовлетворением. Она так искусно повела дело, что Разумовский от нее не ускользнул. Изнеможение, в котором она находилась, возвращаясь к себе, встревожило цесаревну Елизавету и возбудило ее любопытство. Нарышкина не скрыла от нее ничего. Тотчас же было принято решение привязать к себе этого жестокосердного человека, недоступного чувству сострадания…»

Далее, в том же донесении, Шетарди отмечал:

«Если его облик и хранит еще остатки неуклюжести, свидетельствующей о его происхождении и воспитании, то эта неуклюжесть, быть может, и исчезнет при заботливости, с какой царевна его шлифует, заставляя его, невзирая на тридцать два года, брать уроки танцев, всегда в ее присутствии, у француза, ставящего здесь балеты…»

Да уж, Елисавет и впрямь «шлифовала» своего нового любовника как могла. Разумовский из певчих сделался придворным бандуристом, затем был назначен гоф-интендантом, получив под свое начало двор и все имущество Елисавет. Ну и ее ветреное сердце, само собой разумеется. Она влюбилась страстно, она готова была на все ради Алексея, и, забегая вперед, надо сказать, что он навсегда остался властителем ее сердца, хотя порою ему приходилось разделять эту власть с другими, в числе которых, кстати, был и его собственный брат.

Но сейчас речь не о том.

Жизнь шла своим чередом, Елисавет боялась или радовалась, меняла любовников, танцевала, флиртовала… Что-то менялось… но была в ее жизни некая величина, которая оставалась постоянной и неизменной уже много лет. Имя этой величины было лейб-медик Арман Лесток. И если даже появление Разумовского не было способно пробудить Елисавет от той нравственной спячки, в которую она впала – сначала из страха и осторожности, потом просто по привычке, мечтая, конечно, о троне, но уже почти уверовав в недостижимость этих мечтаний, – то именно Лесток непрестанно пытался пробудить ее дремлющее честолюбие.

Лейб-медик был весьма непростым человеком. Именно его послала Елисавет к Бирону, когда после смерти Анны Иоанновны он недолгое время пробыл регентом маленького императора Ивана Антоновича, но вскоре был свергнут по приказу его матери Анны Леопольдовны, которая с этих пор стала зваться правительницей и принялась мечтать о том времени, когда ей удастся воцариться на российском престоле. Лесток выразил Бирону сожаление о происшедшей с ним беде. То есть Елисавет ему вполне доверяла…

Сын француза-протестанта, искусного хирурга, Иоганн Герман (на французский лад – Арман, ну а русские простодушно звали его Иван Иванычем) Лесток унаследовал от него талант и знания. Из Ганновера, где остались его родители, он уехал сперва во французскую армию, но счел, что там безобразно мало платят и слишком часто приходится рисковать в боях, а потому, прослышав, что в России не хватает хороших лекарей и выдвинуться там – раз плюнуть, в 1713 году предложил свои услуги в Петербурге. Он понравился Петру – императора поразила живость его ума и ловкость, с которой франтоватый красавчик орудовал хирургическим ножом, – и вскоре был назначен лейб-хирургом его величества. Уже через три года Лесток сопровождал Петра и Екатерину в заграничном путешествии, однако оказался неосторожен: чесал языком насчет загадочных отношений Петра и его денщика Бутурлина – и заплатил за это ссылкой в Казань. Между прочим, правда глаза колет: о некоторых особенныхпристрастиях преобразователя России разговоры ходили давно. Очевидно, знала об этом и Екатерина, потому что она постаралась загладить жестокость мужа: чуть только Петр умер, Лесток был возвращен из ссылки и придан ко двору цесаревны Елисавет.

Отношения пылкой красавицы и лекаря, воленс-ноленс посвященного во все ее интимные тайны, были сложными… Мардефельд, посланник прусского короля Фридриха II, докладывал о них своему двору так:

«Особа, о которой идет речь, [6]6
  То есть Елизавета.


[Закрыть]
соединяет в себе большую красоту, чарующую грацию и чрезвычайно много приятного с большим умом и набожностью, исполняя внешние обряды с беспримерной точностью.

Родившаяся под роковым созвездием, то есть в самую минуту нежной встречи Марса с Венерой, она ежедневно по нескольку раз приносит жертву на алтаре матери Амура. Первым жрецом, отмеченным ею, был подданный Нептуна, простой рослый матрос. [7]7
  То есть Бутурлин.


[Закрыть]
Теперь эта важная должность не занята в продолжение двух лет. До того ее исполняли жрецы, не имевшие особого значения. Наконец нашелся достойный в лице Аполлона с громовым голосом, уроженца Украины, и должность засияла с новым блеском. Не щадя сил, он слишком упорствовал, и с ним стали делаться обмороки, что побудило однажды его покровительницу отправиться в полном дезабилье к Гиппократу, посвященному в тайны, чтобы просить его оказать помощь больному. Застав лекаря в постели, она уселась на край ее и упрашивала его встать. А он, напротив, стал приглашать ее позабавиться. В своем нетерпении помочь другу сердечному она отвечала сердито: «Сам знаешь, что не про тебя печь топится!» – «Ну, – ответил он грубо, – разве не лучше бы тебе заняться этим со мной, чем со столькими из подонков?» Но разговор этим ограничился, и Лесток повиновался».

Словом, Лесток был достаточно близок Елисавет, чтобы принимать живейшее участие в ее судьбе и пробуждать в ней опасные надежды на возможность переворота.

О перемене ее судьбы мечтал и еще один старинный друг Елисавет – Михаил Воронцов, бывший ее камер-юнкером с четырнадцати лет. Его старший брат Роман женился на богатой купчихе Марфе Ивановне Сурминой и получил доступ к ее огромным деньгам, которыми через Михаила щедро ссужал Елисавет, когда у той были финансовые затруднения. А поскольку это было практически всегда, то Воронцов находился в числе ближайших Елисавет людей. Неудивительно, что он мечтал о лучшей участи для своей подруги и поддерживал идею заговора и переворота.

В это время в Петербурге появился маркиз де ла Шетарди. Его задачей было отвратить взоры России от Австрии, к которой были весьма расположены Анна Иоанновна и сменившая ее Анна Леопольдовна. Сначала он думал, что и Елисавет поглядывает в сторону Вены, и держался с ней настороженно. Однако Лесток сообщил, что эта легкомысленная женщина вполне могла бы стать императрицей и делать все, что нужно Франции. С тех пор Шетарди начал заверять Елисавет в своей преданности. Однако сам по себе он ничего не предпринимал до тех пор, пока с ним не разоткровенничался шведский посол Нолькен и не сообщил, что его страна тоже против союза России и Австрии, а у него есть деньги, чтобы поддержать Елисавет в случае переворота: сто тысяч талеров.

Услышав эту цифру, Шетарди понял, что дело серьезное. Шведы рассудительны, они не станут мешаться в дело, не сулящее успеха. Но если заговор удастся, то все лавры достанутся шведам. А Франции что же?

Впрочем, Шетарди не склонен был спешить и лезть в это дело очертя голову. Он так осторожничал, что в течение 1740/41 годов Версалю то и дело приходилось подстегивать своего посланника, чтобы он активнее поддерживал Елисавет и убеждал ее подписать обязательства, которые от нее требовала Швеция в лице Нолькена. А они были нешуточными. Шведы хотели немедленно ввести в Россию войска, а Елисавет должна была при своей победе вернуть Швеции все земли, отнятые у нее Петром Великим.

Елисавет отказалась. Как ни было ей страшно лишиться таких серьезных союзников, она заявила, что не может совершить шаг, за который ее потом будет проклинать собственный народ.

Шведы настаивали, французы их то поддерживали, то выражали скептицизм по поводу возможного заговора, так что Шетарди хватался за голову и жаловался:

– Я не в силах понять, чего хочет от меня Версальский двор!

Этот господин отнюдь не был ни отважен, ни решителен – от удалого мушкетера в нем ровно ничего не было! – и даже особой хитростью не отличался, а уж деньги считал, словно какой-нибудь ростовщик. Он вообще был жаден и никак, никакими суммами не помогал Елисавет, которая хотела поощрять этими деньгами своих гвардейцев.

Вот на кого она рассчитывала больше всего, вот на кого надеялась: на этих удальцов, которым сам черт был не брат. Однако их готовность сквитаться с немецкими правителями нужно было непрестанно поддерживать. Елисавет часто бывала в казармах, ну а когда такой возможности не было, гвардейцев настраивал в ее пользу служащий Академии наук Христофор Якоб Шварц и рядовой Преображенского полка Петр Грюнштейн.

Да уж, сторонники у Елисавет были самые диковинные. Вместе с ней – трусоватой, обиженной, взбалмошной, сластолюбивой, не слишком умной, чрезмерно осторожной и в то же время безрассудной женщиной – в это дело ввязались авантюристы высокого полета, бесстрашные искатели приключений. О нет, не Шетарди, хотя от француза можно было бы ожидать весьма большой склонности к авантюрам. Однако Версалю приходилось не останавливать и остерегать, а подталкивать своего нерешительного посланника! А вот Лесток… И Шварц…

Христофор Якоб Шварц (русские звали его Карл Иванович) был сначала трубачом в Семеновском полку, а затем, желая зашибить хорошие деньги и заодно удовлетворить свою страсть к путешествиям и приключениям, оказался в составе русской дипломатической миссии, которая отправлялась в Китай. Ее глава Савва Лукич Рагузинский счел, что в составе делегации непременно должны быть музыканты: валторнисты и трубачи, так что первоначально предполагалось, что с трубой Шварц и не расстанется. Однако его натура требовала выхода, вдобавок у него оказался не только талант инженера, но и некоторое образование. Когда посольство добралось до Амура, именно Шварц нашел места для строительства Селенгинской и Нерчинской крепостей, именно он составил для этого чертежи.

Однако долго заниматься такой скучной работой, как инженерная, Шварц не мог, несмотря на то, что по возвращении оказался в Академии наук. Он так и пребывал там мелким служащим, который только и искал, в какое новое приключение ввязаться. Лесток свел давнишнего приятеля с Елисавет – и скоро Шварца беспрестанно видели в Семеновском и Преображенском полках. Побуждать к действиям гренадеров ему помогал сержант Грюнштейн.

Около года заговорщики то воодушевлялись, то сникали. То составляли список, кого из противников арестовать в первую очередь (Остермана, Миниха, барона Мендена – брата Юлии Менден, фаворитки Анны Леопольдовны, графа Головкина, Левенвольде и т. д.), и советовали Елисавет в решительную минуту надеть панцирь, то вдруг осознавали, что ничего толком не сделано, что они живут призрачными мечтами, нет ни денег, ни четкого плана действий (нечеткого, кстати, тоже не было!) и, скорее всего, ничего у них не получится… Понятия о серьезной конспирации ни у кого не было никакой, поэтому их всех – чохом и по отдельности – давным-давно бы уж повязали за одни только разговоры, когда бы эти фигуры не казались всем окружающим слишком уж несерьезными. Даже английский посланник Финч, который сообщил Анне Леопольдовне о возможном комплоте, тотчас отмахнулся и сказал:

– А впрочем, Елисавет слишком толста, чтобы быть заговорщицей!

И все кругом принялись хохотать: ну да, она и впрямь чрезмерно расплылась…

Но все-таки какие-то опасения ее забавная фигура и вся эта мышиная возня вокруг нее внушали. Морис Линар, фаворит Анны Леопольдовны, требовал ареста Елисавет. Просто так, на всякий случай. На том же настаивал и Рейнгольд Левенвольде, который не переносил эту расплывшуюся, взбалмошную особу, так непохожую на свою матушку, благосклонностью которой он много лет назад пользовался. Левенвольде поддерживала его любовница Наталья Федоровна Лопухина, урожденная Балк, – немка, племянница пресловутой Анны Монс, ненавидевшая всех родственников Петра Великого лютой, мстительной ненавистью. Тем паче его дочь, которая, строго говоря, имеет все права на русский престол… Муж правительницы, Антон Ульрих Брауншвейгский, безмолвствовал. Впрочем, его все равно никто и никогда не слушал. Остерман, не столь категоричный, как прочие немцы, состоявшие при дворе, но более хитрый, тоже опасался Елисавет, однако не настаивал на ее аресте, а изо всех сил пытался отыскать ей какого-нибудь иноземного принца, чтобы сплавить Елисавет замуж куда-нибудь подальше, откуда она уже никогда бы не вернулась, как не вернулась умершая в Голштинии царевна Анна Петровна. По счастью – или как назло! – ни одного подходящего принца не находилось.

Никто не знает, как бы долго все это тянулось, однако в дело наконец-то вмешалась самая выдающаяся авантюристка «всех времен и народов» – Судьба. Похоже, ей просто надоело ждать, когда начнут сами двигаться фигуры на ее шахматной доске, и она решила их подтолкнуть.

* * *

После того судьбоносного куртага Елисавет наконец-то поняла, что дольше тянуть невозможно. Вдобавок ко всему наутро стало известно, что всем гвардейским полкам только что отдан приказ о выступлении. Если они уйдут из столицы, защитить Елисавет будет некому. Сообщили об этом и Шетарди. И хотя маркиз, по своему обыкновению, снова начал мямлить, осторожничать и настаивать, что следует еще месячишко подождать, несколько гвардейцев, явившихся к Елисавет с настоятельными требованиями действовать, сыграли решающую роль. Сержант Грюнштейн всегда отличался красноречием, но нынче был особенно убедителен.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю