332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Шальная графиня (Опальная красавица, Опальная графиня) » Текст книги (страница 20)
Шальная графиня (Опальная красавица, Опальная графиня)
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:12

Текст книги "Шальная графиня (Опальная красавица, Опальная графиня)"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Какое-то неясное чувство, некое смутное опасение заставило Алексея не трогаться с места.

Окна в доме гасли одно за другим. Теперь светилось лишь одно на верхнем этаже. Порою какие-то неясные тени метались перед ним, и Алексей не сомневался: это окно Елизаветы, и сейчас она спорит там с Улькою. Уж точно – спорит! Чем же окончится этот спор?..

Свеча вдруг погасла. Алексей, похлопав коня по шее, быстро пошел к воротам, но приостановился. То же «нечто» подсказывало, что Улька вряд ли пройдет здесь: ворота заперты на ночь, а шуму ей поднимать наверняка не хочется. Скорее она будет уходить по берегу: он еще днем заметил там обходную дорогу.

Алексей побежал вдоль забора. Он и сам не понимал, какой прок ему в выслеживании дерзкой девки, но подобную тревогу ощущал не раз и прежде – в Сечи, в Сербии – и потом всегда благодарил бога за то, что слушался своих предчувствий.

Остановился под берегом, слушая перешептывание волн, вдыхая сладкий, влажный запах ночи, – и вздрогнул: голос Ульки произнес, казалось, над самым его ухом:

– Сюда, барыня. Так скорее дойдем. – И две тени скользнули мимо.

Барыня? То есть Елизавета? Куда, зачем пошла она ночью с крестьянской девкой, которая ее так откровенно ненавидит? Конечно, ревнивые глаза далее орлиных глядят, но Алексей почти сразу отмел предположение, что Улька – обыкновенная сводня, устраивающая тайные свидания своей госпожи. Уж очень тревожно было на душе! Даже захотелось окликнуть Елизавету, но... хорошо бы выглядел он сейчас! Ничего, лучше пока побыть в сторонке, последить за женщинами.

Он и предполагать, конечно, не мог, что это «немного» обернется несколькими часами пути! И с каждым шагом предощущение опасности в нем росло, крепло – и в конце концов Алексей понял, что вещая душа не обманула и на сей раз.

* * *

...А потом он бездумно брел по лесу, пронизанному солнцем, едва волоча ноги от безмерной усталости, телесной и душевной.

Елизавета сразу уснула, но Алексей еще долго лежал рядом, ожидая, пока бессильно раскроются стиснувшие его руки и он сможет выскользнуть из ее объятий, не потревожив, не разбудив.

Ему надо было хоть немного прийти в себя, а рядом с ней это было никак невозможно. Кинулся в искрящуюся реку. Чудилось: вода зашипела, коснувшись его опаленного страстью тела, но не принесла облегчения, только еще сильнее утомила.

Выбравшись на берег, кое-как вытерся, оделся. Елизавета все спала, лежа на боку, щекою на ладони, и у Алексея вдруг комок подкатил к горлу. Почему он не может снова лечь рядом, обнять, почему хочет уйти?

Но ему надо было, он должен был сейчас побыть один, прийти в себя от внезапности свершившегося! И, свернув разбросанные Елизаветины платье, рубашку, юбку, он вложил в спящие руки повод лошади, вяло помахивающей хвостом и наслаждающейся покоем. Он не хотел, чтобы Елизавета испугалась, если проснется одна, без него. Бог знает, когда он вернется и вернется ли вообще!

Когда он забрел подальше от берега, жар июньского дня отступил, оставив по себе лишь влажный, дурманный дух разогретой листвы: кругом играли узорчатые солнечные блики. Алексей прилег под кленовый кусток, укрыл лицо в зыбкой тени, смежил веки – и недоверчивая улыбка коснулась его уст.

Да уж, такого поворота событий даже он, с его привычкой к неожиданностям, не мог предугадать! Узнав Рюкийе в смятенной, разгневанной графине Строиловой, он не то что изумился, не то что не поверил своим глазам – был как молнией пронзен осознанием невозможности для человека противостоять божьей воле. Воистину: не для того соединяет господь людей, чтобы они дерзали разъединить свои судьбы, оправдывая себя обстоятельствами, болезнями, настроением, страхом, обидами, – не для того! И обвенчанные должны стремиться лишь друг к другу – но не по разным путям. Их дорога – одна, единая дорога. Аминь!

Алексей был слишком ошеломлен, чтобы испытывать радость встречи с Рюкийе – или печаль оттого, что она оказалась не той, кого мечтал найти. Вот и нашел он единственную женщину, которую воистину любил, но... но что? Легко было уверять себя, что ни прошлое, ни настоящее не имеет для него значения! А краем глаза взглянув на ту тьму, которая клубилась по ее следам, легко ли повторить эти слова?

Встреча с Вольным не шла у него из головы. Было мгновение, когда, казалось, не выдержит, выскочит из зарослей, расшвыряет всех, всех с криком: «Прочь! Это моя жена!» – однако что-то принуждало его стоять и смотреть, выжидая: а захочет ли она сама сбросить эти позорные путы, захочет ли сама, того не ведая, сделать шаг навстречу своему мужу?

Она сделала этот шаг – и теперь была под его защитой. Сражаясь с Касьяном, он словно бы сражался со всеми, кто хоть когда-то коснулся Елизаветы грязной, похотливой, жестокой рукою. Жаль, не судьба ему была добраться до Вольного!

Когда Алексей уже вез Елизавету по лесной дороге, он удивлялся своему самообладанию и робости. Не представлял, как начнет с нею разговор, как решится обнять... почему-то казалось, что прежде надо все же поговорить, объясниться. Но все сложилось иначе, все сложилось само собой. Так почему же он сейчас лежит здесь, в лесу, один, почему жмурится, глядя в высокое, бледно-голубое от зноя небо, по которому катится золотой шар солнца, но не возвращается на берег?

Его вновь опутала непонятная робость. Страсть уже второй раз освящала их встречи, но пока не был наведен духовный мост между двумя берегами этой единой реки-любви. Алексей знал, чувствовал: мало будет им с Елизаветою только телесного единения. Что-то должно случиться, чтобы их вновь соединить, как бы вновь повенчать. Что-то... он не знал что. Какая-то радость? А может, беда?

Он все думал, думал – и не заметил, как уснул.

Проснувшись, сразу вспомнил, где находится, одного не мог понять: откуда вдруг взялась ночь?

Сколько же он проспал здесь? А Елизавета? Ждет ли на берегу? Ушла? Ох, ну как так могло произойти?

Алексей замер, вскинув голову. Какой-то звук. Стон?

– Кто тут? – негромко окликнул он. – Елизавета? Рюкийе?

– Здесь, здесь, – отозвалось совсем рядом, но чуть слышно, как вздох. – Здесь...

О, как передать это мгновение ужаса, эту стынь в душе, сменившуюся жарким взрывом радости: нет, не она, слава богу! Алексей сердцем понял это еще прежде, чем наткнулся на ту, которая стонала, прежде чем упал на колени, едва различая в свете звезд мертвенно-бледное лицо.

– Помираю, – шевельнулись белые губы. – Прости...

Грудь ее была залита кровью, одежда черна от крови. Алексей вгляделся. Он видел, он уже видел это лицо!

– Кто это сделал? Почему?!

– Они! – Умирающая выдохнула это слово с таким отчаянием, но, казалось, истратила на него все свои силы – и умолкла, а когда, собравшись с силами, снова заговорила, Алексею почудилось, что и голос этот он уже слышал прежде. – Они ее увезли. Я выдала. Прости...

Она резко приподнялась, с хрипом выдохнула – и рухнула наземь. Запрокинулась голова, луч луны холодно заглянул в остановившиеся глаза – и Алексей узнал ее.

Улька. Это Улька!

Боже милостивый... Сколько смертей, крови сегодня! Почему так ужасно ознаменовался день, когда он вновь обрел свою Рюкийе?!

Но Улька, злосчастная... Кто же эти «они», так зверски ее убившие, кого она выдала им?

Сердце вдруг приостановилось – и, словно нехотя, с болью забилось вновь.

«Прости». Она сказала: «Прости!»

Он не помнил, когда еще бежал так, как в ту ночь. Не помнил, когда так кричал, звал, так метался, рыскал без устали по лесу, по берегу, по дороге.

Но все было напрасно, напрасно! Елизаветы он не нашел.

«Что-то должно, значит, случиться, чтобы вновь нас соединить? – подумал Алексей с такой ненавистью к себе, что, окажись сейчас в руках нож, ударил бы себя в сердце, как самого лютого врага. – Какая-то радость? Или беда? Так вот же она, беда! Ты ее накликал – так не знать же тебе покоя до той поры, пока ее не избудешь!»

18. И свет во тьме светит...

– Помрет, а? – пробурчал Тарас Семеныч, уныло отворачиваясь от окошка, за которым сеялся меленький дождик. – Как пить дать помрет! А?

Данила метнул на него взгляд исподлобья, но тут же вновь со всем вниманием обратился к своей работе. Было, ох, было что сказать толстомордому Кравчуку, однако не приспело еще время, да и не ждали от него ответа, потому он смолчал.

Матрена Авдеевна тоже молчала, не отводя от зеркала восхищенного взгляда. Приезд Араторна волновал ее лишь потому, что он привез жене начальника тюрьмы новые парижские притирания, ну а возня вокруг этой непоседной узницы оставляла Матрену Авдеевну спокойной с тех пор, как ее муж перестал выказывать графине Строиловой свое подчеркнутое расположение. Данила знал об этом доподлинно, ибо после смерти Глафириной он сделался у перезрелой модницы доверенным лицом, чем-то вроде наперсницы и субретки мужеского полу, только что в интимном туалете ее не принимал участия. Даже и сам Кравчук настолько обвыкся с постоянным присутствием бессловесного, тихого узника в будуаре своей жены, что почти не обращал на него внимания. Благодаря этому Даниле удалось узнать много любопытного для себя и полезного – для своей госпожи, как он всегда называл Елизавету. Ее особа для него была воистину священна; готовый вечно разделять тяжелую ссылку и опалу ее, он пожертвовал бы собой, чтобы извергнуть графиню из сего узилища, куда она попала как жертва клеветы и ложных слухов, по злоумышлениям людским и по своему злосчастию и неосторожности.

Елизавета не посвящала – да и когда было? – Данилу в тайну происков Араторна, так что юноша был по-прежнему уверен, что барыня его арестована за свою неосторожную связь с шайкою Вольного. Чистый душою, Данила полагал себя косвенным виновником сей связи, не сомневаясь, что графиня повстречалась с Вольным во время его, Данилина, освобождения от «лютой барыни». Впрочем, он во всяком случае полагал себя у нее в долгу, милосердовал о ней и вернуть сей долг намеревался всенепременно.

Прибытие мессира, от коего зависела судьба госпожи, разговор, затеянный Кравчуком, волновали его до дрожи, однако проворные, опытные пальцы оставались бестрепетны, осторожно укладывая в подобие морской раковины круто завитые локоны нового парика Матрены Авдеевны. Действовал он с особенным вдохновением, ибо сделан этот парик из кудрей Елизаветы. Какое было бы счастье – причесывать сейчас свою милую, пригожую барыню, а не эту откормленную и глупую гусыню! Но Елизавета не любила затейливых сооружений и всегда гладко зачесывала волосы ото лба, укладывая на затылке или вокруг головы тяжелые косы. Короткие кудри совершенно преобразили ее лицо, придав ему выражение беззащитно-трогательное и в то же время кокетливое. Данила, который был истинным художником там, где речь шла о женской красоте, пожалел, что еще никто не додумался постригать женские волосы так же затейливо, как мужские (он и не знал, что сейчас заглянул более чем на столетие вперед). «Ничего, я еще сооружу вам такую прическу, ваше сиятельство, что все прочие дамы поумирают от зависти!» – подумал он, улыбаясь, но, поглядев в зеркало напротив, увидел там густо обсыпанное пудрою лицо Матрены Авдеевны – и воротился с небес на землю.

– Пусть он спасибо скажет, что я ее вовсе устерег, – с детскою обидою произнес Кравчук. – Пусть спасибо скажет, что не дал ей убежать. А то – ищи ветра в поле!

«Крепка твоя тюрьма, – неприязненно подумал Данила, – да черт ли ей рад?»

– А каково хорошо было бы, – встрепенулся Кравчук, – кабы померла она еще до возвращения мессирова. Горячка – она горячка и есть, на все воля божия, с ней даже мессиру не поспорить! Эх, удушить бы пакостницу своеручно!

– Еще чего, – наконец-то подала голос Матрена Авдеевна. – Мессир тебя живьем в землю зароет!

Впрочем, тон ее был вовсе равнодушен к такой страшной мужниной участи. Да и щека его, багрово-синяя, безобразно вспухшая со вчерашнего дня, оставила ее безучастной – в отличие от Данилы, который впервые за много месяцев почувствовал себя истинно счастливым. Сейчас же у него ушки стояли на макушке, от напряженного ожидания мурашки бежали по спине. Разговор сам собой поворачивался в нужную сторону! Не упустить бы своего часу...

– А чего это я приужахнулся? – вдруг встрепенулся начальник тюрьмы. – Всяко еще может статься. Ежели она умрет на глазах у мессира, какой с меня спрос?.. Эй, косорукий! Чего это ты?

Последние слова относились к Даниле, который уронил гребешок.

– Простите великодушно, – пробормотал он, опускаясь на колени и так покорно склоняясь лбом до самого полу, что Кравчуково сердце слегка смягчилось. Над головой Данилы он быстро переглянулся с женою, и та, обычно недалекая, на сей раз поняла мужа мгновенно.

– Встань, Данилушка, – медоточиво промолвила Матрена Авдеевна, и Данила поднял на нее изумленные глаза.

– Вставай, вставай! – нетерпеливо схватив парикмахера за плечо, Кравчук вздернул его на ноги. – Вот что, любезный, скажи... – Он запнулся: взыграли последние остатки осторожности, однако желание немедля добиться своего оказалось сильнее, и Тарас Семеныч всецело подчинился своей натуре, главным в коей было стремление всякое обстоятельство обращать к своему благу. – Скажи, нет ли среди вашей тюремной братии какого нито лекаря чи знахаря, чтоб травничеству да зелейничеству способен был?

В Жальнике отродясь не водилось тюремного лекаря, надеяться узникам приходилось только на себя, и Кравчук не сомневался: средь этого ушлого народца кто-нибудь да сыщется к его надобности! И он просто-таки глаза выкатил, когда Данила пожал плечами.

– Среди наших не знаю такого, чтоб и к ремеслу способен, и толков, и... – Он поглядел прямо в бесстыжие, жестокие глаза начальника тюрьмы: – И вдобавок умел язык за зубами держать. Однако в деревне, сказывают, недавно объявился пришлый цыган. Вроде бы лучше его коновала мужики и не знавали. И обабить [62]62
  Принять роды.


[Закрыть]
умеет, и зельными травами потчует, и хомут снимает [63]63
  Избавляет от порчи.


[Закрыть]
и шепчет не хуже какой ворожейки – словом, на все руки от скуки! Вот разве что он сгодится?

– Да, – задумчиво кивнул Кравчук, – коли он человек чужой, так ведь и уйти может, как пришел, после того, как дело сладит.

– Ну, это навряд ли, – покачал головой Данила. – Он сел прочно, дом ставит на юру.

Кравчук значительно прищурился:

– Сладит все добром – озолочу, чтоб ушел! А не согласится – все одно сгинет бесследно, только не по своей воле!

Даниле сейчас больше всего хотелось плюнуть в эту толстую рожу: готов ни за что ни про что расправиться с ни в чем не повинным человеком, да еще с тем, кто поможет ему! – но он лишь с удвоенным вниманием заработал особенной, старательно оструганной сосновой лучинкой, взбивая локоны затейливой прически.

– Ты вот что, – провозгласил, все более воодушевляясь, Кравчук, – нынче же цыгана этого мне сюда доставь. Понял, Данила? Сослужи мне – и сам внакладе не останешься.

– Осмелюсь сказать, – пробормотал тот, не поднимая головы, словно бы обращаясь к черному бархатному банту, который он тщательно прикалывал к парику, – осмелюсь сказать, господин начальник тюрьмы: как бы не было беды, коли кто в Жальнике того цыгана приметит, а потом концы с концами свяжет! – Данила со скрипом пронзил бант шпилькою и принялся вгонять другую.

Глаза Матрены Авдеевны притуманились от созерцания в зеркале своей несравненной красоты, она все пропускала мимо ушей, однако Кравчук, хоть и был тугодумом, мог, когда хотел, быстро соображать. Вот и на сей раз он мигом смекнул, о чем вел речь Данила, и озадаченно поскреб в затылке.

– М-да! Проведает мессир, что я к сему руку приложил, – мне в тот же день карачун настанет.

Данила метнул на Кравчука мгновенный, острый взгляд. Он шел сейчас по самому краешку опасной пропасти, то и дело рискуя сорваться. Чем больше разоткровенничается начальник тюрьмы, тем надежнее захочет потом спрятать концы в воду, расправившись со свидетелями своего злоумышления. Он, конечно, надеется на глупость и доверчивость заключенного! Даниле казалось, что его хитрость, осторожность сейчас так обострились, что он может предсказать каждый поворот мысли Кравчука, каждое его слово. Его пронизывала вещая дрожь удачи, он знал, знал, что все получится, все уже получается, осталось совсем немного!..

И это произошло. Пометавшись по комнате, Кравчук замер, словно легавая, сделавшая стойку.

– Ладно. Приведешь его потайной дорогою. Я покажу. Но только гляди – пикнешь кому...

Огромный кулак замаячил перед глазами Данилы, однако оба они знали, что это предупреждение – не более чем дань условностям: дни узника сочтены, и счет пошел с той минуты, как начальник тюрьмы начал этот разговор.

«А все-таки, – подумал Данила, безмерно счастливый тем, что вырвал-таки из Кравчука эти слова о потайной дороге, изо всех сил тщась удержать на лице выражение покорной почтительности, – не кажи гоп, пане начальнику, пока не перескочишь!»

* * *

Все было плохо, ну совсем плохо. Правда, Фимка, сама о том не ведая, оказала Елизавете одну немалую услугу, дав ей отсрочку, ибо хоть Араторн и появился точнехонько в тот день, когда обещал, никакого ответа от узницы добиться не смог: она лежала в жару, в полубреду, с перевязанным плечом. На все расспросы едва нашла силы поведать о случившемся – не раскрывая, конечно, роли Данилы, да и своей собственной, если на то пошло: Араторн остался в убеждении, что Фимка, свершив свое злодейство, бежала, убоясь его гнева, а где ее искать – это уж черт знает!

Чувствуй себя Елизавета хоть немного лучше и бодрее, ей было бы нелегко скрыть от Араторна свое облегчение, однако рана все еще причиняла ей жгучую боль, а пережитый страх по-прежнему обессиливал. Лежа в той же роскошной кровати, где была убита Глафира, она только и могла, что в который раз мысленно возвращалась ко всем тем дорогам, коими она проходила в жизни, удивляясь не их множеству и запутанности, а безмерности ошибок, совершенных по пути – воистину походя, бездумно и безоглядно. Она и всегда была существом, тонко, порою даже болезненно чувствующим, а теперь эта чувствительность обострилась так, словно бы она прикасалась к жизни телом с содранной кожею, даже одним кровоточащим сердцем. И хоть душа ее готова была по-прежнему облекаться невиданной твердостью и стойкостью, Елизавета понимала, что все меньше остается испытаний судьбы, которые могли бы без ущерба вынести ее рассудок и сердце. Да, она знала, что будет снова и снова искать пути к спасению из Жальника – до тех пор, пока не вырвется отсюда... но могло статься и так, что смерть станет для нее единственной помехою. Не чьи-то происки – просто своих сил не хватит по-прежнему везде натыкаться на несчастья. Упадет бездыханная на полпути к свободе – вот и все. Есть же предел силам!

Впрочем, пока что от нее требовались не безрассудная отвага, не предельное напряжение физических сил, а свойство, ей и в лучшие-то времена мало свойственное: терпение. Терпение переносить лютую боль; терпение лежать с полузакрытыми, словно бы остановившимися глазами, когда появляется Араторн, вне себя от того, что приходится снова и снова ждать; терпение верить в дерзкий план Данилы; терпение переносить визиты Кравчучихи, которая всячески выставлялась перед Араторном, якобы сильно жалея занемогшую узницу...

Елизавету разом смешила и бесила непоколебимая уверенность Матрены Авдеевны в ее непременной смерти. Вглядываясь в бледное, утонувшее в подушках лицо, начальница бормотала с плохо скрываемым восторгом:

– Одна нога у нее уже, видимое дело, в гробу. Лекаря звать? А где ж его взять? Да и лекарь бог, что ли: вложит он душу, ежели она вылететь собралась?

Ах, как страстно хотелось Елизавете вылететь на волю из клетки, куда ее заперла судьбина! Порою вера, надежда, мудрость не выдерживали, подводили, оставляли ее, и тогда одна лишь любовь удерживала ее душу от пагубного уныния. Она в сердце своем раздувала почти угасшую искру в неоглядный костер и шептала, словно молитву:

– Я не умру! Я убегу отсюда! Я еще покажу Алексею его сына!

Ожидание казалось вечным, и она даже не сразу поверила, когда наконец пришел Данила и передал, что дело почти слажено: осталась лишь самая малость. Завтра нужный человек здесь появится, так пусть же графиня скрепится и ничем не выдаст своих чувств, своего смятения, даже если ей покажется, что посетителя своего она прежде видела.

Завтра все решится!

* * *

– Дело слажено! – сообщил Данила Кравчуку. – Самая малость осталась.

– Какая еще малость?! – Начальник тюрьмы грозно свел брови, но Данила не испугался.

– Узнать, как цыгана к больной провести.

Кравчук отвел глаза. Видно было, что он колеблется: конечно, и Даниле, и цыгану определено умереть и ничего не выдать, а все же как решиться приоткрыть им одну из главных тайн Жальника, принадлежащего Ордену более, чем государству? Но делать было нечего, и Кравчук снова обратил к Даниле маленькие черные глазки, напоминающие уголья, воткнутые в плохо пропеченное тесто:

– Ладно. Когда он готов будет?

– Уже ждет, – быстро проговорил Данила. – Сейчас ждет!

Кравчук схватил свой суконный, мехом подбитый плащ:

– Пошли, коли так!

Они быстро шли подземной дорогою, десятки раз исхоженной, исследованной Данилою, но на сей раз ему не приходилось ни от кого таиться, ибо Кравчук сам шел впереди и освещал дорогу факелом. Когда послышался звук воды, медленно сочившейся в «Кравчукову мотню», Данила украдкой перекрестился. Где-то здесь зарыл он Фимку, и ко всем проклятиям, расточаемым ей, в ту ночь добавились новые, ибо снять доски, выкопать в стене углубление, засыпать труп и прибить доски на старое место – все в полумраке, все тишком, все тайком! – было ох как нелегко.

Кравчук все шел да шел. Данила озадачился. Не он ли перещупал здесь каждую пядь стены, разыскивая потайной выход? Путь оканчивался тупиком, это было ему известно доподлинно, однако Кравчук не замедлял шага, словно непременно желал со всею быстротою уткнуться в стену. Данила изо всех сил старался не отставать, смотрел во все глаза, но все же упустил тот миг, когда свет факела взметнулся, словно огненный хвост жар-птицы, и исчез, оставив Данилу в кромешной тьме. Он замер от внезапного ужаса, но тут же вновь появился свет, из тьмы выступило лицо Кравчука, и раздраженный голос рявкнул:

– Чего стал? Пошли!

– Куда? – пролепетал Данила, впервые обрадовавшийся лицезрению начальника тюрьмы, а тот усмехнулся:

– Не видишь разве?

Он подсунул факел вплотную к стене, и Данила увидел... и сразу догадался, почему ни Елизавета, ни он сам не могли отыскать потайной выход: он был скрыт двойною стенкою, проникнуть за которую можно было, только доподлинно зная, где она, ибо щель была тщательно замаскирована широким, в два обхвата, столбом опоры.

Данила мысленно выругался. Этот столб казался вплотную втиснутым в земляную стену. Дурак, почему он не удосужился его ощупать! Насколько все теперь было бы проще!

Но времени на самобичевание уже не оставалось: Кравчук проявлял нетерпение, и Данила со всех ног рванулся вперед. Не более чем через сто шагов свет факела осветил тяжелую дверь, потянув которую Кравчук проворно взбежал по ступеням, и лица Данилы коснулось влажное дыхание ночи.

Темно было – хоть глаз выколи, ибо осторожный Кравчук оставил факел в светце за дверью. В такой-то темнотище Даниле нипочем не отыскать места встречи!

– Где мы? – выдохнул он чуть слышно, и Кравчук тоже невольно понизил голос, отвечая:

– В полуверсте от Жальника, в рощице, что на пути к деревне, помнишь такую?

– Помню, – оживился Данила. – А там где?

– Ежели когда хаживал обходной тропкою, небось видел три выворотня, один на другой нагроможденные? Вот здесь мы и есть.

– Здесь?! – едва не всплеснул руками Данила, так что Тарас Семеныч проворчал:

– Мы-то тут, а вот приятель твой где же?

Данила только головой покачал изумленно. Ну, не зря говорят, что цыган с чертом водится! На спор шел, лишь бы доказать Даниле, что неспроста эти выворотни здесь лежат: не божьим положены промыслом, а человеческим, и не померещилось ему, когда видел третьеводни высокого человека в черном, который в рощу вошел, а выйти из нее не вышел, словно сквозь землю провалился, и путь его лежал как раз мимо этих выворотней. Ну, цыган!.. Слава господу, Данила не поперечился, когда тот заявил, что будет дожидаться их с Кравчуком именно здесь. Наверное, он уже ждет...

Данила напряженно вглядывался в темноту. Рядом нетерпеливо сопел Кравчук. Узник уже отчаялся различить хоть что-то и вознамерился шумнуть, как вдруг неподалеку вспыхнул и тотчас погас слабый красноватый огонек... и еще раз, и еще! Это был их с цыганом условный знак, который тот подавал своею трубочкой-носогрейкою, с коей не расставался ни днем, ни ночью. Данила трижды негромко свистнул на разные голоса, и мгновенное воспоминание резануло по сердцу: Вольной, напялив черный кудлатый парик Соловья-разбойника, учит восхищенного Данилу своему разбойничьему посвисту... В это время послышались торопливые легкие шаги, которые были бы вовсе бесшумны, разгуляйся по лесу хоть самый малый ветерок, но сейчас вся природа, чудилось, затаила дыхание, а потому каждое движение казалось особенно громким.

Кравчук проворно сбежал на несколько ступеней, тут же воротился с факелом и сунул его прямо к лицу незнакомца. Мелькнули словно бы навеки прищуренный глаз, нос, что ястребиный клюв, курчавая, с сильной проседью, бородка, серьга в ухе – и вновь скрылись во тьме: Кравчук опустил факел, словно испугавшись того, что увидел.

Воцарилось молчание. Начальник тюрьмы, очевидно, ждал почтительного приветствия, ну а цыган – вопроса, и оба не желали уступать друг другу. Однако цыган все же перемолчал Кравчука!

– Ну, – наконец-то изволил спросить начальник тюрьмы грозно, неприязненно и недоверчиво, – что ты можешь, что делаешь?

– Чурую воды, землю и людей, – высокомерно промолвил цыган. – Все делаю, что пожелаешь! Хошь, такой морок сейчас наведу, что увидишь, как два медведя съели друг друга?

– Больно смел ты да нагл, – проворчал Кравчук. – Аль не обломали еще?

– Что ж, барин, случалось, обламывали, – с достоинством отвечал цыган. – Случалось и за барымту [64]64
  Так называется на тюремном жаргоне кража лошадей.


[Закрыть]
быть закованным в железы, однако бог милостив, отводил от меня кары суровые.

– Знаешь ли, что мне от тебя надобно? – перешел к сути Кравчук. – Данила сказывал?

– Он-то?! – В голосе цыгана прозвучало такое пренебрежение, что Данила, даже и знавший о разыгрываемой комедии, невольно обиделся. – Больно мелкая сошка, чтоб нам с вами свои дела с ним обсуждать!

Этими словами цыган как бы ставил себя на равных с Кравчуком, но тому настолько понравилось унижение Данилы, в зависимость от коего он невольно попал, что начальник тюрьмы не стал цепляться к обмолвке.

– А ну, – потребовал, – скажи какую-нибудь свою прибаутку. Хочу поглядеть, каков ты есть дока!

– Не боишься ли? – усмехнулся цыган.

– Чего? – не понял Кравчук.

– Ну, чего... темноты, – загадочно отвечал колдун, однако Кравчук только пренебрежительно фыркнул, и цыган счел это знаком начинать.

– Двенадцать сатанаилов, двенадцать дьявоилов... – мерно, тихо проговорил он, и по спине Данилы словно бы прошлась чья-то ледяная, костлявая рука. Рядом клацнул зубами Кравчук. – Двенадцать сатанаилов, двенадцать дьявоилов, двенадцать леших, двенадцать полканов – все пешие, все конные, все черные, все белые, все высокие, все низкие, все страшные, все робкие...

Если Данила и слышал прежде слово «чертовщина», то он, конечно, не понимал его значения до сего мига, когда сдавленный, словно бы обугленный адским пламенем голос не завел этот потусторонний, жуткий перечень, каждое слово коего сгущало окружавшую их тьму, и вот уже низко нависшие черные тучи, враждебное молчание леса, могильная земляная сырость надвинулись, сдавили, усмиряя стук живых сердец, выдавливая трепет жизни...

– Довольно! – выкрикнул кто-то рядом с Данилою тоненьким, жалобным голоском. – Довольно!

С трудом приходя в себя, Данила наконец-то сообразил, что это голос Кравчука.

Цыган умолк. Быстро, коротко перевел дыхание, и лицо его в свете факела, вскинутого начальником тюрьмы словно для защиты, было по-прежнему насмешливым, недобрым, и голос – обычным, человеческим, но уж никак не дьявольски-страшным, как звучавший только что...

– Воля твоя, барин! – покорно склонил он голову, и Кравчук, с трудом обретая власть над собой, нетерпеливо спросил:

– Когда пойти со мной сможешь?

– Когда велишь, барин! – с тою же покорностью ответствовал цыган.

– Ну а теперь же – сможешь? – едва ли не подпрыгнул Кравчук.

Цыган кивнул:

– Знаю, бывает, что часом опоздаешь – годом не наверстаешь. Так что ведите, барин, куда надобно.

* * *

Данила сказал – завтра, Елизавета и готовилась ждать появления неведомого помощника завтра, а потому отчаянно перепугалась, когда сразу после полуночи ее зыбкий, настороженный сон был прерван чуть слышным скрипом, означавшим, что повернулся засов потайной двери, ведущей в подземный ход, что она открывается.

Хоровод воображаемых опасностей: призрак Фимки с раскаленным прутом в мертвой руке, голый, синий, похотливый Таракан, вполне живой Кравчук, замысливший вновь низвергнуть узницу в карцер или заковать в железы, Араторн, потерявший терпение и явившийся требовать ответа, готовый в любое мгновение убить ее, – все это завертелось вокруг Елизаветиного ложа, как вдруг она услышала сердитое:

– Черт ногу сломит! – произнесенное голосом столь знакомым, что у нее вся кровь отлила от сердца.

Да нет, быть того не может! Откуда бы взяться здесь обладателю сего голоса? Но ведь не зря предупреждал Данила...

Голос зазвучал вновь, и на сей раз он был еще больше похож на тот, реальный, живой, принадлежащий прошлому, сперва таивший в себе смертельную угрозу, а потом ставший синонимом благополучия и безопасности. Елизавета едва подавила крик восторга, готовый сорваться с уст: «Вайда!»

– Потише, ты, – проворчал невидимый во тьме Кравчук, и Елизавета несколько умерила свою радость: если здесь начальник тюрьмы, стало быть, час ее освобождения еще не пробил.

– Спит? – осторожно спросил Вайда, и только обостренный слух Елизаветы различил в этих словах не вопрос, а утверждение, словно Вайда передавал ей наказ сохранять спокойствие и непременно притворяться спящей.

Она попыталась совладать со взволнованным дыханием.

– Тише! – воззвал свистящим шепотом Кравчук, но Вайда негромко рассмеялся:

– Ты не бойся. Чуть вошли, я на нее сонные чары напустил. Спит без просыпу. Вот щипни ее за руку – ничего не почувствует!

Елизавета едва не фыркнула от смеха, но сосредоточилась на том, чтобы не вздрогнуть, когда Кравчук и впрямь пожелает проверить, спит она или нет. Однако понадобилось все ее самообладание, чтобы не впиться ногтями в руку, жадно и похотливо стиснувшую ее грудь. Дыхание на миг пресеклось от злости, но Кравчук был слишком взволнован, чтобы заметить это.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю