332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Сыщица начала века » Текст книги (страница 14)
Сыщица начала века
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:13

Текст книги "Сыщица начала века"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

И эти стихи теперь навсегда ассоциируются в памяти Алены с одним из самых жутких впечатлений ее жизни: ведь подругой запьянцовского Лехи была та самая «голая русалка алкоголя», Любка Красовская, беспощадная убийца, глава банды, застреленная загадочным человеком по имени Игорь [14]14
  Эта история описана в романе Е. Арсеньевой «Репетиция конца света».


[Закрыть]
. Алена с Лехой виделись мельком, уже когда все было позади, во время милицейского расследования, однако, похоже, не только для нее те давние воспоминания были неприятными. Одутловатая Лехина физиономия вытянулась, рот приоткрылся, в карих глазах вспыхнул ужас.

– Доктор, ты… – Леха одной рукой схватил Денисова за рукав халата, а другой тыкал в Алену: – Ты ее откуда взял, а?

– На улице нашел, а что? – ни на миг не замедлил с ответом Илья Иванович.

– Выгони! Выброси! Положи, где взял! – зачастил Леха. – Она же знаешь кто?! Она жуть! Она иглу в яйце видит! Она все про всех угадает! Она Люську прикончила! Она полдома разрушила! Она таку-ую компанию разбила, всех моих друзей распугала… – Он горестно всхлипнул. – Она про тебя все разузнает, все выяснит, все выспросит, душу наизнанку вывернет, а потом в книжке тако-ого пропишет! Знать не будешь, где правда, а где вранье. Сам запутаешься, спал ты с ней или нет.

– Пока нет, а что будет дальше, посмотрим, – вежливо ответил доктор.

Люба коротко хохотнула, а Алена бросила на Денисова осторожный взгляд.

Посмотрим? Это интересно… Но что-то особого энтузиазма в голосе доктора не слышно…

И в эту минуту послышалась мелодия «Кукарачи».

Денисов захлопал себя по карманам. А смешной электронный голосок пел-распевал старую-престарую песенку:

 
Я с досады чуть не плачу,
У меня в груди вулкан.
Ты сказал мне: кукарача,
Это значит таракан.
 

Леха испуганно смотрел на доктора, а тот продолжал шарить по карманам. Люба сначала потихоньку хихикала, а потом стала хохотать так, что никак не могла закрепить пластырем иглу в вене заливисто храпящего Генки.

Денисов наконец-то нашел в одном из многочисленных карманов свой обшарпанный «Siemens», погрозил ему пальцем:

– Будешь так громко петь, я тебя на вибратор переключу, понял? Алло! Слышу, Виктор Михайлович! Что? Сердце? Но у нас тут человек под капельницей… Понятно.

Нажал на пару кнопок, выполняя свою страшную угрозу телефону, и развел руками:

– Дан приказ – ему на запад… Собираемся, барышни. Сюда приедет линейная бригада, а мы перебазируемся на сердечный приступ.

– Молодой человек! – окликнула Люба высокомерно.

Леха оторвал враждебный взор от Алены и обратил его на Любу, не успев изменить выражения:

– Что?

– Подойдите сюда! – скомандовала та. – Проследите, чтобы ваш приятель ненароком не дернулся, чтобы игла не выскочила. Понятно?

– Понятно, – растерянно протянул Леха, с испугом глядя на жирную Генкину руку, соединенную с капельницей, и за те несколько минут, что он пялился на иглу в вене приятеля, бригада успела очутиться за дверью.

– А между прочим, – сказала Люба, – надо бы линейную предупредить, что нам уже заплатили за капельницу. А то сегодня доктор Карпов дежурит, он свою денежку из… пардонте, из заднего кармана брюк у клиента достанет!

– Не надо! – бросила Алена. – Не надо никого предупреждать!

Доктор Денисов, прыгавший по ступенькам впереди, повернул голову и пристально взглянул на писательницу.

– Мстительная барышня, – сказал он.

Люба подмигнула, а Алена отвела глаза.

Наверное, зря она так… Денисову это не понравилось.

Ну что ж, что сделано, то сделано!

Из дневника Елизаветы Ковалевской. Нижний Новгород, 1904 год, август

Давно я ничего не записывала. За это время произошло столько всего… Что из случившегося занести в дневник, а что похоронить в глубинах памяти, дабы со временем вовсе позабыть? Конечно, если воспринимать дневник как беспристрастного свидетеля моей жизни и времени, то я должна фиксировать всякое событие. Однако не получится ли так, что по прошествии какого-то времени мне самой станет стыдно перечитывать некоторые строки?

Но я обещала и себе, и покойному отцу… Придется писать. Постараюсь при этом обходиться без комментариев – может быть, так мне будет проще?

А впрочем, чего жеманиться? Диво уже то, что я имею возможность сесть за свой стол, раскрыть дневник, взять в руки перо и задуматься: писать – не писать. За эти дни выпадали минуты, когда я уже прощалась и с жизнью, и с тем, что мне в ней дорого, – ну и с этим дневником, конечно.

Хорошо! Описываю все сначала. С самого начала – и со всеми подробностями!

Пусть эти записи станут моим покаянием…

Смольников заявил, что одной мне явиться к Марковой недопустимо – он заедет за мной сам.

– Это неприлично. Вы с этой особой незнакомы, – мотивировал он, – под каким же предлогом визитируетесь к ней? Да она вас просто-напросто не примет. С Евлалии станется! Другое дело, если мы прибудем вместе. Тут уж, как ни солоно ей от вашего появления покажется, она принуждена будет сдерживаться. Да и не поверит она в серьезность моих намерений относительно вас, коли мы порознь прикатим!

Поскольку обсуждалось все это еще на общем совещании, мужчины приняли точку зрения Смольникова. Мне пришлось смириться. В конце концов, что я, старая дева, знаю о тонкостях отношений двух бывших любовников?

Смириться-то я смирилась, однако мне еще жальче стало бедную девушку. И захотелось хоть как-то отомстить этому ужасному человеку. Улучив мгновение, я выпалила во всеуслышание:

– Надеюсь, господин товарищ прокурора, мы отправимся на городском извозчике, а не в казенной пролетке?

Ох, каким взором наградил меня Смольников… Разумеется, никто не нашел в моих словах ничего особенного, кроме заботы о правдоподобии нашего появления у Марковой, но мой-то враг отлично понял заключенный в них ядовитый намек!

Он опустил глаза и голосом, в котором слышался явный скрежет металла, ответствовал:

– Не извольте беспокоиться, сударыня. Я и сам прекрасно понимаю неуместность нашего появления в казенном экипаже!

После этого совещание наше окончилось, и меня отвез домой в своей карете лично господин Птицын. Впрочем, поскольку я живу всего лишь кварталом дальше, чем он, это, надеюсь, не составило ему особых затруднений. Вот только понять не могу, что же случилось нынче вечером со всеми мужчинами? Отчего они, прежде едва затруднявшие себя взглядами в мою стороны (да и то взгляды эти были всегда исполнены презрения и высокомерия), сделались вдруг столь любезны и предупредительны? Или впрямь поверили, что женский ум ничуть не хуже мужского? Надеюсь, я им это доказала…

Следующий день не принес никаких новостей, и вот настал вечер. Я позвала Павлу и сообщила, что мне предстоит деловой визит, нужно выглядеть прилично, но не слишком официально. Соединенными усилиями мы подобрали для меня темно-зеленое платье с пелериною. Но только я уселась перед зеркалом, попросив Павлу заплести мне волосы в косы и уложить короной вокруг головы, как в дверь позвонили.

Оказалось, это явился Смольников! За полчаса до назначенного срока! И вновь меня поразила отъявленная развязность, а проще сказать – наглость этого человека. Ворвался в мою квартиру, как к себе домой, и Павла, этот суровый Цербер, которая в прежние времена даже и братьев моих подружек-гимназисток на порог не пускала, неколебимо стоя на страже приличий, – Павла ни словом не поперечилась, а пялилась на него с глупейшей улыбкой на своем морщинистом лице. Право, я готова поверить, что существует определенный сорт мужчин, которые производят на всех без исключения женщин то же гипнотическое влияние, какое удав оказывает на кролика. Старые и молодые, они моментально теряют всякий разум, начинают хлопать глазками, глупо улыбаться – и сами влекутся в пасть хладнокровного чудовища. К счастью моему, у меня редкостно крепкие нервы, и Смольникову никогда, нипочем не взять надо мной верх!

Итак, господин товарищ прокурора ворвался в комнату – и надо было видеть, как перекосило его физиономию при виде меня!

– Что это такое?! – вскричал он, швыряя в кресло трость, котелок (новый, не робеспьеровский, а безупречно подходящий к костюму), перчатки и легкое кашне, которое весьма элегантно обвивало его шею. Право, ведет себя, будто у себя дома, совершенно по-свойски! – Что я вижу, глубокоуважаемая Елизавета Васильевна?!

В голосе его звучало такое негодование, что я, честно признаюсь, слегка растерялась.

– Не понимаю… – с запинкой выговорила я. – О чем вы говорите?

– Да об этом, не побоюсь сказать, роброне времен наших прабабушек! А то и прапрабабушек! И в этом бесформенном балахоне вы собираетесь отправиться в гости, где намерены соперничать с женщиной, которая сделала соблазнительность своей профессией?!

– Да я ни с кем не намерена соперничать, господь с вами! – вскричала я.

– Как? – еще пуще возмутился Смольников. – А что же вы тогда намерены делать? Изображать мою престарелую гувернантку?

У меня перехватило дыхание…

– О господи всеблагий! Елизавета Васильевна, да неужели вы так и не научились разбираться в психологии человеческой?! – всплеснул руками этот омерзительный грубиян, не давая мне и слова сказать в ответ. Видимо, он смекнул, какое это будет слово! – Неужели вы не поняли, каким образом и отчего вам вчера удалось привлечь столь пристальное внимание к своим словам? Неужели не были удивлены столь разительно изменившимся к вам отношением? А ведь главную роль тут сыграл сущий пустячок: ваше прелестное синее платьице. Нет, два сущих пустячка: платьице и распущенные волосы. Вы прежде совершали огромную, можно сказать, роковую ошибку, являясь перед своими коллегами в образе, pardon, синего чулка и тщательно скрывая как вашу молодость, так и вашу красоту. О, я понимаю: вы опасались выглядеть легкомысленно. Вы полагали, что ваши слова будут иметь больший вес, ежели будут изречены неким унылым существом неопределенного пола. Однако ваша неопытность сыграла с вами плохую шутку. Видите ли, мужчины – существа странные. Есть поговорка: женщины-де любят ушами. Так вот: мужчины слушают глазами! Чтобы воспринять слова женщины, им прежде нужно получить удовольствие от созерцания ее. Насладиться ее красотой! Таковы законы мужского восприятия мира. И вчера вы блистательно подтвердили эту аксиому. Ваши чудесные волосы, ваше лицо, преображенное новой прической, восхитительное платье, которое так соблазнительно подчеркивало все достоинства вашей фигуры, – все это произвело на мужчин то впечатление, которое производит на несчастных кроликов взгляд питона. Старые и молодые, они моментально теряют всякий разум, начинают хлопать глазками и глупо улыбаться – и сами скачут в пасть хладнокровного чудовища.

Только остолбенением, в кое повергло меня сие высказывание (слово в слово повторенная моя мысль!), и можно объяснить то, что я не бросилась к Смольникову и не осыпала его градом пощечин. Точно таким же столбом стояла у двери Павла, только если мои негодующие чувства все же отразились на моем лице, то ее поглупевшая физиономия не выражала ничего, кроме самого что ни на есть рабского, беспредельного обожания.

– Откройте гардероб! – скомандовал Смольников, величественно махнув перчатками, которые держал в руках. – Я сам решу, в чем должна поехать в гости к моей бывшей пассии пассия нынешняя!

Ничуть не сомневаюсь, что он отлично разбирается в одежде. Во всяком случае, в мужской: это видно по его серому костюму с отлично сидящим элегантным двубортным пиджаком, брюкам с обшлагами, по модным замшевым перчаткам без краг, едва достигающим края ладони, щегольскому кашне – зеленому с красным турецким узором… Я привыкла видеть его в строгом мундире, а тут явился какой-то денди. Но все-таки у него нет никакого права досматривать мои вещи!

Я ринулась вперед и закрыла гардероб своим телом.

– Барин, да вы уж того… слишком… – хихикнула Павла, заслонившись рукавом, словно деревенская простушка. – Где ж это видано, чтобы в гардероб к барышне заглядывать?!

– Не видал я, что ли, дамских гардеробов и даже комодов? – хмыкнул Смольников. – Ну так и быть, поступим следующим образом. Я отвернусь, а вы вынимайте из шкафа все туалеты поочередно и предъявляйте их мне. И оставьте вашу глупую стыдливость, Елизавета Васильевна! Помните, что сие нужно в интересах дела!

– Боюсь вас огорчить, господин товарищ прокурора, но у вашей нынешней пассии не столь много нарядов, как у пассии бывшей, – произнесла я со всей возможной ядовитостью.

– Ну хорошо, хорошо, уговорили! – с мученическим видом завел глаза Смольников. – В таком случае могу я попросить вас облачиться в то же самое синее платье, в коем вы были вчера? И распустить волосы.

– Дались вам мои волосы! – чуть не закричала я.

– Вот представьте себе – дались! – упрямо сказал Смольников и, прихватив с кресла свое кашне, шляпу и трость, вышел, мрачно приказав:

– Немедленно переодевайтесь! На все про все у вас четверть часа. Полагаюсь на вас, милейшая Павла!

После этого он вышел в прихожую, а «милейшая Павла» взялась меня переодевать и перечесывать.

Я не сопротивлялась: была всецело подавлена преображением этой женщины, которую прежде считала незыблемо преданной только мне. Но бог ты мой, довольно оказалось появления смазливого молодого человека с развязными манерами и хорошо подвешенным языком, чтобы моя нянька, заменившая мне мать, а потом и отца, и всех друзей, жившая моими интересами и вообще бывшая неким столпом моего мира, – чтобы моя Павла принялась служить ему так же истово, как прежде служила мне!

Уму непостижимо! Более того – она словно бы и не замечала мрачного молчания, в котором я замкнулась. А физиономия ее хранила столь же восторженное выражение, какое может быть у жрицы-фанатички, готовящей христианскую мученицу на заклание во имя какого-нибудь идольского кумира.

Ну ладно! Я вытерплю и это! Ради того, чтобы добыть улики, выяснить обстоятельства зверского убийства, я готова на все. Но я вернусь. Я вернусь домой, и тогда…

Чудилось, нынче вечером внутри у моей обычно медлительной Павлы тикал некий хронометр-ускоритель, потому что она выпроводила меня в прихожую минута в минуту спустя четверть часа. В это время Смольников разговаривал по телефону. Выражение лица у него при виде меня сделалось очень странное, и меня вдруг пронзила догадка: а ведь, пожалуй, не так уж он и умен. Ну разве может у умного мужчины быть такое баранье, размягченное выражение глаз?

Впрочем, в ту же минуту Смольников, который, как я уже говорила, отличался быстротой реакции, встрепенулся, принял обычное свое насмешливое выражение, сказал в трубку:

– Все, отбой. Я еду! – И отключился.

Подал мне руку:

– Извозчик ждет у крыльца, дорогая! – и увлек на лестницу с такой стремительностью, что у меня не хватило времени даже возмутиться этим словечком: я была всецело занята тем, чтобы удержаться на ногах.

Внизу пролета мне все же удалось оглянуться: Павла стояла на площадке, свесившись вниз, и смотрела нам вслед с умильным выражением. Вроде бы даже слезы мерцали на ее глазах!

«Да что она будто воспитанницу на казнь провожает!» – возмутилась я, и только тут меня поразила мысль о том, что мой нынешний вояж может быть опасным. Все-таки я еду в дом возможного убийцы!

– Не думаете ли вы, господин товарищ прокурора… – начала я, лишь только мы разместились в щегольском двухместном экипаже.

– Я думаю, что вам следует немедленно забыть мою должность, – перебил меня Смольников. – А также мою фамилию. И желательно даже имя-отчество.

– Как же мне вас называть там, куда мы едем?

– Мои многочисленные друзья обычно называют меня Гошей, – отозвался этот легкомысленный тип. – А также Гошенькой! Или Жоржем. Так что выбирайте.

– Гоша?! – вскричала я. – Да ни за что на свете! Ненавижу это имя. Да и Жорж не лучше.

– Можете звать меня просто «дорогой», – предложил Смольников самым деловитым тоном. – Правда, так обычно обращаются друг к другу супруги, а мы, согласно легенде, пока еще только жених с невестой.

– То есть как – жених с невестой?! – взвилась я.

– Ради бога, тише, Елизавета Васильевна! – прошипел он. – Вы нарушаете конспирацию.

– Какую еще конспирацию?! Нас никто не слышит! – Я невольно понизила голос.

– А извозчик? – Смольников показал глазами в широкую спину кучера. – Разве вы не знаете, что извозчики имеют обыкновение болтать с горничными и дворниками? Вообразите, что он перекинется словцом с этой, как ее… Манечкой, Дашенькой, Дунечкой…

– Дарьюшкой, – процедила я.

– Вот именно! Разве мы хотим, чтобы Вильбушевич или Евлалия Маркова узнали от Дарьюшки о том, что вы не только не питаете ко мне никаких чувств, но просто-таки ненавидите меня?

Ох, актер… Ох, комедиант… Как чувствительно дрогнул его голос при этих словах! Право, такому таланту мог бы позавидовать сам Качалов!

Я не выдержала и засмеялась:

– Ну хорошо. Я буду называть вас просто Георгием. Договорились?

– Спасибо и на том, – сдержанно отозвался Смольников, и больше мы не обмолвились ни словом.

Вообще-то от моего дома на Черном пруду до жилища госпожи Марковой на Острожной площади вполне можно было бы дойти пешком, однако темным вечером по нашему городу ходить небезопасно. Мостовые хороши только на Большой Покровской, а чуть сойдешь с центральной улицы, так рискуешь ежели не ноги переломать, то увязнуть в грязи. Деревянные тротуары более напоминают мостки, местами они проломаны. Освещение чем дальше от Покровки, тем ужаснее. На Ошарской всерьез чудится, что ты воротился в те времена, когда разбойная Ошара наводила ужас на всякого прохожего-проезжего человека…

Мы выбрались на Варварку. Проезжая мимо часовни Варвары-великомученицы, я мысленно попросила у нее помощи. Варварою звали мою матушку, она частенько водила меня сюда. Часовня и по сю пору принадлежит к числу моих самых любимых, даром что мала и неказиста.

«Заступись, Варвара-великомученица!» – быстро взмолилась я, глядя на крест над куполом, и тут же приняла прежнее холодное выражение лица.

– Мы подъезжаем, – сквозь зубы проронил Смольников. – Умоляю вас, забудьте о том, каковы наши истинные отношения. Вообразите, что я – вовсе не я, а лучший, умнейший, красивейший в мире человек…

– О, слышу голос Пьера Безухова! – невольно усмехнулась я.

– Заклинаю, запечатлейте эту улыбку на вашем личике на весь вечер! – шепотом вскричал Смольников. – Мы прибыли!

Коляска остановилась близ двухэтажного ладненького домика (низ каменный, верх деревянный), видневшегося в глубине садика. Весной здесь, конечно, буйствует сирень, а летом – жасмин. Скоро все засияет недолговечным осенним разноцветьем, но сейчас, на исходе лета, вокруг нас шумело одно темное облако буйной зелени.

Чуть только экипаж остановился у калитки, распахнулась дверь и невысокая женщина с лампой в руке показалась на крыльце, выжидательно вглядываясь в темноту и поднимая лампу повыше, чтобы лучше видеть.

– Новая горничная какая-то, – пробормотал Смольников, расплачиваясь с извозчиком и помогая мне сойти с подножки. – Прежде у Евлалии была такая мегера, а эта ничего, симпомпончик.

Да уж, глаз у него острый, ничего не скажешь! В сумерках и на расстоянии разглядеть «симпомпончика»! Я видела только курносенький нос, русые косы, окрученные вокруг головы (да, хороша была бы я, явись с такой же прической!), и довольно складненькую фигурку. Когда мы подошли поближе, я увидела серебряный медальон сердечком, блеснувший на высокой, обтянутой черным форменным платьем груди. Ах боже мой, какие нынче горничные пошли романтичные!

– Вы к Евлалии Романовне? – спросил «симпомпончик» простонародным говором. – Как прикажете представить?

– Доложите, что прибыл господин Смольников и мадемуазель Ковалева, – приказал мой провожатый – и до боли стиснул мой локоть, почуяв, видимо, изумление, которое охватило меня при звуке столь безбожно искаженной фамилии.

– Молчите! Так надо! Думаете, Евлалия не слышала о знаменитой женщине-следователе? – сердито шепнул он. – Ведь у нее в гостях будет Вильбушевич. А вдруг черт принесет и его дочь? Вы что, хотите, чтобы вас немедленно узнали?

– Интересно, от кого бы это ваша Евлалия могла обо мне слышать? – буркнула я, смиряясь с переименованием.

– Вполне может статься, что даже и от меня.

– Что?! И вы решили привести меня сюда после того, как рассказали ей обо мне?

– Не волнуйтесь, – хладнокровно произнес Смольников. – Описанный мною ранее портрет весьма далек от теперешнего оригинала. Я вас не знал такой, какова вы сегодня, ну и, естественно, представил Евлалии нечто иное.

Синий чулок, канцелярская крыса, сушеная селедка… или вобла? Нет, и то и другое! Ах ты…

– Спокойно! – Стальные пальцы Смольникова снова впились в мой локоть. – Все потом!

Мы вошли в дверь и оказались в небольшой прихожей, обставленной весьма затейливо: все было легонькое, металлическое, покрытое бронзовой краской, обтянутое веселеньким шелком. Все, вместе взятое, напоминало птичью клетку. Была здесь и настоящая птичья клетка, стоящая на тонконогом столике и прикрытая поверх синим шелковым платком. Видимо, платок мало успокаивал обитателя клетки, потому что оттуда доносились звуки, напоминающие недовольное кудахтанье.

«Надеюсь, там не курица?» – подумала я желчно, чувствуя, как напряглась перед встречей с хозяйкой. А вот и она!

Зацокали каблучки, и на лестнице показалась высокая и тонкая женская фигура. Одета она была весьма своеобразно: в нечто, сшитое, такое ощущение, из разноцветных шелковых платков, напоминающих вот этот, накинутый на клетку. Поверх одеяния хозяйка была увешана множеством золотых и серебряных цепочек. Она вся шелковисто шелестела, металлически звенела, блестела и переливалась. Шапочка из золотистой сетки плотно обтягивала ее маленькую темную головку. При ближайшем, впрочем, рассмотрении я убедилась, что волосы у нее не просто темные, а с сильным рыжим отливом, как если бы она постоянно пользовалась знаменитой помадой Анны Чилляг, которую распространяет Луиза Вильбушевич.

Между прочим, pourquoi pas? [15]15
  Почему бы нет? (фр.)


[Закрыть]
Ведь Луиза тоже жила в этом доме, пока не «поссорилась» с отцом…

Воспоминание мгновенно заставляет меня внутренне подобраться. И вовремя: особа в сеточке кидается на шею к Смольникову, словно готовясь влепить в его губы жаркий поцелуй, и останавливает ее лишь то, что тот, оказывается, сжимает в зубах папиросу. И когда только успел закурить? И зачем, главное? Неужто предвидел поведение хозяйки и решил таким образом защититься от интимностей?

Впрочем, если это ее и охладило, то лишь на мгновение.

– Гошенька, как же я обрадовалась, когда ты позвонил и сказал, что приедешь! – страстно выдохнула она, выхватывая папиросу из его рта и прикладываясь к ней, словно какой-нибудь Чингачгук – к трубке мира, взятой, условно говоря, у Монтигомо (ох, не сильна я в сведениях насчет североамериканских аборигенов!), и держа ее теперь на отлете, чтобы не мешала лобызаться.

Папироса уже не мешала, зато порыв Евлалии остановил сам Смольников. Отодвинул от себя страстную хозяйку на расстояние вытянутой руки и сказал:

– Pardon, дорогая. Мы не одни.

Хозяйка оглянулась – и, такое впечатление, только теперь заметила меня. А впрочем, что ж тут удивительного? Доселе все ее внимание было совершенно поглощено «Гошенькой».

Гошенька! Фу, какая пошлость!

– Ах, кто это? – воскликнула Евлалия с театрализованным ужасом, и я вспомнила, что она в прошлом актриса. Субретка, называл ее амплуа Смольников. Однако сие ее восклицание достойно трагической героини! – Кто вы, милочка? Наниматься пришли? Но я ведь послала в агентство госпожи Ольховской отказ!

Я стою и знай хлопаю глазами. Понимаю, что по роли мне следует обидеться, однако реплика Марковой настолько глупа и нарочита, что ничего, кроме смеха, не может вызвать.

– Угомонись, божественная Евлалия, – усмехается Смольников. – Извини, я не успел предупредить тебя, что буду не один, пришлось прервать разговор. – Ах вот кому он звонил, значит, с моего телефона! – Позволь представить. Елизавета Васильевна Ковалева, моя невеста.

– Что?!

С хриплым страдальческим воплем Евлалия отшатнулась, прижимая одну руку к груди, а другой шаря по воздуху, словно ища опору. Я невольно подалась вперед, чтобы оказать ей помощь, а Смольников выхватил из ее дрожащих пальцев свою папироску и сунул в рот, с видимым удовольствием затянувшись.

В этот миг рука Евлалии нашарила-таки опору, и по случайности ею оказалась та самая птичья клетка, из которой раздавалось кряхтенье. Пальцы вцепились в платок и конвульсивно сжались, сдернув его.

Обитателем клетки оказался огромный белый попугай какаду, который немедленно вытаращил блестящие, словно бусинки, глаза и завопил:

– Я безумен только в норд-норд-вест!

– Угомонись, старина Гамлет, – ласково сказал Смольников. – Погода нынче теплая, ветер ласковый – никакого норда, один сплошной зюйд. Ты как поживаешь, а?

– Что ему Гекуба, что он Гекубе? – хрипло вопросил Гамлет, и я смекнула, что передо мной настоящий театральный попугай, который изъясняется только репликами из пьес. Отсюда и имя. И тотчас, словно желая подтвердить мою догадку, Гамлет прокаркал: – Ее любил я. Сорок тысяч братьев…

– Все это в прошлом, уверяю тебя, – перебил его Смольников и, с сардоническим смешком выхватив из руки Евлалии платок, вновь набросил его на клетку. Оттуда раздалось недовольное кудахтанье, словно Гамлет моментально перевоплотился в курицу.

– Дорогая, будь осторожна с этой птичкой, – с усмешкой обернулся ко мне Смольников. – Имей в виду, этот актеришка вовсе не так безобиден, как кажется. Реплики из «Гамлета» – это не более чем увертюра к демонстрации его многочисленных талантов. Как ты думаешь, почему Ляля при гостях накрывает его платком? Да потому, что он ни с того ни с сего может начать страшно сквернословить! Даже босякам из ночлежек на Рождественке есть чему у него поучиться. Уж не знаю, кто его обучил такому виртуозному владению словом. Надеюсь, что не нежнейшая Ляля. И еще – имей в виду, что при нем надо быть осторожным в словах, даже когда он накрыт платком. У Гамлета острый слух и феноменальная память. Не побоюсь соврать, по-моему, он помнит все, что когда-либо было при нем сказано, в течение многих лет. Причем память его носит, как выражаются специалисты, ассоциативный характер. Какое-то неожиданное слово вдруг, словно ключ, откроет некую дверцу, и из Гамлета посыплются обрывки реплик, фраз и фразочек, любовных признаний, которые когда-либо выслушивала его хозяйка, ее перебранок с прислугой, сплетен, пьяных откровенностей…

– Откровенность за откровенность, дорогая! – раздался из клетки Гамлета голос Евлалии Марковой. – Ты мне расскажешь, каков он в постели…

– Молчи, дурак! Шею сверну! – взвизгнула Евлалия, сильно встряхивая клетку.

Гамлет хрюкнул, как если бы он был не попугаем, а поросенком, и мгновенно заткнулся, словно под покровом платка чья-то незримая рука и впрямь свернула ему шею.

Смольников от души расхохотался. Я же совершенно не знала, как себя вести, что говорить. Больше всего на свете мне хотелось захохотать, подобно моему «напарнику», но я не была уверена, что сие уместно.

– Значит, это твоя невеста? – севшим голосом переспросила хозяйка, прижимая руку к голове, будто там никак не могла уместиться мысль о коварстве ее бывшего любовника. – И зачем ты привел ко мне, блуднице вавилонской, сию белую голубицу?!

В голосе ее зазвучало рыдание, и я невольно тоже прижала руку – правда, не ко лбу, а ко рту. Чтобы не прыснуть. Сама не знаю, почему эта особа в сеточках и цепочках внушала мне такой смех!

– Угомонись, Ляля, – с усталой гримасой попросил Смольников. – Ты мне потом все скажешь, что на сей счет думаешь. Я просто хотел показать Лизоньке, какие потрясающие женщины делали мне честь своим вниманием. Пусть оценит, как ей повезло, какой бриллиант ей достался!

– А, так ее зовут Лизаве-ета! – протянула хозяйка дома, глядя на меня с особенным выражением. – Ну что ж, будем знакомы. Меня, как вы, должно быть, наслышаны, зовут Евлалия. Но для близких людей я сегодня – Лалла!

Так вот что должны обозначать переливчатые платки и цепочки! Евлалия пыталась изобразить индийскую принцессу Лаллу Рук из романтической поэмы Томаса Мура! Сия поэма нынче отчего-то сделалась чрезвычайно модной, на всяком журфиксе или литературном вечере ее непременно норовят декламировать или ставят по ней живые картины. Правда, на мой взгляд, Евлалия Маркова в своем наряде больше напоминала одалиску из какого-то опереточного гарема, но, с другой стороны, много ли я знаю одалисок или индийских принцесс, чтобы судить наверняка?

– А вас, Лизавета, – говорит она, не дав мне слова молвить, – а вас я буду называть… нет, не Лиза, это очень скучно и обыкновенно, а… например, Бетси! Что? Разве вы не знаете, что у англичан это уменьшительное имя от Элизабет. Итак, решено, на сегодня вы – Бетси.

И выжидательно таращится на меня своими темными, блестящими глазами, напоминающими птичьи.

– Добрый вечер, дорогая Лалла, – произнесла я со всем возможным добродушием. – Очень рада познакомиться с вами. Я высоко ценю то расположение, кое вы некогда оказывали моему жениху. Надеюсь, мы с вами подружимся и вы мне кое-что расскажете о его самых тайных пристрастиях. Что же касается имени, то можете звать меня как вам заблагорассудится. Бетси так Бетси! В «Анне Карениной» есть княгиня Бетси Тверская, помните?

Лалла растерянно моргнула.

А вот так не хочешь ли? Или вы с вашим Гошенькой думаете, что меня можно взять голыми руками? Ишь, с каким любопытством он наблюдает за нашей пикировкой! Небось вообразил, что две дамы вот-вот вцепятся друг дружке в волосы из-за его прекрасных черных глаз!

Лалла явно недовольна моей невозмутимостью, но делать нечего: не может же она затеять вульгарную ссору и поставить себя в неловкое положение перед Гошенькой (или Жоржем, это уж кому как нравится).

– Ну что ж, – говорит она с очевидным принуждением. – Коли так, прошу в комнаты. Гостей у меня нынче немного: по твоей просьбе, Гоша, я пригласила соседа, вернее, жильца. Тем паче он был так любезен, что одолжил мне нынче кухарку. Она исполняет роль горничной взамен моей захворавший Машки. А то прямо караул, хоть в агентство Ольховской посылай! А оттуда пришлют какую-то неумеху да еще сдерут за услугу больше, чем за сам наем.

Лалла оттарабанила все это, вцепившись в мой локоть и заглядывая в лицо, – видимо, вдохновленная тем живейшим вниманием, с каким я ее слушала.

А я просто-напросто никак не могла справиться с изумлением: господи, Вильбушевич одолжил Марковой на вечер свою собственную кухарку! А ведь она – кто? Получается, что двери нам со Смольниковым отворила Дарьюшка! Та самая Дарьюшка, которой был очарован Сергиенко.

Эх, черт, что же я ее поближе-то и потолковей не рассмотрела? Впрочем, надо быть, на сие хватит еще времени нынче вечером. Ей ведь и на стол придется подавать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю