332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Мышьяк за ваше здоровье » Текст книги (страница 15)
Мышьяк за ваше здоровье
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:08

Текст книги "Мышьяк за ваше здоровье"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА

Речка Заманиха особенная. Она подчиняется причудам погоды как никакая другая. В июльские жары пересыхает чуть ли не до самого донышка. А в июньские и августовские грозы наполняется бурливой водой, выходит из берегов и размывает такие плесы, что небось только на Волге и увидишь. Человеку, который убил… словом, фигуранту, речка Заманиха частенько казалась существом живым, со своим смыслом и норовом. Она могла такого накуролесить, что все планы рыбаков или охотников летели к чертям. И она же могла делаться пособницей, потворницей, верней помощницей, словно иногда ее обуревала та же удаль, что и человека, словно и она иной раз норовила обставить привычные, надоевшие законы, начудить, загадать загадок побольше – неразгадываемых загадок! – и при этом гордилась собой так же, как человек.

К числу таких вот загадок относилась необъяснимая переменчивость скорости ее течения и очертаний русла. Там, где вчера вода еле-еле двигалась, так что напоминала ленивое зеркало, а не реку, сегодня она могла нестись как бешеная, волоча коряги, вывороченные с землею комья травы и целые кочки, то и дело ввинчиваясь в глубину водоворотами. И даже самые привычные рыбаки и охотники, выросшие на берегах Заманихи, вроде бы знающие ее фарватер как тропинки через родной огород, неожиданно налетали на мель или хватались за голову при виде неузнаваемо, непредсказуемо изменившихся берегов. Она могла в одну ночь подняться на пять метров, а днем понизить свой уровень на десять, и приходилось утром плыть вровень с вершинами увалов, а вечером, возвращаясь с рыбалки, ползти чуть ли не по дну.

Как только не пытались объяснить причудливость, дерзость норова Заманихи! Еще мальчишкой фигурант слышал множество старушечьих рассказок о том, с чего Заманиха такая. Среди этих легенд одна была самая пугающая и трагическая.

Говорили, будто лет сто назад, а может, даже больше какой-то охотник крепко любил дочку пчеляка, жившего на другом берегу и державшего там свои многочисленные ульи и омшаники. Частенько, когда отец уходил в лес, охотник переправлялся через речку Заманиху, отправляясь на свидание со своей красавицей. Меж ними уже все было сговорено, однако приплыл как-то в деревню на своей утлой лодчонке молодой коробейник, и дочка бортника прельстилась его черными очами и вольной повадкою. Как ни образумливал ее охотник, девушка все же отреклась от него. Отец был на стороне охотника, слывшего человеком зажиточным, но его уговоры и даже побои не устрашили красавицу. Тайно меж влюбленными было условлено, что, расторговавшись в соседней деревне, находившейся ниже по течению Заманихи, коробейник заберет девушку с собой. Отец и жених заперли ее в погребе, однако она умудрилась выбраться оттуда и побежала через лес к тому месту, где ждал ее возлюбленный. Отец, старый и немощный, в конце концов махнул рукою, рассудив, что счастье единственной дочери ему всего дороже. Но не таков был охотник. Он выследил красавицу и тайком последовал за ней. И вот она добежала до Заманихи и встала на крутом берегу, глядя, не покажется ли вдали лодка коробейника.

Луна взошла и осветила реку. По серебряной лунной дорожке плыла, плыла лодочка, на веслах которой сидел темноглазый красавец, распевая о том, что сейчас заберет он возлюбленную и навеки увезет ее от постылого да немилого.

Больше охотник не смог терпеть. Сорвал с плеча ружье и выстрелил в спину той, которой лишь вчера клялся в вечной любви. Девушка упала в реку и утонула. Следующим выстрелом был сражен ее молодой любовник. Его унесла лодка, но, говорили, умер он не сразу и, прежде чем испустить дух, успел проклясть своего убийцу и весь его род. Предсказал охотнику гибель в реке, а также предрек, что в каждом поколении будет Заманиха забирать себе в жертву кого-то из его потомков.

При звуках этого проклятия, не в час, видать, произнесенного, речка дико взъярилась и вышла из берегов, словно хотела прямо сейчас подмыть тот откос, на котором стоял убийца, и забрать его с собой. Однако он успел скрыться в лесу и на сей раз остался жив.

С той поры прошло немало лет, охотника давно уж нет на свете, никто и не упомнит, погиб ли он от чужого самострела, или дикий зверь его заломал, или своей умер смертью. А может, и проклятие коробейника сбылось. Забыли о том люди! Но когда Заманиха выходит внезапно из берегов, говорят, она ищет обещанную жертву, норовя подстеречь ее в самый неожиданный миг. Но тащит в свои омуты любого и всякого, кто бы ни попался ей в тот роковой час.

В старину говорили, что это гибнут потомки охотника, убившего свою возлюбленную выстрелом в спину. Но поскольку с той поры все роды в деревне не раз перемешались, уже трудно понять, берет Заманиха себе в дань проклятого или праведного, правого или виноватого…

Фигурант не больно-то верил старым сказкам, а знал только, что речка Заманиха особенно любит чудить после дождей. Вот как раз такая пора установилась и теперь, а потому фигурант рассчитывал воспользоваться привередливостью Заманихи и с ее помощью уйти от могущей быть погони или слежки.

Мотор его старенькой «казанки» тарахтел себе и тарахтел, а между тем фигурант размышлял, что подумал и почувствовал Бушуев, когда читал его письмо. В том, что оно пришло по назначению, фигурант не сомневался. Еще вчера пришло – он видел, каким неуемным жаром горели глаза оперативника Бушуева, как его трясло от чуть сдерживаемого охотничьего азарта. Он небось всю ночь нынче не спал, ожидая и торопя сегодняшнее утро! И в который раз фигурант пожалел, что его талант неуловимого преступника расходуется на таких примитивных людей, как Ванька Бушуев.

Ну что он собой представляет? Обыкновенный цепной пес, натасканный громко лаять, хапать неосторожного, но до настоящей ищейки ему далеко. Разве способен он оценить такого противника, какого дала ему судьба? Да никогда в жизни! Ведь что для него анонимка? Именно что анонимка, не более того: информация человека, который пожелал остаться неизвестным. А ведь если бы Бушуев был настоящей ищейкой…

Нет. Фигурант самодовольно усмехнулся. Не в том дело, ищейка Бушуев или сторожевой пес. Он, фигурант, – тот самый колобок, который от бабушки ушел, и от дедушки ушел, и от зайца ушел, и от волка ушел, от медведя ушел – и даже уйдет от такой, например, хитрой лисы, как Аглая Анатольевна Камышева, главный эксперт-криминалист области, которая специализировалась именно на почерковедческих экспертизах.

Фигурант получил несказанное удовольствие, когда, перед тем как сесть за стол и создать свой шедевр-анонимку, достал вырезку из прошлогодней газеты «Владимирский рабочий» и прочел интервью с Камышевой, которое касалось как раз криминалистического исследования письма. Аглая Анатольевна чрезвычайно интересно рассказывала о том, что почерк формируется в течение всей жизни, это не просто манера писать разборчиво или неразборчиво, но система сложных двигательных навыков, обусловленных деятельностью нервной системы человека. Поэтому криминалисты, обращая внимание на грамматические, лексические и стилистические признаки письма, прежде всего смотрят на индивидуальные, неповторимые приметы самого почерка. Среди них исследуется выработанность – способность пишущего пользоваться системой скорописи; наклон почерка (признак неустойчивый, он часто меняется в целях маскировки); разгон почерка (то есть манера написания букв может быть размашистая, средняя и сжатая); размер (высота букв); связность (написание определенного количества букв в одном слове без перерыва движения); нажим (ну, при письме шариковой ручкой это не характерная примета!), а также многие частные признаки.

Фигурант не сомневался, что он виртуозно изменил все общие приметы своего почерка. И если кому-то взбредет в голову положить рядом его собственноручное заявление о приеме на работу (свободный образец почерка) или написанный под диктовку текст (экспериментальный образец) и сличить с ними анонимку, то эксперта ждет глубокое разочарование. Выработанный почерк заявления характеризуется свободным, уверенным выполнением письменных знаков, не сопровождается остановками, извилистостью штрихов и лишними движениями, которые как раз отличают маловыработанный почерк человека, не привыкшего писать. А более дрожащей, неустойчивой руки, чем в письме, отправленном Бушуеву, трудно найти! Правда, соответствовать такому почерку должна и неуверенная манера выражения мысли. Тут фигурант, наверное, немного оплошал: стиль письма изобличает не рамолика, который с трудом ручку в пальцах удерживает, а человека трезвомыслящего, сообразительного. Ничего, тем более сложную загадку придется решать Камышевой… а в том, что письмо когда-нибудь дойдет до главного эксперта, фигурант не сомневался. Интересно, вспомнит она тогда свое интервью «Владимирскому рабочему», которое послужило таким отличным учебным пособием для анонимщика?

В основном фигурант – береженого бог бережет! – старался изменить частные признаки своего почерка: ведь они отражают особенности движений руки при написании отдельных букв, их элементов и межбуквенных соединений. С этим, конечно, было справиться труднее всего, потому что частные признаки почерка очень устойчивы, трудно контролируются при письме и, как правило, сохраняются даже при умышленном изменении почерка.

Ну, заявляя это столь безапелляционно, Аглая Анатольевна, конечно, поторопилась! Фигурант мог бы поспорить, что не зря потел весь вчерашний вечер. Никакой системы в соединении букв, в последовательности движений, в направлении их и так далее и тому подобное усмотреть было невозможно! Буквы брели кто в лес, кто по дрова, некоторые вычурные, с несвойственными его обычно сдержанному почерку финтифлюшками, другие – угловато-прямолинейные, опять-таки чужеродные.

Фигурант от всей души надеялся, что письмо будет тщательно исследовано. Он просто жаждал этого, мечтал. И бесконечно жалел, что не узнает результатов процедуры, которая называется «криминалистическое исследование письма». Не сообщат ему об этом, потому что никому и в голову не придет его заподозрить. Вообще он от души надеялся, что с этим обыском Ванька Бушуев увязнет в таком дерьме, что не скоро отмоется. И не факт, что вообще оттуда выберется!

Хотя, с другой стороны, если бы он не знал заранее, что обведет вокруг пальца всю бригаду криминалистов, он бы не ввязался в эту авантюру с ограблением сберкассы. Ох, ну почему, почему здесь не найдется ему достойного противника? А впрочем, он обдурил бы даже Шерлока Холмса, факт!

Фигурант встряхнул головой, прогоняя рассеянность и отвлеченные размышления. Миновал примерно час пути, следовало сосредоточиться.

Направо остался рукав, который вел к любимому месту рыбалки Петра Манихина. Отсюда он привозил такой улов…

Интересно, попалось хоть что-то сегодня на его переметы?

А вот свернуть бы сейчас в этот рукав да и расположиться для своего дела именно там, куда обычно приезжает Манихин…

Это, конечно, будет верхом глупости. Наглость штука хорошая, но переходить границы не стоит: удача, как известно, не любит, когда ее пытают до бесконечности.

Он погнал «казанку» вперед, то и дело озираясь по сторонам, дивясь прихотливо изменившимся откосам и склонам и выбирая достаточно плоский и отлогий бережок. Ему вполне подошла бы сухая песчаная отмель…

АВГУСТ 2001 ГОДА,
ТРАССА НИЖНИЙ НОВГОРОД – ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОД

Автобусы в Зеленый Город отправлялись с Сенной площади, и, пока Александр добрался туда из Высокова, прошло не меньше сорока минут. Автобус, шедший на Сенную, стоял на конечной остановке долго-долго! Шофер то ходил покурить, то спорил с диспетчером, то пинал шины, то амурничал с хорошенькой барышней из киоска со «Сникерсами» и «Спрайтами»… Нетерпение Александра за время ожидания слегка поугасло, уступив место раздумьям: а что случится, покажи он вот так, с порога, Манихину фотографию цыганки, в смысле, Эльвиры? Вдруг тот сразу опознает в ней свою отравительницу, и…

Александр отлично помнил, что произошло с Петром Федоровичем при упоминании Бушуева. Да они с Серегой еле привели больного в сознание, Александр уже тогда подумал было, что все их размышления насчет отравления мышьяком – полная чушь, потому что припадок Манихина более всего напоминал страшный аддисонический криз. Но это было просто очень сильное потрясение – настолько сильное, что Манихин от него не скоро оправился. А может быть, и вовсе не оправится никогда. Александр вспоминал, какое у него было выражение глаз, когда он рассказывал о Бушуеве и его злобном преследовании ни в чем не повинного человека: выражение глубокого смирения и тоски, словно он столкнулся с чем-то необъяснимым, неотвратимым… вроде смерти. Только еще страшнее. И если еще «цыганочка Эля» окажется той самой цыганкой с Канавинского базара, тут уж никуда не денешься: придется принять версию о потаенном враге, который уже долгие годы готовился нанести удар – и вот наконец…

Шекспир, ну просто Шекспир. Роковая ненависть, роковая страсть и все такое.

С другой стороны, Шекспир потому и дожил до наших дней «во всей славе своей», что и роковая страсть, и роковая ненависть, и умение смертельно любить и изощренно мстить – это извечные свойства человеческой натуры, пусть глубоко задавленные обыденностью, но живые, живучие, умирающие в иных душах лишь с последним трепетанием сердца человека и долго еще потом реющие над его остывшим телом. А если Лев Толстой, к примеру, Шекспира терпеть не мог, то это его личная проблема, не затрагивающая величия английского драматурга. Вот доктор Александр Меншиков «глыбу и матерого человечища» ни во что не ставит, но величия Льва Толстого в русской литературе это никак не колеблет, ведь нет же?

Александр знал за собой эту слабость – когда какая-то проблема представлялась ему неразрешимой или болезненной, он спешил скрыться от нее в мир литературных ассоциаций, как бы заслониться ладонью от солнца, создав для раздраженного загадкой сознания иллюзию тени, хотя светило по-прежнему упирало свой раскаленный перст в его макушку.

Шекспир, значит… Ну-ну. Деваться некуда: придется отрешиться от всех этих утешительных «быть не может» или «чепуха какая!», а также «нормальный человек на такое не способен!» и вспомнить: Шекспир описывал отнюдь не пациентов психиатрической лечебницы. Его героями были мужчины и женщины, у которых однажды чувство взяло верх над разумом. Они мгновенно и безудержно влюбляются, мгновенно преисполняются роковой ненависти, мгновенно вызревают для свершения преступления. Но это происходит в пьесе, потому что сцена диктует свои законы. Сколько длится спектакль – два, три часа? Но жизнь человеческая гораздо длиннее, а потому динамика растянута во времени и пространстве, кажется неощутимой и незаметной: порой процесс вызревания чувства невозможно разглядеть под наслоениями суеты, и поэтому, когда происходит взрыв, он кажется громом среди ясного неба.

Какое там ясное! Вокруг солнца уже давно клубились тучи!

Александр понимал, что он слишком недавно и неглубоко заглянул в жизнь Манихина, чтобы суметь хоть что-то понять в череде (вернее, мешанине!) событий, происходящих вокруг этого несчастного человека. Он еще мало знал, а для построения каких-то догадок и выводов у него было безнадежно ничтожное количество данных. Манихин ждал от него помощи, это верно, но при этом он рассказал Александру лишь то, что считал нужным, выдал ему некий верхний срез своей жизни. Его можно понять. Он использовал Александра как наемную силу, это и диктовало правила игры между ними.

А вот окружение Манихина вело себя на редкость непонятно. Казалось, что им было глубоко безразлично, что на самом деле произошло и что еще произойдет с человеком, от которого зависело их существование, хотя, по сути, он был тем центром, вокруг которого вращалось все их бытие. Они старательно изображали из себя пешек, которыми руководит игрок Манихин, однако Александр кожей чувствовал, что не все в этом богатом доме так уж просто и гладко, как пытается это изобразить каждый живущий в нем человек. В жизни, болезни и смерти Манихина все они имеют какой-то свой интерес… нет, не обязательно – выгоду, даже наоборот, но трагедия Манихина – это не основа, а лишь фон для собственной, личной трагедии каждого из них.

Это ничем не обоснованное открытие поразило его. Интуитивно – как всякий Лев, он был интуитивист стихийный, не склонный к глубоким размышлениям и обобщениям, но весьма доверяющий своим даже самым смутным ощущениям, – он чувствовал, что прав. Никому в этом загадочном доме верить нельзя. Не потому ли Манихин обратился за помощью к человеку постороннему – у которого в этом деле только материальный интерес, – что боится неких моральных факторов, определяющих поведение самых близких ему людей? С женой они прорвались друг к другу через неисчислимые препятствия… Он спас жизнь Сереге, а Марина спасла его самого… Но почему, зачем?

Александр усмехнулся, покачал головой. Он знал за собой такую слабость: привязываясь к кому-то, наделять его самыми лучшими, достойными чертами, оправдывать даже явные недостатки – до той поры, пока жизнь не заставит сбросить розовые очки и удивиться, порою – даже ужаснуться собственным заблуждениям. Манихин привлекает Александра не только как интересный «случай из практики». Привлекает сила его личности. Но чего он не договаривает? О чем умалчивает?

Еще вопрос: а зачем тебе это знать, доктор Меншиков? Ведь, как известно, меньше знаешь – лучше спишь…

– Да вы что, спите, молодой человек? На Сенной выходите? Выходите, спрашиваю?

– Да, да.

Александр выскочил из автобуса. Правда что Сенная! Нижний Новгород во многом город загадок – например, в нем две Сенные площади. В смысле, две остановки так называются, одна метрах в ста от другой. Александр вышел на одной Сенной, а до другой, где был автовокзал, пришлось бежать пешочком. Перекресток, вернее, переход через площадь был самый нелепый. Александр всегда испытывал не то чтобы страх, но какой-то особенный неуют на таких переходах, некое беспокойство, недостойное мужчины. Он с усмешкой вспоминал где-то читанное про Анну Ахматову: она-де панически боялась переходить улицу и даже замирала иной раз посреди дороги, не решаясь ступить ни назад, ни вперед. Однако ему стало не до смеха, когда в самый неожиданный момент, когда Александр находился еще на переходе, свет на светофоре сменился и два потока машин ринулись мимо него в обе стороны. Он стоял, чувствуя себя отнюдь не Анной Ахматовой, а сущим идиотом, как вдруг сзади присвистнули тормоза и чей-то голос сказал:

– Алехан, ты, что ли? Чего тут стал, жить надоело?

Оглянулся – из окна чудного темно-вишневого «Круизера» на него смотрел не кто иной, как Серега.

Вот уж воистину – упомяни о черте…

– А я к вам! – выпалил обрадованный Александр.

– Ну так запрыгивай, живо!

Дверца распахнулась, Александр нырнул внутрь чуть ли не головой вперед, и «Круизер» рванулся вперед за полсекунды до того, как на светофоре опять сменился свет и застопорил движение рычащих бензиновых зверей, сделав площадь опять безопасной для пешеходов.

Александр отдышался в прохладной, кондиционированной полутьме салона. Пахло кожей и чуточку хвоей, как в перелесках Зеленого Города.

Серега весело скалился, поглядывая на него в зеркальце. Рядом с ним на переднем сиденье сидела женщина в кружевной маечке – благодаря Нине Александр знал, что это последний писк моды, вяжутся маечки крючком довольно быстро, если кто умеет это делать, а для тех, кто не научился рукоделию, они стоят немалые деньги. Уж не на такую ли модненькую маечку выпрашивала Нина деньги у Александра в ту их последнюю встречу?

Мысль о Нине как пришла, так и ушла, не всколыхнув в душе ничего, ни плохого, ни хорошего. Александр с интересом рассматривал золотистые волосы девушки, заплетенные в короткую толстую косу.

Спутница Сереги была, по всему видно, особа самодостаточная, раскрепощенная: сидела молча, не оборачиваясь к новому пассажиру, не обременяя себя такой мелочью, как вежливость, и была всецело увлечена собственной персоной: достала из сумки косметичку, накрасила губы, потом начала водить черной щеточкой по ресницам. Убрала косметичку, включила музыку, достала шоколадку, откусила…

Александру очень хотелось поговорить с Серегой и как можно скорей показать ему фотографию «цыганки», но это совершенно невозможно было сделать в присутствии барышни с косой и шоколадкой. Угораздило же Серегу подцепить такую несусветную попутчицу! Какая-нибудь соседка из Зеленого Города, наверное. Невежа редкостная: даже не ответила на приветствие незнакомца. И музыку врубила самую что ни на есть… впрочем, музыка-то как раз очень неплохая, поет Милен Фарме. Кажется, эта вещь называется «Миллениум». Странная такая мелодия, сплошные загадки и тревожно-протяжные ноты, как будто отголоски далеких стонов и плачей. А потом налетает ритмичное, будоражащее эхо каких-то звездных войн – может быть, даже из другой галактики. И опять протяжный, тоскливый зов вечности…

А может, вечность тут ни при чем, может, он все это себе насочинял, растревоженный событиями сегодняшнего дня, который длится, длится – и никак не желает кончаться?

Александр против воли заслушался. И решил – это даже хорошо, что присутствие посторонней девушки не позволяет ему поговорить с Серегой. Он ведь не видел цыганку, его не было на базаре в тот роковой для Манихина день. Показывать фотографию надо самому Петру Федоровичу, его жене или этой Марине.

– Ребята, – сказал Серега, – вы еще не знакомы? Марина, это тот самый добрый доктор Айболит. Алехан, это Марина. Шаркни ножкой, подай ручку, скажи: «Здравствуйте, тетя!»

Шаркнуть ножкой, утопая в мягких кожаных подушках «Круизера», было непросто, но Александр сделал все, что мог. Это более напоминало конвульсивное содрогание, потому что от неожиданности он впал в некое подобие ступора. Это – Марина? Это та самая Марина? Спасительница Манихина?!

Обладательница золотистой косы обернулась. В довершение к косе у нее была густая золотистая челка до самых бровей – тоже золотистых. Сквозь щетку густо накрашенных ресниц блеснули недобрые глаза, напоминающие серые агаты. Хотя агаты вроде бы не блестят. Губы рдели, как рубины… откуда это? Неужели Алехан Меншиков сам додумался до такой оригинальной метафоры?!

– Здравствуйте. – Голос у Марины был холодный, звонкий, как бы фарфоровый. – Приятно познакомиться. Я о вас наслышана…

Смысл фразы был ясен как апельсин: «Думала, вы бог весть что, а вы – невесть что!»

Отвернувшись, девушка зябко передернула плечами, вынув из своей объемистой сумки еще одну ажурную кофточку, на сей раз с рукавами, набросила ее на плечи.

– Холодно? – забеспокоился Серега. – Выключить кондишен?

– Нет, что ты, – остановила его Марина. – На улице такая духота, пусть хоть тут прохладно будет.

Серега повиновался. Некоторое время ехали молча. Позади остался Нижний, потом на вороных проскочили Афонино, еще какие-то поселки.

– Что-нибудь новенькое нашел? – спросил Серега.

– Не без того, – ответил Александр, поглядывая в окно и невольно ухмыльнувшись: знакомые места! Прошлой зимой они с Тезкой Сидорычем (работал тогда у них на машине интенсивной терапии водителем один старикан, которого звали Александром Сидоровичем, поэтому они с доктором Меншиковым называли друг дружку исключительно Тезка Сидорыч и Тезка Данилыч) возвращались из Зеленого Города уже затемно и в жуткую пуржину. Машины еле тащились одна в хвост другой, изнемогая соблюдать дистанцию на скользкой дороге. Александр сначала клевал носом, пытаясь из солидарности с Тезкой Сидорычем держать равновесие и то и дело вздергивая голову, но в какой-то миг силы кончились – и он уснул, как провалился в сугроб. Очухался от каких-то странных звуков, напоминающих прерывистые стоны. «Как же так? – подумал Александр. – Ведь этот мужик, к которому мы ездили на вызов, отказался от госпитализации! Кто же там стонет?»

Вскинул голову, ахнул во весь голос – и принялся трясти Тезку Сидорыча, который спал сном младенца, навалившись всем телом на рулевое колесо, так что стонал не кто, а что – клаксон, на который то и дело непроизвольно нажимал дремлющий водитель. «Фольксваген» задумчиво бродил меж каких-то белых увалов и кочек, выхватывая из окружающей тьмы струи секущего, косого снега. Потом оказалось, что машина просто-напросто сошла с дороги, когда водитель задремал, но, на счастье, здесь оказался не обрыв, не откос, а пологий спуск на замерзшее болото. Отделались, так сказать, легким испугом…

Вообще, не в пору засыпающие работники «Скорой помощи» – это целая тема для неисчислимых хохмочек, которыми в веселые минуты обмениваются шоферы, врачи и фельдшеры и которыми они с особенным удовольствием потчуют разных журналистов, явившихся брать интервью у людей в белых халатах. К примеру, на этой же самой дороге, слегка не доезжая до Афонина, Александр в компании с Витьком однажды чуть не потерял Асю Ивановну. То есть они даже потеряли ее.

А дело было так: тоже зимой, в декабре, когда в четыре часа уже уныло, беспросветно темно, ехали с вызова, ну, задремали все, кроме водилы. Остановились на светофоре и почему-то долго стояли, а Асю Ивановну угораздило проснуться и решить, что уже прибыли на родимую подстанцию. Фельдшерица открыла дверцу и проворно выскочила. В следующую секунду машина тронулась… Пропажу доктор Меншиков и водила обнаружили только по прибытии. Сначала не поверили глазам, но из ступора вышли мгновенно и ринулись искать пропажу. Ася Ивановна смирно стояла у обочины, уткнув нос в воротник своей дубленочки (на счастье, в тот вечер отопление в машине не работало, так что и врач, и фельдшер были одеты очень тепло, не то что обычно – в легкие курточки), заметенная по самую макушку, и терпеливо ожидала спасения. «Я верила, что вы вернетесь!» – только и сказала она, когда рядом затормозил запыхавшийся «Фольксваген» и доктор Меншиков на пару с водителем с двух сторон кинулись к боевой подруге…

– Так что вы там нашли? – вырвал Александра из задумчивости резкий, неприветливый голос.

– Фельдшерицу, – ответил он машинально, все еще улыбаясь своим воспоминаниям и неохотно возвращаясь с той заснеженной обочины в кондиционированный «Круизер». Очнувшись, увидел изумленные серые глаза Марины, обернувшейся к нему, и, испугавшись, что после такого ответа она сочтет его полным идиотом, быстро поправился: – Я хотел сказать, фотографии. Вот посмотрите!

С ненужной суетливостью вынул из нагрудного кармана футболки фотографию Эльвиры в цыганской одежде, протянул ее Марине – и тотчас, словно прострелило его, почувствовал, что делать этого не следовало…

Почему? Да черт его знает, почему, – не следовало, и все тут! Ни в коем случае!

Марина посмотрела на фотографию, передала ее Сереге и села смирно, сложив на коленях руки. Но что-то произошло в тесном, благоухающем хвоей и кожей салоне… Молчание, которое в нем воцарилось, вполне можно было назвать гробовым.

«Круизер» вдруг свернул к обочине, стал. Серега обернулся назад и уставился на Александра чуть исподлобья, со странным выражением, которое Александр уже видел в его глазах: когда стоял в ванне, прикрываясь только душем, а Серега говорил ему пугающие гнусности, и в глазах у него была равнодушная ненависть палача.

– Кто тебе это дал? – спросил Серега, и больше, чем его тон, Александра поразило само построение фразы: не «Где ты это взял?», а «Кто тебе дал?».

Почему? Непонятно.

– Кто тебе это дал? – угрожающе повторил Серега.

– Об этом я расскажу Петру Федоровичу, – с деланым спокойствием ответил Александр. – Посмотрел? Отдай фотку.

– Вы знаете, кто это? – спросила Марина своим высокомерным, фарфоровым голосом, но Александру вдруг показалось, что фарфор этот сейчас расколется.

– А вы – знаете?

Она промолчала.

– Маринка, знаешь? – спросил Серега.

Она дернула плечом:

– Впервые ее вижу.

Сейчас голос Марины звучал совершенно спокойно. С чего он взял, что девушка чем-то встревожена? Наверняка она просто отреагировала на облик цыганки, связанный с тяжелыми воспоминаниями, но мало ли цыганок на свете! Глупость все-таки, почему он решил, что Эльвира причастна к тому отравлению? То рыбку селитрой пропитывает, то мужиков посторонних клофелином опаивает!.. Эдакая рецидивистка от искусства.

– Серега, а ты эту красотку когда-нибудь видел?

– Ни в жисть.

«А ведь он врет…» – почувствовал Александр. Нельзя ему давать вторую фотографию, где Эльвира снята вместе с Галиной. Нельзя вообще упоминать Галину!

– Ну и ладно, – равнодушно сказал Александр. – Отдайте фотографию.

Серега не глядя протянул назад снимок, начал было поворачивать ключ зажигания, но вдруг сказал:

– Алехан, прогуляться не хочешь?

– Куда? – не понял тот.

– Ну, куда-куда? Молчать, господа гусары! Мальчики налево, девочки направо.

– Девочки никуда не собираются, – холодно сказала Марина. – Да и мальчики могли бы потерпеть, тут ехать осталось буквально десять минут.

– Ты что, не знаешь, каково терпеть, когда отлить хочется? – грубо спросил Серега. – Слышала анекдот, как людоед хотел Василия Иваныча сожрать, если тот не покажет ему настоящий кайф? Ну и тот начал его таскать по пивным барам, а отлить не позволял. И вот…

– Ради бога! – Марина так резко повернулась к нему, что кофточка съехала с ее плеча, и выставила вперед ладонь. – Избавь меня от этого клозетного юмора, понял? Идите куда хотите!

Александр ничего такого не хотел, но все же выбрался из «Круизера» и медленно, как в тумане, побрел за Серегой, чувствуя себя одновременно Атосом и Д'Артаньяном – в ту минуту, когда они…

Он был слишком ошарашен своим открытием, а ведь следовало бы Льву, коли он такой уж интуитивист, почувствовать, что дело неладно… Но все же он пропустил миг, когда Серега вдруг развернулся и кинулся на него.

Да не просто с кулаками кинулся! На его правой руке сверкнул кастет, а когда Серега разжал пальцы, из полоски металла, перехватившей ладонь, так и выстрелило лезвие ножа.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю