332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Страшная сказка » Текст книги (страница 20)
Страшная сказка
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:13

Текст книги "Страшная сказка"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Егор Царев
Май 2001 года, Агадир – Марракеш

В автобусе он устроился сзади – последнее сиденье можно было назвать скорее диваном, и тут Егору было куда примостить поврежденную ногу. А главное, весь автобус теперь просматривался насквозь, и этой парочке, сидевшей где-то посерединке, никак было не укрыться от глаз Егора.

Выехали очень рано, в семь часов. Трапезная отеля была в эту пору почти свободна и от посетителей, и от еды, обслуга слонялась сонная, фокусник-жулик не появлялся; перекусили презираемыми булочками и чайком, вот и весь завтрак. А солнце уже шпарило так, словно и не заходило никогда. Африка, что же вы хотите!

 
Африка ужасна, да-да-да,
Африка опасна, да-да-да,
Не ходите в Африку, дети, никогда! —
 

вдруг забубнило в голове Егора неведомо чьим забавным голоском.

 
В Африке акулы,
В Африке гориллы,
В Африке большие злые крокодилы
Будут вас кусать, бить и обижать.
Не ходите, дети, в Африку гулять!
 

Он сам не ожидал, что эта древняя чепуха так прочно вбилась в сознание.

 
В Африке разбойник,
В Африке злодей,
Гадкий и ужасный
Бармалей.
Он бегает по Африке
И кушает детей —
Гадкий, нехороший,
Страшный Бармалей.
 

Дальше там шло что-то про Танечку и Ванечку, которые не послушались маму и папу и побежали в Африку. Здесь и настал им полный звиздец… А ведь, помнится, выходила к ним горилла, им горилла говорил-ла, говорил-ла им горилла, пригова-ривал-ла…

Предупреждала, короче.

Егор вскинулся. Эх ты, а ведь он задремал под непрекращающуюся бубниловку Константина Васильевича, который рассказывает про диковинное дерево аргана́, которое растет исключительно только в этом районе Марокко и, что характерно, не поддается искусственному насаждению, оттого и является огромной редкостью. Оно жутко колючее, вроде нашей облепихи, вручную собирать его ягоды, из косточек которых потом делают бесценное масло, совершенно невозможно, ну и хитрые мавры издревле пользуются помощью коз и верблюдов, которые эти ягоды съедают, а косточки… нет, не выплевывают, но все равно оставляют на земле. И вот небрезгливые арабы их подбирают. Промывают, очищают, а потом делают масло, которое считается непревзойденным косметическим средством. А женщине, известно, без разницы, чем намазать свою физиономию, если вслед за этим ей будет обещана неземная красота!

Женщины ведь куда смелее мужчин. Разве мужик решится, к примеру, вытерпеть уколы стремительно движущейся иглы в такое чувствительное местечко, как губы, лишь для того, чтобы губы эти сделались красивее, казались более пухлыми? Да пусть они идут в сад, скажет нормальный мужчина, меня и мои губы устраивают. А женщины – они храбрющие! И при этом такие доверчивые… Вот, к примеру, Надюшка – та, настоящая Надюшка – в глаза раньше Егора не видела, а доверилась ему. Тело свое доверила, красоту свою. Начала-то она не сразу с татуировки на попке, а прежде попросила увеличить ей губки, более красивую форму им придать. И в самом деле, губы у нее раньше были никакие. Можно сказать, их просто не было. Егор ее так и спросил:

– Где ж вы были, когда бог людям губки раздавал?

Она не замедлила с ответом:

– В очереди за глазами стояла.

Да уж, глазами ее господь не обделил. И умом. Это же надо – так ответить! Егор частенько западал на своих клиенток, но только на таких, которые умели сказануть. И его сразу потянуло к этой женщине. А потом, когда он начал работать… Происходит это так: клиентка лежит на хирургическом столе, ты над ней наклоняешься, и локоть твой воленс-неволенс упирается ей, пардон, в грудь. Короче, нарисовал он ей новый контур рта, обработал губки лидокаином, включил машинку, начал рисовать, верхнюю губу сделал, на нижнюю перешел, и тут ротик у нее начал дрожать неудержимо, в точности как будто она заплакать собралась.

Егор испуганно отдернул руку:

– Больно?

И тут она начала хохотать. Лежит на его столе и вся трясется от смеха.

– Что?! – спрашивает он, думая, что у клиентки истерика.

А она в ответ:

– Ой, извините! Просто я подумала, сколько же сисек этот локоть перещупал!

Матерь божия… Когда лежит перед тобой тургеневская барышня и говорит непристойности – это так заводит! Егор еле смог усмирить себя и не наброситься на даму до окончания работы. Ну а уж потом… потом еще неизвестно, кто на кого набросился. Жаль только, что им нельзя было в первый день целоваться: губки-то у красотки все проколотые, больно!

Ох, как она завела его, как надолго завела!.. Отчего кажется, что не было у него такой женщины ни до, ни после? И видеть сейчас в просвете между креслами, как ее темно-рыжая голова лежит на плече другого, как этот другой иногда поворачивает свою белобрысую башку и дышит ей в волосы, чуть касаясь их губами и улыбаясь при этом от счастья…

Гоша, ты что, рехнулся? Кого ты видишь в просвете между креслами?! Это же не та Надюшка, это и не Надюшка вовсе! А интересно, как ее зовут, эту другую?..

А, тебе это интересно? То есть эта женщина тебе уже интересна? Бабник, бабник ты, Гоша, бабник неисправимый.

А все-таки все содрогалось в нем. Все ожило и неудобно, шокирующе шевелилось. То ли от вида нежных плеч, обтянутых легонькой кружевной рубашечкой, которая просвечивала вся насквозь, то ли от солененьких стишков, которыми наперебой вдруг начали разражаться спутники, услышавшие от гида о том, что масло арганы входит в состав какого-то зелья, которое знатоки называют «марокканской виагрой» и которое… ого-го, мужики, ого-го!

 
Хлебнувши масла аргана,
Поет и пляшет вся страна!
 

Нет, это чепуха. Вот покруче:

 
Глотнувши масла аргана,
Я понял: женщинам хана!
 

А это почти стыдливое:

 
Глотнувши масла аргана-зм,
Готов я испытать экстазм!
 

И наконец открытым текстом:

 
Хлебнув арга́ны,
Будто здешний сноб,
Я испытал оргазм
Нон-стоп!
 

Автобус хохотал так, что обиделся водитель, которому тонкости русского языка были, конечно, совершенно непонятны. После увещеваний гида все чуточку притихли, но смех вспыхивал то в одном уголке, то в другом.

Егор решил запереть свой слух для этих искушений. Некоторое время он мысленно увещевал плоть, уставившись на горы, казавшиеся пушистыми от аргановых низкорослых зарослей, и изо всех сил стараясь не пялиться в просвет между сиденьями, где мелькало тонкое плечо и белое кружево, по которому разметались рыжие пряди. Поудобнее устроился на своем «диване» и вдруг уснул, да так крепко, что проснулся, когда гид Константин Васильевич тряс его за плечо и говорил:

– Проснитесь, Егор, мы в Марракеше! Пора обедать.

Обед был забавный. Во-первых, на входе в ресторацию местные умельцы всех по очереди фотографировали. Люди этого не ожидали и поначалу столбенели с безумными лицами. Ну а когда гид объявил, что принудительная фотка стоит двадцать дирхам (практически два бакса, то есть чуть ли не шестьдесят рублей на русские деньги), народ счел, что искусство такого рода ему даром ни к чему. У каждого был свой фотоаппарат, поэтому принудительное щелканье в компании толстущих теток, с изумительной легкостью изображавших танец живота, державших при этом на головах поднос со свечами, тоже не имело успеха. А учитывая, что еды в тажинах [11]11
  Тажин – блюдо из обожженной глины с конусообразной крышкой, в котором готовятся на сильном огне в печи и рыба, и мясо, и овощи, и птица. В нем же пища и подается. И сама еда, и способ приготовления, и посуда называются одинаково – тажин.


[Закрыть]
было откровенно мало для людей, которые кое-как позавтракали восемь часов назад, можно прямо сказать: туристы расстались с представителями коренного населения натянуто. Как-то сразу захотелось вырваться из этих пыльных, нет, откровенно грязных, узких улочек старого города на современные, застроенные богатейшими белыми особняками улицы родимого Агадира, вернуться из тягостного зноя к прохладному океанскому бризу…

«За каким чертом я потащился в этот Марракеш? – почти с тоской подумал Егор. – До чего же нога разболелась, это что-то страшное! Не остаться ли в автобусе, не полежать ли? А народ пускай бродит, если силы есть».

Он нерешительно обернулся на готовую закрыться дверцу, как вдруг перехватил многозначительный взгляд, которым обменялись за его спиной Родион и «Надюшка». Ага, эти только и ждут, чтобы он сошел с дистанции. Ну так не дождетесь! И решительно махнул шоферу: ехай, мол, без меня. Я – как все.

Как все… Как все, Егор таскался, волоча больную ногу по садам Менары, разбитым вокруг огромного спокойного зеленого озера, откуда выглядывали жирные карпы, надеясь выпросить у туристов кусочек хлебца, который тут же и заглатывали. На берегу стоял прелестный мавзолей, построенный в память неверной султанши, застигнутой с любимым мальчиком в самый ответственный момент и утопленной в этом озере ревнивым султаном, который потом жестоко в этом раскаялся, начал призывать из волн дух обожаемой супруги и сам с горя утопился в той же Менаре.

Как все, Егор восхищался апельсиновыми рощами, усыпанными спелыми оранжевыми плодами… Это было, может, самое сильное по красоте впечатление в его жизни: зеленые аккуратненькие деревца с кожистыми листьями – и на них золотые яблоки Гесперид, те самые, дарующие вечную молодость яблоки, за которыми бедняге Гераклу пришлось сплавать на край света, на берега реки Океан. Апельсины это были, вот что такое. Апельсины!

Как все, он прикасался к белой стене мечети Святой Фатимы, покровительницы голубей, вымаливая себе удачу и счастье в любви и давая при этом обет никогда в жизни не есть голубиного мяса, иначе святая от тебя отвернется, но, если согрешишь по неведению (к примеру, покушаешь голубятинки, думая, что это курятинка), добрая Фатима тебя простит.

Как все, задирал голову перед мечетью Кутабья, на верхушке которой сияли позолотой три шара. Говорят, раньше они были сплошь золотые: на их изготовление пожертвовала все свои побрякушки какая-то султанша, согрешившая во время святого месяца рамадан и пытавшаяся всяко искупить свою вину. Искупила или нет, об этом история умалчивает, но шары эти навлекли многочисленные беды на Марракеш, потому что с тех пор завоевать его, чтобы их добыть, не пытался только ленивый.

Как все, мучился от зноя в разрушенном дворце султана аль-Бади, на полуобвалившихся стенах которого во множестве свили себе гнезда аисты – любопытные и равнодушные, суетливые и невозмутимые, обворожительные птицы, снисходительно взирающие на туристов, которые лениво бродили меж раскаленных от зноя развалин, совершенно обалдев от жары, от огромного солнца, которое вроде бы и не думало скатываться к западу, от полного отсутствия тени, словно бы и сами эти развалины излучали некий странный, немеркнущий свет.

Как все, радостно потянулся, почуяв долгожданную прохладу, к спуску в бывший, ныне упраздненный за ненадобностью зиндан, подземную тюрягу… и остановился, с тоской поняв, что не осилить ему спуска по крутым, скользким от осыпающихся камушков ступеням.

Егор проводил задумчивым взглядом исчезающие в подземелье фигуры. Весь день он глаз не сводил с тех двоих, но они держались безупречно, к нему не приближались, вообще вели себя так, словно ни чуточки не боялись опасного для них человека. Или сочли, что Родион достаточно запугал неудачливого всадника, а также парашютиста? Уверены, будто у бедного хромоножки зуб на зуб со страху не попадает и больше он не рыпнется? Или оставили свои черные замыслы… какие, кстати сказать? Полно, да не ослышался ли Егор там, на борту «Абу Карима», не почудилась ли ему роковая фраза про Надюшку Гуляеву, которая может пока еще пожить?

Ладно, так или иначе, а у него сейчас есть возможность немножко передохнуть, перестав разыгрывать из себя Холмса и служебно-разыскную собаку в одном лице. Из зиндана один вход и один выход, через черную лестницу не сбежишь; опасаться, что эта парочка начнет, подобно графу Монте-Кристо и аббату Фариа, пробивать тюремные стены, тоже вряд ли стоит. Никуда они не денутся, никаких своих черных замыслов не успеют осуществить.

Вытирая пот со лба и считая минуты, которые ему остались до того, чтобы полностью зажариться, Егор побрел к ближайшей башне, среди развалин которой он чаял отыскать хоть немного спасительной тени. О, какая благодать! Все-таки тень, хотя от зубчатой башни остался только один выступ. На вершине было гнездо аиста. Егор увидел пять птичьих голов, свесившихся через аккуратно уложенные сухие ветки гнезда, и их черные глазки-бусинки с любопытством наблюдали за человеком.

– Привет! – крикнул Егор, радостно взмахивая рукой, да так и обмер, когда у самого его уха чей-то голос испуганно прошептал:

– Тише!

Он обмер и мгновенно ощутил, что тени в этой развалине, пожалуй, переизбыток. Сказать, что Егор облился холодным потом, значит ничего не сказать. Он просто оледенел! А кто на его месте вел бы себя иначе, вдруг услыхав бесплотный голос? Человека не было, а голос его звучал – вернее, ее, потому что голос определенно принадлежал женщине. Чудилось, заговорила стена! Ну, тогда понятно, почему голос женский…

Что? Стены развалин древнего дворца в Марракеше говорят по-русски?!

Егор на всякий случай перекрестился. Да ну, призраки и демоны тут ни при чем, просто он перегрелся, заработал тепловой удар, вот и мерещится невесть что. Ну а коли кажется, надобно перекреститься! И в то же мгновение чуть не подскочил, когда второй голос произнес:

– А что такое?

Мать честная… Стена опять выразилась на чистом русском! Более того… Она не нашла ничего лучшего, как заговорить самым ненавистным Егору голосом – голосом Родиона.

Методом элементарной логической дедукции Егор установил, что женский голос принадлежал «Надюшке».

Сергей Лариков – Ольга Еремеева.
Апрель 2001 года, Северо-Луцк

Да уж, ночь выдалась на диво светлая. С одной стороны, это было хорошо: Серега смог отлично рассмотреть все слабые места забора. С другой – плохо: шатающаяся вдоль ограды фигура была видна как на ладони всякому желающему за ней понаблюдать. Но кому это надо в третьем часу ночи, а главное, забор не только скрывал жителей дачи от любопытных глаз, но и им не позволял ни за кем наблюдать. Таким образом, Серегина разведка оставалась тайной для Равиля, ну а если собаки сходили с ума, то уж такая их собачья доля.

Забор был слажен на совесть, серьезно починен в трех местах, высоченный такой, но Серега углядел-таки проржавевшую, скособоченную бочку из-под соляры, валявшуюся на свалке метрах в тридцати, и не поленился подкатить ее под забор. Это было то, что надо. Теперь он готов перелезть через ограду незамедлительно, лишь только Ольга отвлечет собак.

Честно говоря, ее нервишки и вообще способность действовать внушали ему некоторые опасения. Серега даже подумал, уж не поставил ли он ей непосильную задачу, и был немало удивлен, когда до него вдруг донесся оглушительный стук в окованные листовым железом ворота (не иначе били камнем) и истошный вопль:

– Помогите! Помогите! Откройте!

Что она там еще кричала, Серега не слышал, потому что крики потонули в оголтелом лае собак, немедленно кинувшихся к воротам. Теперь забор мог штурмовать не один только Серега, но и целая армия желающих, потому что собак ничего более не интересовало. Они так надсаживались, что Серега лишь с великим трудом различил голос Равиля, который пытался утихомирить зверюг. Он не стал терять времени, быстренько подставил бочку и перемахнул через ограду, постаравшись запомнить это место – на случай, если придется отступать тем же путем. Скорее всего так оно и будет, но как Сергей перетащит через забор Родиона, ежели тот, к примеру, пребывает в бесчувствии?.. Ладно, об этом потом. Главное – найти парня. А ежели он без сознания, ну что же, значит, придется ему в это самое сознание прийти. Есть некоторые приемы… Скажем, если мужика вдарить коленкой между ног, это не только повергнет его в бездну боли, но и здорово прочистит ему мозги.

Однако и это вопрос второй. Первый – отыскать на даче Родиона… если он вообще здесь. Вот будет хохма, если его увезли куда-нибудь в другое место! Но хочется верить, что Сереге не померещилась «Скорая», которая полным ходом летела в город, когда синий «жигуль» поспешал в Коротиху. Ольга в полузабытьи приткнулась в уголке сиденья и ничего не видела, а Сергей приметил белый «Фольксваген» и теперь пребывал в робкой надежде, что они приняли верное решение.

Из этого и будем исходить.

Пригибаясь, он ринулся к дому. Странные, полузабытые, вернее – уже напрочь забытые чувства вдруг ожили и взволновались в нем. Теперь о таких вещах говорить как бы и неприлично, но Серега с восторгом вспоминал свою недолгую службу в армии. Он начинал служить в спецназе, но как-то раз не рассчитал замаха и вместо того, чтобы лихо разрубить ребром ладони кирпич, сломал себе руку. Что-то там срослось неправильно, в этих многочисленных косточках пясти, и Серега был списан вчистую. С убеждением, что жизнь его кончилась. Так и жил с тех пор – задыхаясь от злости на свою бесталанную судьбу. Этим чувством было отравлено Серегино существование с утра до вечера, и лишь во сне он становился прежним: лихим, жестоким, удалым, бесстрашным, не знающим поражений. Во сне… и впервые наяву – вот теперь.

Он бежал по двору, и земля податливо пружинила под ногами, его словно выталкивало вверх, он уже почти летел, и ребро сломанной, искривленной ладони было готово одним ударом если не убить, так изувечить всякого, кто только осмелился бы…

Желающих не оказалось. Всплески голоса Равиля неслись сквозь лай собак от ворот, и Серега свободно вбежал в настежь распахнутую дверь дачи.

Коридорчик. Большой холл с камином. Оттуда две двери. Справа – в бильярдную. Здесь еще витает дымок… резкий, острый запах. Серега проглотил слюну. Чутье у него было собачье, другого слова не подберешь, память на запахи необыкновенная. Здесь курили те самые сигарки, которыми буквально вчера угощал его Родион! Скорее всего в бильярд сам с собой играл Равиль, вот и кий на столе только один, а чтобы сделать препровождение времени более приятным, он курил сигары, которые вытащил из портсигара пленного. Судя по количеству и качеству дыма, одной штучкой, деликатно позаимствованной, здесь не обошлось. Хорошо, если бы представилась возможность заглянуть в карманы Равиля… Боевые трофеи очень пригодились бы Сереге, но это уж как бог даст и удача позволит.

Он выскочил из бильярдной, перебежал холл, заглянул в другую дверь и сразу понял, что, кажется, нашел, что искал. Элементарная логика и опыт жизни любому-всякому подскажут, что наилучшее место для содержания похищенного пленного – подвал. Вход в такой подвал и искал Серега. В дачных домах он бывает либо в коридоре, либо на кухне. Причем в таком шикарном и просторном строении это вряд ли окажется вульгарное отверстие, вырезанное в полу и прикрытое деревянной крышкой с железным кольцом. Должна быть дверь… А вот и она. Железное кольцо тоже на месте. Ну и засов! Вот это засовчик!

Серега приготовился сдвигать его с неимоверным усилием, однако засов легко скользнул в сторону – масла на его смазку не жалели. Толкнул дверь – и очутился в еще одном коридорчике, из которого вниз вели земляные ступени. Спустился, придерживаясь за стенку – здесь лампочка светила не больно-то ярко, – и ахнул от нескрываемого восторга, попав вдруг в натуральный блиндаж, годный под расположение очень даже немаленького командного пункта на случай серьезной бомбардировки или артобстрела… ну, и для хранения такого количества продуктов, с которым вполне можно было пережить блокаду средней продолжительности.

Да, мешков, ящиков, железных и стеклянных банок тут было множество, а вот человека – ни одного. Ни живого, ни мертвого. Ни пленного, ни свободного. Ни связанного по рукам и ногам, избитого, беспамятного, ни бодренького и здоровенького. Серега уже хотел было разочарованно пожать плечами и ринуться обследовать дом дальше, однако что-то удержало его – какое-то чувство… Солдат, спецназовец, проснувшийся сегодня в задавленной санитарской душе, насторожился и шепнул: «Погоди! Смотри зорче!»

Серега медленно пошел по периметру подвала. Между деревянными стеллажами в стенах были прорыты углубления, служившие полками. Кое-где напиханы пустые или заполненные стеклянные банки, кое-где навалена пересыпанная песком морковь, еще какие-то продукты… У него вдруг гулко стукнуло сердце при виде бессильно свесившейся наружу мужской руки.

Серый пиджачный рукав, расстегнутый манжет рубашки… Серега помнил этот манжет белоснежным, а не запачканным в грязи, помнил его застегнутым золотой запонкой (он еще поразился: кто в наше время носит запонки!), и опоясывающий запястье тяжелый браслет швейцарских тикалок «Raymond Well» он тоже помнил. Теперь часов не было.

Ну, хорош субчик этот Равиль! Обчистил своего пленного, пока тот валяется без памяти. Или… или он уже?.. Чертова сила… Неужели?..

Серегу словно кипятком обдало от страшной догадки! Он нагнулся, сунулся всем телом в земляное углубление – и взвыл не своим голосом от страшного удара в нос.

Искры посыпались из глаз, Серега опрокинулся навзничь, свет померк. То есть он так ничего толком и не рассмотрел, мог только догадываться, кто нанес ему и этот бесчеловечный удар, и следующий, который поверг его в глубокое беспамятство.

…Она выждала, пока перестала шуршать щебенка под осторожными Серегиными шагами, потом несколько раз стукнула в ворота. Рука сразу заболела, но что-то не слышно было, чтобы приблизился лай. Ее не слышно! Ольга занесла было ногу, но тотчас поняла, что скорее сломает ее при ударах, чем произведет сколько-нибудь значительный шум. Беспомощно оглянулась. При дороге лежал камень. Она подняла его, ударила раз, другой, сперва нерешительно, потом сильнее и сильнее.

Ого, как загудели ворота, с какой скоростью стала приближаться волна лютого лая! И вот уже слышно надсадное дыхание, хрипение задыхающихся от злости псов, слышно, как они прыгают на ворота, в слепой, бессмысленной ярости ударяются телами о толстенные, обитые железом доски, не чувствуя боли, готовые на все, лишь бы добраться до той, которая колотит в ворота камнем и кричит, кричит истошно, срывая голос, даже не понимая толком, что кричит-то:

– Помогите! Откройте! Надо позвонить! Мужу плохо! Помогите! Гнойный аппендицит! Перитонит! Откройте! Спасите! Врача! Равиль, открой!

Казалось, это длится вечность – этот стук, эти крики. Она подавилась, закашлялась, начала хрипеть – как те собаки, сорвала голос:

– Откройте! Равиль, помоги! Мужу плохо! Позвонить надо!

– Кто там?! Кто кричит?! – Исполненный злобы тонкий юношеский голос врезался Ольге в ухо как электродрель. – Замолчи! А вы все тихо! Тихо! Лежать!

Услышав эту команду, Ольга согнулась в припадке неконтролируемого, истерического хохота. Зажала рот руками, от всей души надеясь, что рвущиеся оттуда звуки Равиль примет за рыдания.

– Кто это? – На уровне ее лица приоткрылось маленькое, величиной с ладонь, отверстие в воротах, в котором темно, сердито заблестели глаза Равиля. – Не вижу, кто?

На мгновение у нее отнялся язык, но тотчас Ольге удалось с собой справиться.

– Мы с вами незнакомы, – выдавила она, водя ладонями перед лицом, будто вытирая несуществующие слезы (когда не надо, они лились рекой, а когда смертельно понадобились для правдоподобности образа, высохли, предатели!). – Мы приехали в гости к Шпаликовым (эту фамилию называл в разговоре Василий), мужу стало плохо, а телефон сломался.

– К Шпаликовым? Которые около школы живут? Ничего себе, это ж от меня километр! Ближе никого не нашли позвонить?

– Везде темно, все спят, а у вас свет горит, – пробормотала Ольга, заходясь ознобной дрожью при мысли, что Равиль сейчас спросит, как она умудрилась увидеть свет через непроглядный забор, скрывающий дом почти до самой крыши.

Не прицепился. Помолчал, разглядывая ее еще пристальнее. Опять время замедлилось, сделалось тягучим, как патока. Потом Равиль неохотно выдавил:

– А куда звонить хотите, в районку или в городскую «Скорую»?

– Куда получится, – пробормотала Ольга, зажимая ладонью заколотившееся от радостной надежды сердце.

– Ну да, понятно, – буркнул Равиль. – Ладно, подождите, я собак привяжу, а то порвут вас на части. Это такие зверюги… Только договоримся – один звонок, один, а то знаю я вас, женщин, начнете подружек обзванивать, то да се, маму с папой…

– Только в «Скорую», – молитвенно прижала руки к груди Ольга. – Только в «Скорую», ей-богу!

Глазок закрылся. Ольга бессильно припала к воротам – ноги подкашивались, – вслушиваясь, как Равиль матом успокаивает собак, которые разошлись-разгулялись и нипочем не желали садиться на цепь. Было странно и даже страшновато слышать эти грубые, грязные выражения, произносимые удивительно молодым, чистым голосом. Ольга даже не удивилась, а как-то растерялась. Так, сама не своя, не отдавая себе отчета в том, что делает, она на подгибающихся ногах ступила на асфальтовую дорожку, которая вела к высокому крыльцу дачи.

Вдоль дорожки темнели еще не вскопанные клумбы – все-таки в апреле рановато заниматься цветоводством, – но легко было представить, как красиво тут летом. Ольге всегда нравились обильно засаженные, чтоб яблоку негде было упасть, клумбы, и совсем не ко времени она на миг представила себе, как насадила бы тут в живописном беспорядке гортензию и водосбор, золотой шар и циннии, астры и флоксы, георгины и гладиолусы, все подряд, а больше всего было бы космеи, белой и розовой космеи, пышные высокие кусты которой нравились Ольге до какого-то сладкого звона в сердце, трогали ее, как трогают самые лучшие, самые светлые детские воспоминания.

Она споткнулась и обнаружила, что стоит на ступеньке. Равиль уже поднялся на крыльцо и нетерпеливо торопил ее:

– Что ж вы встали, пошли!

Ольга нетвердо взбежала наверх, вошла в коридорчик, потом в просторный холл с непременным камином. Около дивана на низком столике – телефон с определителем номера. Эх ты, на табло будут высвечиваться набираемые ею цифры. Значит, не удастся набирать что попало, убеждая Равиля, будто номер занят! А ведь ей надо подольше потянуть время.

Это при условии, что Сергей в доме. Господи, если бы знать, что ее «армия» уже находится в расположении врага, насколько ей было бы легче!

Она прошла к телефону, пытаясь натянуть юбку на колени. С таким же успехом можно было бы пытаться накормить тысячу человек пятью хлебами, не называясь при этом сыном божиим. Оставалось надеяться, что Равиль не заметит дырок на коленях, а если заметит, то решит, что Ольга продрала колготки, пока бегала по деревне в поисках телефона.

– А куртец у вас и правда клевый, не наврала Розка, – послышался насмешливый голос за спиной. – Дадите поносить?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю