332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Причуды богов » Текст книги (страница 11)
Причуды богов
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:11

Текст книги "Причуды богов"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Прошло некоторое время, прежде чем Юлия сквозь туман злых слез разглядела, что Ржевусский, стеная от боли, валяется среди разбросанных шкур, а над ним, словно пышущий огнем дракон, возвышается не кто иной, как разъяренный пан Жалекачский с обнаженной карабелей в руке.

Юлия бросила испуганный взгляд ниже его пояса. Слава богу, хоть эти штаны были застегнуты!

13. Золотой лебедь и его сокровища

– А ну, берите этого обманщика! – мрачно приказал пан Жалекачский. – Да он такой же курьер Колыски, как я – пан Володыевский! [57]57
  Один из рыцарей старошляхетских времен.


[Закрыть]
Ишь, пся крев! Вздумал обижать даму в моем доме! Истинным дикарем сделался, а ведь сын гетмана! Что творится с миром! Надеюсь, с вами все в порядке, прелестная панна? – Он подал руку Юлии и помог ей встать. – Передаю вас на попечение моей жены, а этого злодея будет ждать примерная кара. Ведите его! – Он зашагал по коридору, а следом волокли ошеломленного и откровенно перепуганного Ржевусского, едва успевшего прикрыть наготу бурнусом. Он что-то выкрикивал по-французски, верно, в свое оправдание, однако его никто не слушал, только какой-то мелкорослый панок не погнушался изрядно ткнуть его под ребро.

– Не кричи, никто не заступится, – посоветовал он почти дружески. – Первое правило этого дома: никогда не порти настроение пану Жалекачскому печальными вестями, потому что у хорошего гостя на первом плане должно быть здоровье его хозяина. Да и, наконец, тебе уже ничего не поможет…

Юлия, очнувшись от внезапности свершившегося, бросилась к окну.

Посреди двора стояли друг против друга полуодетый Ржевусский и пан Жалекачский, поигрывающий карабелею. Точь-в-точь такая же была у «бедуина», да не совсем, на конце ее не было отверстия с продетой насквозь проволокой. Такую штуку Юлия уже видела: когда размахивали саблею, проволока била по лицу противника и не давала подойти поближе.

Вот и теперь Жалекачский наступал играючи, а Ржевусский неловко пятился. По всему видно было, что он более привык держать в руках кокетливую французскую шпажонку, а не это коварное оружие – то ли турецкое, то ли польское. И все-таки уродился он удал да ловок, а потому, как бы и забыв про свое нелепое одеяние, постепенно освоился с незнакомым оружием и перешел в наступление. При первом же его выпаде пан дракон столь удивился, что замешкался – и рубаха его тут же была вспорота от шеи до пояса.

Даже сквозь толстые стены проник разъяренный рев, и по знаку хозяина толпа прихлебателей навалилась на Ржевусского, а сабля, выбитая из его руки, покатилась, звеня, по замороженному двору.

«Что же вы делаете? – чуть не закричала Юлия. – Все на одного?! Да вы же дворяне, шляхта!»

Но она не сказала ни слова, подавленная стремительностью событий и осознанием: эта дерзость может стать вообще последней дерзостью в ее жизни, ибо пан Жалекачский – царь и бог в своем поместье! Ему человека убить – что чихнуть! Ведь сейчас все, кажется, к этому и шло. А когда толпа снова отхлынула, бурнус Ржевусского был завязан под шеей наподобие савана и стягивал руки покрепче смирительной рубашки. Даже ноги были спутаны – он только и мог что семенить, подталкиваемый к перепуганному ксендзу, которого в тычки гнали с другого конца двора, а из низенькой дверки подвала выходил, с наслаждением расправляя могучие плечи, длиннорукий приземистый человек, державший в руках… о Господи Иисусе! – топор палача, и при этом зрелище ноги Ржевусского вовсе заплелись, а изо рта вырвался нечеловеческий вопль.

– Да нет, быть того не может! – пробормотала вконец потрясенная Юлия. – Так не бывает! За что?!

Вспомнились высокопарные тосты за воскресший дух старого польского рыцарства, за свободу Речи Посполитой, за польский гонор, за волю и разгул его.

«Какая еще свобода?! – в ужасе подумала Юлия. – Вот она – ваша свобода! Вот воля вашей гордыни и этого несусветного гонора! Разве вам свобода не губительна? Не нужны ли всякому из вас, равно пану и холопу, кнут и острастка?!»

– Ох, ох… – раздался жалобный голос рядом, и, покосившись, Юлия увидела какую-то женщину с залитым слезами лицом, которая, горестно подпершись, смотрела во двор. Юлия вглядывалась какое-то время, прежде чем узнала пани Жалекачскую. Вот теперь никто не дал бы пани Катажине менее лет, чем ей было в действительности. Скорее она походила сейчас на собственную мать… А то и бабушку, и ухищрения искусства красоты, местами обновленные, а местами остававшиеся со вчерашнего дня, ничуть не помогали, ибо штукатурка кое-где потрескалась, кое-где обвалилась, а кое-где была размыта потоками слез. И все-таки, несмотря на смехотворную маску, сейчас дракониха показалась Юлии куда проще и приятнее, ибо ничто не скрывало в ней человечности, а глаза полны были искреннего горя. Она беспрестанно крестилась, перебирая четки, и с губ ее, попеременно с жалостными стонами, слетали слова мольбы за пана Вацлава, такого молодого, такого удалого, такого красивого да пригожего… Ах, Пресвятая Дева, такого стройного и обворожительного!

«Да она же в него влюблена! – вдруг догадалась Юлия. – Она не просто жалеет его и не просто хочет: она влюбилась в него с первого взгляда!»

В это мгновение пани Катажина обернулась к Юлии и обратила на нее полные муки глаза.

– Да чтоб тебе ни дна ни покрышки! Чтоб тебя похоронили на росстанях! – простонала она. – Черт ли принес тебя к нам! Да попадись мне тот проклятый Фелюс, я ему все очи повыдеру! Кабы не привез он тебя сюда, ничего б и не было! – Она резко мотнула головой, указывая во двор. – Через тебя такой… ах, такой… гибнет!

Она захлебнулась рыданиями, и это дало Юлии мгновенную передышку. Впрочем, и самого мгновения достало, чтобы придумать, как можно спасти Ржевусского и обратить ярость пани Жалекачской ему во спасение! Да и себе, если на то пошло!

У нее всегда слезы были близко, а уж теперь, когда всю ее так и трясло от страха, не стоило ни малейшего труда заставить их хлынуть по лицу с той же обильностью, как у пани Катажины.

– Да как у вас только язык поворачивается меня винить?! – прорыдала Юлия. – Да он ко мне и не прикоснулся и пальцем не тронул!

– На-ка, не тронул! – изумленно разомкнула синие, ненакрашенные губы пани Жалекачская. – А чего ж ты орала как резаная, всех переполошила?

«Вот именно. Чего ж я орала, коли так?» – всерьез задумалась Юлия – но опять только на миг:

– Оттого, что он хотел меня избить, когда я сказала, что краше вас!

Пани Катажина открыла и закрыла рот; глаза ее в морщинистых веках, лишенные ресниц, изумленно выкатились.

Плохо пришлось бы Юлии, если бы сия высокородная дама стояла поблизости от зеркала! Но, на счастье, ничего подобного рядом не оказалось, а когда последний раз гляделась в волшебное стекло пани Катажина – неведомо. Да и какая разница?! Все равно она видела не себя нынешнюю, а очаровательную резвушку с гладким, словно ягодка, личиком и свежими прелестями, сводившими с ума всех панов без разбору, какой она была, возможно, лет двадцать, а то и тридцать назад!

– Ты краше меня? Ну, знаешь… – Пани высокомерно повела плечами. – Об этом должны судить мужчины. Им виднее!

– Вот он и судил! – заливаясь вполне натуральными слезами отчаяния и страха, выкрикнула Юлия, ослабев от радости, когда поняла, что пани Катажина принимает их за слезы оскорбленного самолюбия. – Он сказал, что не видел дамы прекраснее вас, что одно лишь почтение к приютившему его дому удержало его, чтобы не проникнуть ночью в ваши покои и не молить о любви. Он мечтал затащить вас в свою ванну, да я оказалась там прежде. Клянусь, невзначай! Да видели бы вы, как меч его, на вас нацеленный, опал рядом со мною!

Пани Жалекачская едва не подавилась, а Юлия будто с ледяной, накатанной горки неслась:

– Он говорил, что вы – хастани, а это лучшая из женщин. Самая красивая и желанная для соития. Поступь ее соразмерна, лоно благоуханно, нрав приветлив, а на животе… на животе три складки, которые сводят с ума мужчин!

Одному Богу ведомо, откуда, из каких бездн воображения вывалились эти три складки, но свое дело они сделали: взор пани Катажины алчно запылал, и стало ясно – чтобы заполучить любовника, который называет ее такими словами, она готова на все!

Оставалось только придумать, как это – все…

– Идите во двор! – лихорадочно шептала Юлия. – Умоляйте мужа, он вас послушает!

– Он? Да он на меня и не взглянет, пока не натешится! – фыркнула пани Катажина. – Его сейчас только гром небесный остановит.

Обе глянули в окно и ахнули враз, увидав, что Ржевусский полулежит на камнях, ксендз приткнул ему к разбитым в кровь губам серебряный крест, а палач стоит, играючи помахивая топором, и даже заскорузлая деревянная колода мясника торчит посреди двора. Ой, мясника ли? Не от крови ли человеческой побурела колода сия?..

– Ох, Пресвятая Дева Мария! – Пани Катажина сложила руки и моляще взглянула на Юлию, то ли перепутав ее с Пресвятой Девой, то ли рассудив, что до неба слишком далеко, а эта скаженная близко. – Да придумай же ты что-нибудь! Его ведь сейчас убьют!

Юлия с досады прикусила губу – во рту солоно сделалось – да и вскрикнула не то от боли, не то от внезапного озарения:

– Бегите скорее во двор и кричите, что в голову взбредет, только бы пан Жалекачский на вас взглянул. – «Может, взглянув, он тут же помрет со страху – тем дело и кончится!» – прошмыгнула лукавая мыслишка, и Юлия с трудом сдержала неуместный, истерический смешок. – А как поймете, что он вас слушает, скажите, что я украла ключи от подвала и побежала туда искать ваши сокровища.

– Да подвал и так открыт. И какие у нас сокровища?! – простонала пани Катажина. – Разве что бочки вина полны, да и то прокисшего.

– Вы что, не знаете про Завишу Черного, который все свое золото переплавил в лебедя с лодочкой и пустил плавать по подземному озеру, нагрузив лодку драгоценными каменьями?! – возмутилась Юлия.

– Ничего такого не слышала, да ведь это сказки! – отмахнулась пани Катажина. – Никто в них не поверит. Или… не сказки? – спросила она с робкой надеждою, и слезы высохли на ее раскисших щеках от внезапно проснувшейся жадности.

Похоже, она была еще глупее, чем думала Юлия, а коли так, пан Жалекачский тоже клюнет, не может не клюнуть на эту приманку.

– Чепуха! Полнейшая! – воздела руки Юлия. – Это просто для того, чтобы спасти Ржевусского. Смотрите! – закричала она панически. – Смотрите! Его уже волокут к плахе! Если вы промедлите… если еще мгновение…

Ее трясло как в лихорадке, потому что, кажется, алчность и глупость превозмогли в Жалекачской все прочие чувства, даже похотливость. Несказанная красота Ржевусского явно померкла в блеске воображаемых сокровищ, и Юлия всерьез испугалась, что загубила все дело своими россказнями. Она в ярости вонзила ногти в ладони – и снова боль пришла на помощь.

– Господи, какой мог быть любовник!.. – прошептала она как бы в забытьи. – Видели бы вы его… его… – Мучительно подбирая словечки поизящнее, она развела руки, словно рыбак, выхваляющий сорвавшуюся с крючка рыбу, и древнее обозначение мужского орудия послушно выскочило из глубин памяти: – У него вот такой уд! Ну… ну вот такой, – Юлия слегка сузила ладони, поглядела на обозначаемое расстояние с сомнением и еще немножко его уменьшила: – Ну вот такой, точно!

Подняла честные глаза на пани Жалекачскую, но той и след простыл: только дробно громыхала лестница, ведущая во двор, куда сломя голову неслась возлюбленная Катажина в предвкушении грядущих блаженств.

Она была женщина простая, а потому простые наглядные средства действовали на нее лучше всего – тут уж Юлия не промахнулась!

* * *

Теперь о судьбе Ржевусского можно было не беспокоиться. Следовало подумать о своей.

Она глянула в окно: замковые ворота заперты. Подбежала к другому, выходившему на противоположную сторону: флигеля лепятся один к другому, вокруг них вьется народ, да и грязные корчмы не пустуют – здесь незаметно не прошмыгнешь, всякий счастлив будет схватить за руку и возвратить беглянку господину, чая за это награды.

Что тогда сделает дракон? Убьет сразу? Изнасилует, а потом запрет в одном из покоев замка для услаждения своего и своих приятелей? Заставит лазить на дерево и кричать «ку-ку», а сам будет стрелять снизу мелкой дробью? Да мало ли какую придурь измыслит безнаказанный шляхтич, подобно тому Потоцкому, о котором рассказывала Ванда?!

Она выбежала из комнаты и, споткнувшись о ступеньку, которая была совершенно не к месту посреди площадки винтовой деревянной лестницы, наступила на подол своего нового платья – да так и замерла, осененная внезапной догадкой.

Ржевусский вез ей не только одежду. Там были и деньги – деньги для «любовницы» Зигмунда, на которые она имеет полное право. И они ей нужны, они ей пригодятся, видит Бог. Без них она обречена брести пешком по немереным просторам России, надеясь только на милость Божию да человеческую, а это дело ненадежное.

Благословив несуразную ступеньку, вынудившую приостановиться и призадуматься, Юлия прошмыгнула назад в комнату и, не давая себе времени на колебания, запустила руки в баул Ржевусского, одновременно боясь и желая найти деньги и зная твердо: если их не окажется здесь, больше нигде искать она не станет, ни в каком тайнике.

Ну, конечно! Разве этот арабский мотылек мог обременить свой легкий парижский ум такими сложностями, как надежный схорон денег?! Вот они, на самом виду: немалый кошель с золотыми червонцами и две изрядные пачки ассигнаций. Щедр, более чем щедр Зигмунд! Это ведь целое состояние!

Юлия нахмурилась: а что, если ей здесь принадлежит только часть?! А остальное – богатство Ржевусского? Оставить его без гроша будет жестоко: все-таки он сыграл некоторую роль в ее жизни… Юлия невольно расхохоталась, но тут же прихлопнула рот ладонью: не слышит ли кто, а потом высыпала в два глубоких кармана, скрытых в швах юбки, половину монет, сунула за корсаж одну пачку, а все остальное запихала в самый угол баула. Щедро оплачены Ржевусскому его услуги курьера Зигмунда и чтеца-декламатора «Китап-у лаззат ун-нисса»! Да и за любовные игры кое-что перепало.

Чувствуя себя отмщенной, Юлия вновь выскочила на площадку, сноровисто перескочив порожек, и ринулась вниз. Тайный выход, если он отыщется, все равно на первом этаже или в подвале.

В подвале!.. При этой мысли она оступилась от волнения – и древние, источенные червем перила ветхой лестницы едва не остались у нее в руках. Какое счастье, что она вспомнила о подвале! Наверняка в нем существует два выхода. Или входа – как угодно. Для начала найти хотя бы первый… найти сам подвал!

Большие двери, ведущие во двор, были приотворены, и краем глаза Юлия увидела пани Катажину, которая отчаянно жестикулировала одной рукой, а другой легко, будто щенка на поводке, удерживала громадного палача, уже занесшего свой жуткий топор. Похоже, со Ржевусским все обойдется, и Юлия, похвалив себя за сообразительность, тут же попросила у Бога награды за сию спасенную человеческую жизнь. Это было, конечно, не больно-то хорошо: торговаться с Господом, но он, очевидно, находился в благом расположении духа: рядом с ней внезапно – она от испуга даже подскочила на добрый аршин – со скрипом приотворилась дверь, из которой пахнуло терпким, бражным, сырым духом.

Подвал!

Юлия не стала задумываться, незримая рука провидения или простой сквозняк сослужили ей службу: кинулась туда опрометью и тотчас же едва не выскочила обратно, потому что споткнулась о лежащего поперек дороги человека.

Он мертв? Лежит так, что весь путь загораживает, не обойти, а переступить через покойника… Да Боже упаси! Он же потом будет выходить из могилы и преследовать ее до тех пор, пока не заставит перешагнуть обратно! Нет ли прохода мимо бочонков и бочек, в страшном беспорядке наваленных вокруг? Пометавшись туда-сюда, она подобрала юбки, занесла ногу, примеряясь, как бы половчее перескочить два бочонка, бочку и безвольно протянувшиеся меж ними ноги покойника, уверяя себя, что ноги – это так, мелочь, это не считается, не будут же они шляться отдельно от трупа! Что труп тоже не пойдет без ног – об этом она силилась не думать и уже почти начала прыгать, как вдруг эти самые ноги резко согнулись в коленях.

Юлия испустила невольный вопль, в первую минуту решив, что услужливый покойник решил облегчить ей задачу, и, только когда он сонно приподнял голову и пролепетал заплетающимся языком:

– Хлопчик, а ну еще чарку! – поняла, что труп ожил.

То есть он был, конечно, жив с самого начала: пан Фелюс, а это оказался он, не иначе как валявшийся здесь со вчерашнего дня, скорее умер бы от недостатка выпивки, чем от ее избытка! А поскольку он снова уронил голову и захрапел, Юлия, брезгливо сморщившись, спокойно через него перешагнула, однако вновь едва не упала, наступив на что-то мягкое, поехавшее под ногой, издала очередной вопль – и ругательски себя обругала, обнаружив, что это полушубок.

Ее давно пробирал озноб, но она старалась не обращать на это внимания. Теперь же она призадумалась. Зима на дворе, и если, Бог даст, она выберется на свободу, холод набросится на нее со свирепостью, превосходящей даже злобу пана Жалекачского! Она и так была с ног до головы одета в чужое: белье, сапожки, платье, даже гребень в косе был чужой, что изменит полушубок? К тому же это вполне может оказаться еще один Божий дар за спасенного Ржевусского… Обрадовавшись этой мысли, она накинула на плечи полушубок – прикосновение мягких, кисловато пахнущих овчин почему-то приободрило ее – и побежала вперед.

* * *

Наверное, светлых подвалов не существует вообще, но и кромешной тьмы здесь не было, потому что если и заботился о чем-то пан Жалекачский в своем замке всерьез, так это о порядке в винных погребах. На стенах тут и там горели в светцах факелы. Немножко припахивало плесенью, а все же было достаточно сухо, чтобы бежать по земляному, плотно убитому полу безо всякой опаски. Ранжир, по которому составлены были огромные, большие, средние, малые и маленькие бочки, бочонки и бочоночки, внушил бы уважение любому, самому придирчивому капралу. На полках громоздились тускло поблескивающие бутылки; некоторые были покрыты плотным слоем пыли и даже затянуты паутиною. Это были поистине королевские запасы, собираемые, очевидно, не одним поколением Жалекачских, а иные бочки вполне могли быть завезены сюда и самим Завишей Черным из Грабова!

Завиша Черный… Это имя напомнило Юлии, зачем она здесь: отнюдь не для того же, чтоб любоваться стройными рядами полных и пустых бочек. Где-то здесь должна, обязана быть другая дверь, ведущая на волю!

А что делать, если она не отыщет выхода? Если его просто не существует? Ведь воротиться к той, единственной двери, где до сих пор валяется пан Фелюс, тоже будет непросто: поди-ка разберись в лабиринте переходов, поворотов, коридоров и коридорчиков сего необъятного погреба!

Юлия остановилась, чтобы собраться с мыслями, потом села, привалившись к какой-то бочке. Что-то непрестанно тревожило ее, точило, и это было даже не беспокойство о неведомой двери. Что-то складывалось не так, и она никак не могла угадать… И вдруг сообразила: да ведь если пан Жалекачский поверит Катажине и кинется ловить Юлию в загадочных подземельях Завиши Черного, то непременно через эти погреба… и если так, то спасительная дверь существует, и вся штука в том, кто что найдет раньше: Юлия – выход или пан Жалекачский – Юлию. Голова садовая! Да ведь она сама себя превратила в подсадную утку, притраву – или как называется у охотников такая же безмозглая приманка?

Мелькнула было надежда на существование другого погреба, однако рассеялась в один миг: рокочущее эхо голосов прокатилось по подвалу!

Погоня началась!

Юлия вскочила. Свод отражал возбужденные клики: чудилось, они звучали враз со всех сторон, и она, пометавшись туда-сюда, замерла, заставила себя стоять спокойно, слушать и думать.

Здесь столько коридоров, у Жалекачского столько путей! Может ведь статься, что он со своей ордою минует закоулочек, в котором затаилась Юлия? Хорошо уже то, что паны-братья бросились в погоню: значит, и впрямь есть тот выход! Внезапно на память пришло одно из родовых преданий о том, как баснословная прабабка Юлии, Елизавета, в странствиях своих по Италии попала в ужасные римские катакомбы, где возьми и вспыхни пожар! Была Елизавета тогда не одна, а в компании с самим Джакомо Казановою, и оба неминуемо погибли бы, когда б не пробились сквозь заложенный бочонками винный погреб к потайной двери, открывшейся уже в последний, почти предсмертный их миг с помощью секретной пружины.

Юлия наудачу попыталась поднять один из бочонков: не откроется ли каким-то чудом провал в стене? – но попусту тужилась: бочонок оказался неподъемно-бесполезен. Она просунула руку в щель меж его круглыми боками и ощупала пыльную стену. Слишком уж сухо в этом погребе, чтобы в нем могло оказаться какое-то подземное озеро, а значит…

А значит, сердито одернула себя Юлия, она, как последняя дура, тоже поверила в эти сказки! Нет, хватит предаваться бесполезным мыслям, надо что-то предпринять, пока не…

Похоже, она предавалась этим самым мыслям куда дольше, чем следовало, потому что вдруг совсем рядом с пугающей отчетливостью зазвучал многократно усиленный эхом голос пана Жалекачского:

– Ищите ее! Она не могла никуда уйти! Рассыпьтесь по проходам, смотрите во все щели.

Похоже, ему кто-то что-то осмелился ответить, после чего пан дракон громоподобно зарыкал – это был смех:

– Ни один человек не найдет этой двери хотя бы потому, что ее просто нет.

Сердце Юлии упало: значит, она обречена! Однако следующие слова вновь вселили надежду:

– Двери-то нет, а выход все же есть, но знаю его только я. Вперед, панове!

И тут Юлия поняла одну очень простую вещь. Ей совсем не надо метаться туда-сюда в поисках выхода: всего-то и требуется, что отсидеться в укромном местечке, пока погоня не прошумит мимо, а потом красться следом, высматривая этот лаз, провал, отверстие, щель в стене или как он еще там выглядит, выход?! А где надежнее можно спрятаться в погребе, уставленном бочками, как не в самой бочке? Здесь ведь есть и пустые. Вот, например, эта – замшелая, покрытая пылью и паутиной… Быть может, еще сам Завиша Черный прикатил ее сюда!

Юлия легонько постучала – бочка отозвалась гулко-гулко! Наверняка пустая. Изо всех сил убеждая себя, что, если даже здесь и оставалось вино, то давным-давно все высохло за древностию лет, она вскарабкалась на бочку и, едва не цепляясь головой за низкий сводчатый потолок, села на край круглого темного отверстия, свесив туда ноги, брезгливо поджимаясь.

– Вот она! Глядите, вот она! – раздался совсем рядом голос пана Жалекачского, и Юлия так вздрогнула от неожиданности и страха, что свалилась в бочку… и мелькнувшая мысль, что она теперь загнала себя в ловушку и сделается легкой добычею дракона, была унесена вихрем стремительного падения.

* * *

В том-то и дело! Как ни велика была эта бочка, должна же Юлия была свалиться на ее дно! А она все летела и летела в темноте ногами вперед, словно бы в стволе шахты, задыхаясь, ибо горло перехватило от ужаса, под некий веселый перезвон, не в силах понять, в ушах это звенит или бренчит золото в карманах, и ей казалось, что длился полет бесконечно долго, пока какой-то неведомый внутренний голос не подсказал ей согнуть ноги, и уже в следующее мгновение она с силой приземлилась, но не удержалась, свалилась на бок – и тут же покатилась-заскользила по некоему непроглядному желобу, словно с ледяной горы, едва дыша от страха, от скорости и испуская какие-то сдавленные не то крики, не то смешки, потому что ей и впрямь было страшно и смешно разом, точь-в-точь как в детстве, когда в нижегородском Любавине со страшной скоростью вылетали с горы на волжский лед и еще какое-то время неслись, не в силах остановиться и выписывая немыслимые круги на глянцевой, сверкающей поверхности, сани.

Внезапно ноги Юлии на что-то снова резко наткнулись, и, подхваченное инерцией, тело ее полетело вперед так резко, что она упала на четвереньки, чудом не перекувыркнувшись, – упала лицом в неподвижную, стылую гладь воды, лежащей почти вровень с берегом.

Подземное озеро! Вот оно, подземное озеро! Значит, оно все-таки существует!

И так велик был суеверный восторг, что она огляделась, почти не сомневаясь, что сейчас увидит и лебедя с лодочкой, медленно рассекающего водную гладь, а может быть, и призрак самого Завиши Черного, охраняющего свои сокровища.

Она вскочила, прижалась к скале, с ужасом озираясь, но гладь озера была недвижима. И как это ни странно, Юлия обнаружила, что здесь нет кромешной тьмы. Вода была как бы подсвечена изнутри; вдобавок слабый, мертвенный свет изливался из ближней расселины, слегка высвечивая и шелково-черную гладь, и острые нагромождения камней, и начало какого-то темного коридора, ведущего в еще более таинственные подземные глубины, и… мощную фигуру пана Жалекачского, который в эту минуту, подобно ядру из пушечного ствола, вылетел из потайного хода, так же, как и Юлия, сунувшись в воду головой, а за ним, словно горох из мешка, посыпались паны-братья, в точности повторяя траекторию полета, проворно вскакивая и замирая в священном ужасе.

У Юлии было перед ними одно преимущество: первая оторопь уже прошла, и она поняла, что, если не хочет сделаться и в самом деле призраком, навечно обреченным блуждать в этой пещере, хватит стоять столбом и надо опять искать путь к бегству. Надежнее всего сховаться в этой черной дыре, однако уж очень там страшно – при одном только взгляде на непроницаемую черную завесу тьмы мурашки бегут по спине. А вот тот бледный свет, который исходит откуда-то сбоку… не дневной ли это луч? Не ведет ли это отверстие наружу, на волю?

Стараясь ступать бесшумно, она сделала в ту сторону шаг, другой, с мучительной осторожностью нашаривая ногою путь и не отводя глаз от постепенно приходящих в себя шляхтичей, как вдруг последняя мысль пришла ей в голову: неужели для того, чтобы вернуться в винный погреб, пану дракону со товарищи придется вползать обратно в бочку по этим невероятным горкам и шахтам? Вообразив себе орду шляхтичей, на брюхе одолевающих почти отвесный подъем, а затем подсаживающих к отверстию в бочке многопудового Жалекачского, она не сдержала нервического смешка, дернулась, зажимая рот рукой, поскользнулась, схватилась за выступ скалы и обрушила маленький камушек, который весело поскакал вниз, к воде, и свалился в воду с бульком, показавшимся ей громче пушечного выстрела.

Такое же впечатление этот звук произвел на ее преследователей, ибо они замерли в самых причудливых позах, словно окаменев, однако уже через мгновение пан Жалекачский пришел в себя и крикнул:

– Ищите, панове! Она где-то здесь! Дайте запалки! [58]58
  Спички ( польск.).


[Закрыть]
Зажгите факелы!

Юлия, не разбирая дороги и уже не стараясь двигаться бесшумно, понеслась к светлому отверстию, очертания которого теперь ясно виделись ей, – и это, несомненно, был путь на волю, – как вдруг многоголосый крик, стократно усиленный эхом, покатившимся по подземелью, заставил ее в ужасе обернуться – и остолбенеть, прижав руки к груди и забыв обо всем на свете, кроме невероятного зрелища.

Сначала это был легкий золотистый блеск, пробежавший по воде сияющей рябью, а потом… А потом лебедь выплыл из-за черного утеса, медленно влача за собою лодочку, доверху наполненную горящими, как огонь, каменьями, и их сверканье было таким ярким, что почти рассеивало тьму над озером. Отразившись от черной воды, как от зеркала, золотое свеченье ударило в низкие своды, заиграло по ним, и захватывающая, сверхъестественная красота этого зрелища была такова, что шляхтичи, все как один, пали на колени, простирая руки к озеру, шепча, вскрикивая, стеная:

– Вот оно! Вот оно, сокровище Завиши Черного!

– Это мое! Это мое! Руки прочь! – раздался крик, и пан Жалекачский, обезумев, ринулся в воду, лопатя ее растопыренными пальцами.

Дно, очевидно, резко шло на глубину: Жалекачский ухнул чуть не с головой, вынырнул, испустив перепуганный вопль, и ринулся к берегу. Верные сподвижники вытянули его, но, должно быть, приступ слепой паники уже прошел, потому что Жалекачский снова рванулся к воде с воплем:

– Это мое, мое!.. – и замер недвижим, ибо случилось вот что.

Лебедь, видимо, потревоженный суматохою, рассеявшей вековую тишину, резко всплеснул крылом, и брызги воды обильно окропили лодочку и ее самоцветный груз. Послышалось громкое шипенье… и каменья один за другим начали меркнуть, тускнеть, гаснуть, обращаясь горкою черных угольков. И только тут до Юлии дошло, что сокровища с самого начала и были не чем иным, как грудой горящих угольев, ибо они наконец прожгли то плавучее сооружение, в которое были помещены чьей-то насмешливой рукою, и ухнули в воду, оставив только призрачное облако пара.

Испуганный лебедь стрелою понесся к берегу, выскочил на камни и, подняв крылья, стряхнул с себя тучу брызг, окатив ими оторопевших пана Жалекачского и его сподвижников.

Шляхта дружно отшатнулась, кроме самого пана, который и без того был мокрый, а потому лебедь, успокоенный его неподвижностью, к нему и двинулся, косолапо переваливаясь.

Рука Жалекачского медленно поднималась для крестного знамения – да так и застыла, а с губ его сорвался крик:

– Да ведь это гусь!

И тогда белый гусь вытянул шею, растопырил крылья и закричал:

– Га-га-га! – словно во всю глотку хохотал над теми, кто принял его за золотого лебедя Завиши Черного.

Что было дальше, Юлия не видела: чья-то рука схватила ее за руку, с силою дернула; чей-то шепот раздался у самого уха:

– Не стой! Бежим скорее!

Но столько потрясений пережила Юлия за сегодняшний день, что всего только и смогла, что вяло улыбнуться и промямлить:

– Ванда? Как ты здесь?..

Договорить ей не удалось: Ванда с силой потащила ее за собой – и через мгновение блеклый зимний свет ударил по глазам Юлии, на миг ослепив ее, а влажный, прохладный запах свежего снега опьянил крепче самого крепкого из вин пана Жалекачского.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю