332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Мост бриллиантовых грез » Текст книги (страница 16)
Мост бриллиантовых грез
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:08

Текст книги "Мост бриллиантовых грез"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Какое совпадение! – восхитился Илларионов. – Всегда пользовался «Барбери брютом» и только в последнее время, под влиянием одной особы, сменил марку. А зря! Пожалуй, надо вернуться к «Барбери».

Не надо возвращаться. «Барбери брют» так нравится Роману. Этот аромат делает Эмму слабой…

«Не думай, о чем не надо думать», – приказала она себе.

Почти в обнимку они вышли в устланный коврами и уставленный разнообразными фонтанчиками длинный проход между стендами. Черная фигура мелькнула сбоку, исчезла в очередной выгородке, снова появилась, снова исчезла…

– Я начинаю вам верить, – пробормотал Илларионов. – И даже, честное слово, начинаю бояться этого фанатика. Ах да, пардон, я забыл, что он ваш сын. А кстати, вы уверены, что он не подкидыш, что в роддоме вам не перепутали ребенка? Между вами нет ничего общего. Честное слово, мы с вами похожи гораздо больше. Может быть, вы сдадите этого трудного подростка в какой-нибудь приют и усыновите лучше меня, если уж вам непременно нужно испытывать к кому-нибудь материнские чувства?

Эмма споткнулась.

Кажется, Фанни была права, он и в самом деле псих. Везет ей на психов. Константинов, теперь этот… А впрочем, Фанни права и в другом: нынче редкость – человек нормальный. Все мы – психи, каждый в своем роде, но общая статистика от этого не меняется!

С каждым шагом Илларионов обнимал Эмму все крепче. Теперь она шла впереди и при ходьбе касалась бедром чего-то твердого, выпуклого. Ох ты боже мой…

Фанни точно права: он натуральный маньяк!

– Так я чувствую себя более защищенным, – невинно пояснил Илларионов, ощутив, как напряглась Эмма. – Чем я ближе к вам, тем меньше шансов, что ваш сынуля начнет в меня стрелять.

Они вышли из павильона. Солнце несколько померкло, и жаворонок умолк, но запах сена сделался еще свежее, еще слаще. У Эммы еще сильнее перехватывало от него горло. Куда до него всяким там «Барбери»!

– Чертовски хорошо, – прошептал Илларионов, стиснув плечи Эммы как бы в порыве восторга. – Ну просто сказка, верно?

Она попыталась вырваться:

– Все, дальше вы пойдете один. Я останусь здесь и задержу его, если он попытается выйти из павильона. Как можно скорей добирайтесь до машины и уезжайте!

Илларионов, казалось, и не собирался ее выпускать из своих рук и продолжал вести перед собой, спустившись с мостков прямо на зеленую, невероятно зеленую, ухоженную травку ипподрома.

– А срывание всех и всяческих масок, обещанное вами? – сказал он, и руки его сжали ее плечи еще сильнее.

– Мне больно, пустите!

– Ничего страшного, – хладнокровно промолвил Илларионов. – Лучше не дергайтесь, а то будет еще больнее. Вы поедете со мной. Спокойно! Мой пистолет ближе, чем пукалка вашего сына. – И снова в бедро Эммы уперлось что-то твердое и выпуклое.

Так это всего-навсего пистолет…

Она обернулась через плечо.

Черная фигура вырвалась из дверей павильона и теперь бежала по полю, приближаясь к ним.

– Скорей! – крикнула Эмма, и Илларионов, мгновенно сообразив, в чем дело, не тратя время на оглядывания, рванулся бегом, перехватив ее за руку и таща за собой.

Стоянка… Серебристый тихий зверь «Порше». Пискнула сигнализация. Дверь открылась, Илларионов втолкнул Эмму в салон, захлопнул дверцу, обежал машину, вскочил сам. Она толкнула было свою дверцу, чтобы выпрыгнуть из машины, но замок был заблокирован. И мотор уже работал.

Автомобиль развернулся, помчался вперед. Эмма оглянулась, ловя сквозь заднее стекло скачущую картинку. Черная фигура бежала по полю, вытягивая руку, которая казалась слишком длинной из-за черного предмета, который сжимали пальцы.

Из павильона вывалились несколько секьюрити, помчались за ним, что-то крича. Юноша в черном споткнулся, упал, на него навалились, выкручивая назад руки. В это время автомобиль повернул на главную дорогу, и прелестный замок, в котором размещался главный офис ипподрома, скрыл от Эммы происходящее на зеленом поле.

Он закрыла лицо руками, прижалась к спинке сиденья. Нет, с ним не должно случиться ничего плохого, твердила она себе. Он не вооружен. В руках у него была просто палка или что-то в этом роде. Он скажет, что испугался, увидев, как этот господин подталкивает перед собой какую-то женщину, решил, что тот собирается ее похитить. Его примут за помешанного и отпустят. Не захотят связываться с чокнутым русским. Он же не нелегал какой-нибудь, виза у него в порядке, еще месяц действительна. Будем надеяться, мальчик не забыл взять с собой паспорт. Эмма же сказала ему, чтобы не забыл!

– У него хоть есть разрешение на ношение оружия? – спросил Илларионов.

– Есть, – глухо пробурчала Эмма, не поднимая лица. – Достал где-то за большую взятку. В разрешении сказано, что он служит в числе охраны одного богатого русского по фамилии Илларионов.

– Что?.. – Илларионов так и покатился со смеху. – Значит, парень – мой охранник… Лихо придумано! Ну и наглецы же вы с сыном! Полагаю, вы принимали участие в разработке этой затеи? А ведь вы не выглядите циничной, жестокой. Вы кажетесь такой…

– Слабой, неуверенной в себе? – усмехнулась Эмма. – Вы правы, это так.

– Ну, бросьте, слабой я не назвал бы вас даже с закрытыми глазами, – оценивающе глянул на нее Илларионов. – Вы выглядите… запутавшейся. Не знающей, куда идти дальше. И очень усталой от всего того, во что оказались замешаны.

Эмма резко вскинула голову и уставилась прямо перед собой, ничего не видя от мгновенного шока.

– Ладно, если полиция обратится ко мне, я подтвержу эту чушь, – проговорил Илларионов. – Может, и проглотят. Французские полисье удивительно доверчивы, особенно когда речь идет о загадочной славянской натуре. Неохота им с нами связываться, мы ж такие…

– Подтвердите? Почему? – перебила Эмма, поворачиваясь к нему.

– Ну вы же сказали, что он пытался мстить мне за отца, – пожал плечами Илларионов. – А я, чтоб вы знали, всегда восхищался Гамлетом. Но при этом никогда не осуждал королеву. Женщина всего лишь игрушка для мужчины, она приспосабливается к ситуации или приспосабливает ее для своей пользы. Королева выживала как могла, Шекспир слишком сурово наказал бедняжку. Впрочем, он пытался дать ей шанс, ее предупреждали: «Не пей вина, Гертруда!»

Значит, женщина всего лишь игрушка для мужчины? Ну-ну…

– Куда мы едем, к вам или ко мне? – спросил Илларионов после недолгого молчания.

– Что?!

– А что такого? Нам нужно поговорить. Вы обещали объясниться. Не надейтесь, что я стану выгораживать вашего оболтуса, не получив взамен подробнейшего рассказа об всем, и прежде всего о том, как вы меня нашли, как смогли подобраться ко мне столь близко.

«А вот этого тебе лучше не знать, не то твои взгляды на женщину претерпят слишком болезненную ломку!»

– К вам я не поеду, – глухо сказал Эмма. – Я видела ваш дом. Мне там не место.

– Это еще почему? – вскинул брови Илларионов.

– Не того поля ягода. Не впишусь в интерьер. Вот эта ваша… рыжая… это да!

– О, так вы и адрес знаете, и Катрин видели? – Илларионов покачал головой. – Далеко забрались. Кстати, Катрин уверяет, будто волосы у нее золотистые. Хотя, пожалуй, она и в самом деле рыжая. Даже вульгарно-рыжая. Как я раньше не замечал? Но зря вы считаете, что не вписались бы в мой интерьер. Хотя как угодно, мое дело предложить, ваше дело отказаться. Тогда едем к вам? Какой адрес?

– Адрес мой рю де Прованс, дом три, – резко мотнула головой Эмма. – Но туда мы тоже не поедем, потому что вы не впишетесь в мой интерьер. О Господи!

Все, сил больше нет! Кураж, который поддерживал ее так долго, внезапно иссяк. Шарик сдулся. На смену напряжению пришла слабость, да такая, что Эмма едва могла дышать. Она устала. Она так устала! Нельзя столько кофе хлестать, чтобы поддерживать себя в тонусе. От кофе у нее отекают веки, и вообще… вообще…

Она заломила руки.

– Слушайте, да не мучайтесь вы так, – тихо сказал Илларионов. – Ну позвоните этому вашему придурку, спросите, как он там, и если в самом деле начались проблемы, я вмешаюсь немедленно, пошлю своего адвоката, в конце концов. Ну, хотите?

– У меня нет мобильника, – стыдливо отводя глаза, прошептала Эмма. – У нас с сыном один на двоих…

– Возьмите мой.

Илларионов протянул Эмме что-то сверкающее, серебристое, немыслимое. Как раз в стиле его «Порше»!

Эмма покачала головой. У нее вообще-то был мобильник, но она не могла позвонить Роману, потому что этот «придурок», как правильно сказал Илларионов, до сих пор не удосужился купить себе телефон взамен того, который так картинно оставил у Фанни.

– Я не могу ему позвонить. А вдруг его сейчас допрашивают? Его, конечно, обыскали, отняли портабль. Звонок… определится номер, они могут выйти на вас. Это покажется подозрительным.

– Неужели? – вскинул брови Илларионов. – Но ведь ваш сын, согласно легенде, мой бодигард. Что ж подозрительного можно усмотреть в звонке работодателя собственному служивому?

Да, и впрямь… Подозрительно не звонить – подозрительно возражать. Что же придумать?

– Да, – пробормотала Эмма. – Вы правы. Я позвоню. Нет, лучше вы, я не знаю этой модели. Еще нажму что-нибудь не так, сломаю, потом в жизни не расплачусь… Набирайте… – И она стала диктовать цифры.

Илларионов притормозил у обочины, набрал номер. Вдруг в салоне раздался перелив звонков. Эмма минуту сидела неподвижно, потом всплеснула руками и сунулась в карман. Выхватила звенящий телефон.

– Боже мой… Я забыла отдать ему мобильник!

– Террористы хреновы! – проворчал Илларионов. – Софьи Перовские! Кибальчичи! Гриневицкие, не побоюсь этого слова! Но у тех хоть наблюдатели на каждом углу стояли, и, когда его императорское величество Александр Николаевич на развод караула ехал, они хоть отмашку друг другу давали… А вы себя даже средствами связи не обеспечили! Да что ж я вам такого сделал, чем так раздосадовал, что вы на меня охоту устроили – против танка мальчишку с рогаткой выпустили?!

А у Эммы под его ворчание перед внутренним взором возникло лицо Романа… Его глаза… Ах, какими безумными они были после того, как он узнал, сколь дорого им обошелся припадок его благородства в той злосчастной маршрутке! Константинов мертв, тайник пропал! Роман был одержим желанием найти Илларионова, найти бриллианты. Строго говоря, именно он вдохновил Эмму ввязаться во все это, она, пожалуй, предпочла бы махнуть на все рукой. Ну а потом пошло одно цепляться за другое, она сама увлеклась, и события покатились, как снежный ком с горы… Нет, не снежный ком – ком мучений, взаимного предательства, измен, лжи… ком грязи. И в этой грязи уже стало не различить того света, которым были озарены их отношения раньше…

Эмма всегда уговаривала себя – не думать, не терзаться зря… что сделано, то сделано… что было, то прошло. Но тут вдруг не смогла справиться с собой. Ну что она, железная, что ли?! Роман уверен, что железная, что она все может выдержать, но это не так!

Рыдания до того сдавили горло Эммы, что она несколько мгновений не могла дышать, но вот они прорвались глухими, мучительными стонами, а из глаз хлынули слезы. Она откинулась на спинку сиденья, заломила руки и зашлась в такой истерике, что почти лишилась сознания, почти перестала отдавать себе отчет, где находится, кто рядом с ней. Эмма говорила, что-то рассказывала, пыталась что-то объяснить Илларионову, однако внутри ее по-прежнему работал какой-то сторож, какой-то часовой глубин ее сознания, тайников ее души. Работал – напоминал исподволь: «Стоп! Об этом – молчи! О главном – молчи! Будь осторожна! Ты одна в этом мире! Ты на этой войне одна, ты и артиллерия, и пехота, и авиация, и кавалерия, ты – сразу на всех фронтах, и тылов у тебя никаких!» И оттого слезы у нее лились еще обильней. И мало, мало утешала мысль, что эту войну она развязала сама, для собственного удовольствия.

Что посеешь, то и пожнешь.

* * *

– Вы в порядке, мсье? – спросил охранник, помогая Роману подняться.

Он смотрел безумными глазами. Черт… показалось, ему руки выкручивают, а его просто втроем поднимают. Поддерживают. Ну, наверное, как только убедятся, что он способен держаться на ногах самостоятельно, сейчас же скрутят, потащат, и придется ему в очередной раз проверять, срабатывают ли тонко придуманные Эммой способы отбрехаться.

– Тот мсье, что уходил с дамой, что-то забыл, поэтому вы так поспешили следом?

Роман зыркнул недоверчиво. Издеваются?

Нет, глаза дружелюбные, чистые-чистые!

Мсье, который уходил с дамой, это Илларионов, который уходил с Эммой. Вернее, которого уводила Эмма! Она приказала Роману в случае чего говорить, будто ему почудилось, что даму тащат в автомобиль силком, а он, типа, решил вступиться, благородный герой.

Это она никак про ту нижегородскую маршрутку забыть не может. Как будто он и сам сто, нет, тысячу раз не проклял себя за ту дурь! Вот, верно говорят: не делай людям добра, не наживешь себе зла.

– Мне показалось… – деревянным голосом начал Роман, от волнения позабыв половину французских слов, которые знал. Оно и понятно – в последние дни и ночи употреблял их очень ограниченное количество, в основном пыхтел да стонал в постели Катрин, а это на любом языке звучит одинаково. – Мне показалось…

Он осекся, глядя на черный короткий, складной зонт, который сжимал в руках. Этот зонт с надписью «Bienvenus а Paris!» («Добро пожаловать в Париж!») он сегодня утром, идя, так сказать, на дело, купил в сувенирной лавочке неподалеку от дома Катрин. Ну да, никакого пистолета у него не было. Откуда бы его взять? Да и если попадешься с пистолетом под проверку документов – это верная гибель, всему конец! В два счета выкинут из страны и никогда больше не впустят, а ведь их с Эммой безнадежное предприятие (это у нее черный юмор такой, у Эммы: «Выпьем за успех нашего безнадежного предприятия!») еще далеко от успешного завершения. То есть кое-что, конечно, сделано, но слишком мало. Хотя, может быть, Эмма, как всегда, права, и сегодня они совершили очень большой шаг вперед, а то и гигантский скачок. Ладно, там посмотрим, так ли это.

– Мне показалось, что тот мсье забыл в салоне свой зонт. Я пошел за ним, хотел отдать, окликал его, но он не отзывался, а шел все быстрее, и я вдруг испугался: а что, если это вовсе не зонт, а взрывное устройство? Я ринулся со всех ног, но тут вы кинулись за мной, я упал… а мсье со своей дамой тем временем уехали.

Роман придумывал на ходу и даже не сразу поверил, что ему удалось так виртуозно, так вдохновенно соврать, причем без всякой подсказки со стороны Эммы. Все же он кое-чему научился от нее, не такой уж он мальчишка, который только и может держаться за ее юбку. Он совсем не промах, ведь с Фанни и Катрин ему тоже приходилось работать на чистой импровизации!

Конечно, эти парни, секьюрити, смотрели на него как на идиота. Наверное, он и выглядел как идиот: весь взлохмаченный, потный, перепачканный землей и травой, глаза на лбу. Однако зонтик попросили осторожненько положить на землю и отошли от него подальше. И Романа отвели в сторонку, попросив, после многочисленных пардонов, предъявить документы. При виде российского паспорта значительно переглянулись, однако, посмотрев на визу, переглядываться перестали: документы оказались в порядке.

Один из секьюрити позвонил по мобильному телефону, что-то долго объяснял. Вскоре из павильона вышел невысокий малый, держа в руках ящик, напоминающий контейнер для перевозки кошек. На малом был бронежилет, на голове каска с пластиковым щитком, прикрывающим лицо, однако не скрывающим жутко перепуганных глаз. За этим малым шел другой, одетый аналогично и с аналогичным выражением лица. Он нес штуковину, очень похожую на каминные щипцы. Первый поставил ящик на траву и отошел в сторонку, подальше. Сделав какой-то знак, лег на траву. Секьюрити тоже улеглись, пригласив последовать их примеру Романа. Ему было любопытно поглядеть, что будет дальше, но это означало бы – выйти из роли, поэтому он плюхнулся-таки на траву, но не плашмя, а полубоком, так, чтобы можно было подглядывать… Привычное занятие. Он еще мальчишкой подглядывал, когда Эмма приходила к его матери и они начинали мерить какие-нибудь тряпки… Самое интересное начиналось, когда мерили белье…

Сейчас действие разворачивалось не менее волнующее. Парень со щипцами ухватил ими зонтик и стал запихивать его в кошачий контейнер. Одновременно он отворачивал голову и жмурился, поэтому несколько раз проносил зонтик мимо отворенной дверцы контейнера, а один раз так и вовсе уронил его. От волнения Романа даже затрясло. А вдруг там и впрямь было бы взрывное устройство?!

Наконец зонтик попал в контейнер. Парень отбросил щипцы, отбежал в сторонку и припал к земле рядом с Романом. Контейнер стоял себе спокойно. Несколько минут царила тишина. Потом первый маскированный малый тихонько окликнул второго:

– Жозеф! Ты крышку закрыл?

– Да, – приглушенным голосом отозвался охранник, который отрабатывал меткость попадания зонтиком в контейнер. – А как же! Я же помню инструкцию!

– Да ни хрена ты не закрыл! – крикнул его коллега по борьбе со взрывными устройствами. – Я вижу, что она открыта.

Последовала небольшая перепалка насчет того, кто именно должен закрыть контейнер. Спорили эти двое в касках и масках, остальные секьюрити смирно лежали, уткнув носы в землю, словно происходящее их никак не касалось и они просто решили позагорать, забыв снять при этом свои элегантные черные костюмы. Роман продолжал подглядывать.

В конце концов Жозеф поднялся, пригибаясь, добежал до контейнера, чем-то хлопнул, чем-то щелкнул, опять отбежал и опять упал, прикрывая руками голову поверх каски. Тогда его сподвижник выбросил вверх руку с каким-то пультом и нажал на кнопку.

Все это выглядело так драматично, так чудовищно всамделишно, что Роман не сомневался: сейчас грохнет! Однако все было тихо-мирно. Сапер еще пару раз выбрасывал в воздух руку с пультом, но без толку. Наконец Жозеф пошел открывать ящик. Секьюрити поднимались с земли и с преувеличенно озабоченным видом отряхивали колени, локти и животы.

Жозеф достал зонтик и, отодвинув с лица маскировочный щиток, посмотрел вокруг с непередаваемым презрением:

– Ну и чье это имущество, мсье?

– Вот его, – сказал один из секьюрити, ткнув пальцем в Романа.

– Нет, не мое, а того мсье, который уехал на серебристом «Порше»! – возмущенно воскликнул Роман. – Я просто хотел передать ему зонт!

– Виктур, – обратился Жозеф к одному из секьюрити, – окажи мне любезность. Отнеси это… во-он туда и выбрось в мусорный контейнер, хорошо?

Одно слово было им проглочено.

«Ничего себе! «Выбрось»… – удивился Роман. – Это ж чужая вещь! И вообще, а вдруг дождь?!»

Дождем не пахло. Пахло крупной разборкой.

«Пожалуй, пора смываться», – подумал Роман, украдкой оглядываясь.

Вот те на! Оказывается, у разыгравшегося с его участием военно-полевого спектакля нашлись зрители! Несколько человек стояли возле автолайна и с нескрываемым изумлением наблюдали за маневрами секьюрити. Маленькая девочка, сидевшая на руках у высокой красивой дамы в джинсах и бежевом свитере, вдруг замахала руками и закричала:

– Кадила! Кадила!

Роман не понял, что это значило, но дама засмеялась и забралась вместе с девочкой в автолайн.

За ней последовали и остальные наблюдатели происшедшего, а Роману в этой машине места не хватило, пришлось ждать следующей, причем секьюрити в павильон не уходили (а в это время кто-нибудь там, быть может, беззастенчиво грабил драгоценные произведения искусства и, не исключено, совал в мешок какого-нибудь «старого голландца»!) и не сводили с него глаз. Неведомо, конечно, догадались ли они, что этот русский их нагло дурачил, или только заподозрили это, но Роман от всей души порадовался, когда появился второй автолайн и он смог забраться туда, укрывшись от пристальных взоров. Что и говорить, отделался он легким испугом, да еще и повеселился!

Ужасно хотелось рассказать о случившемся Эмме, причем как можно скорей. Ведь он все и всегда ей рассказывал. Ну, без особых подробностей слишком часто случавшегося за последние дни интима – этих подробностей Эмма знать не желала, и Роман ее вполне понимал. А впрочем, это… это же так, работа, только для дела, ради их же собственной пользы. К тому же мысль-то ведь была ее, ее план: найти подходы к Илларионову через его любовниц, Роман в данном случае (как, впрочем, и всегда) просто исполнитель.

Едва доехав на автолайне до «Порт Майо» и войдя в метро, Роман купил телефонную карту и, с трудом отыскав автомат (их теперь в Париже осталось раз-два и обчелся, потому что весь народ обзавелся портаблями), позвонил Эмме. Ее мобильный оказался выключен.

Роман нахмурился. Она ведь уехала с Илларионовым… Когда они с Эммой сегодня ночью торопливо обсуждали план сегодняшних действий на выставке, программой минимум было – втереться в доверие к Илларионову. То есть Эмма должна была как бы спасти его от покушения, однако Роман не успел спросить, как она объяснит тому причину покушения – это раз и свою осведомленность – это два. В ночном телефонном разговоре ему было не до деталей, главное было согласовать свои и Эммины действия в спонтанно родившемся плане, который показался Роману хоть и рискованным, но перспективным. И вот теперь он вдруг осознал, что эти самые «детали», на которых он не стал особенно зацикливаться, и были самым основным во всем плане. Видимо, Эмма сказала Илларионову что-то столь убедительное, если он безоговорочно ей поверил и безропотно убрался с нею из салона. Но что ж она могла ему сказать? Роман прямо-таки ломал сейчас себе голову над этим вопросом. Эмма, конечно, величайшая выдумщица, она мгновенно все соображает, ей в голову приходят самые невероятные фантазии, однако Илларионова на сказки-басни явно не купишь.

Роман взглянул на часы. Ого, уже почти шесть! По идее, надо возвращаться к Катрин, Эмма строго-настрого наказала быть пока с этой дамой как можно обходительней, потому что не слишком рассчитывала на сногсшибательный успех их затеи с «покушением». Возвращаться-то пора, да неохота. Катрин – взбалмошная стерва, это тебе не миролюбивая, снисходительная, по уши влюбленная Фанни, которая была счастлива самим фактом существования Романа в ее жизни.

Если честно, он не очень-то лукавил, когда сказал ей: жалеет, что опоздал родиться. Вернее, она рановато родилась, вот что! Была бы она его ровесницей, лучшей жены он не искал бы. Верная, преданная, готовая все простить, принимающая его таким, какой он есть. Для нее он всегда был бы самый лучший, самый любимый! Другое дело, конечно, что такая идеальная супруга очень скоро надоела бы Роману, потому что человек, который знает, что такое соль и что такое перец, едва ли сможет есть только пресную пищу.

А впрочем, о чем он? Рано ему еще жениться, даже думать об этом рано. Вот и Эмма так говорит… Да и разве она позволит?

Впрочем, он и сам не хочет. Потому что не хочет Эмма. А Эмма для него – это…

Да, так вот о Катрин. Ее ни в коем случае нельзя злить. Настроение у нее меняется чуть ли не быстрей, чем цвета на светофоре. Еще возьмет да не пустит обратно, если он слишком задержится! Она и так еле-еле согласилась его отпустить, чтобы «навестить заболевшую маман», которую надо было непременно сопроводить к ревматологу в Медицинский центр на бульваре Осман.

Этот мифический ревматолог очень развеселил Романа. Вообразить себе Эмму, у которой что-то могло болеть, тем более ноги, или руки, или кости какие-нибудь (что там лечит ревматолог?), Роман просто не мог. Более здорового человека, чем Эмма, он в жизни не видел.

И слава богу! Пусть она будет здоровой, красивой, невероятной, непредсказуемой, загадочной, непостижимой, не такой, как все другие женщины, каких он знает! Их, женщин, много, а Эмма одна. Пусть она будет с ним всегда. Что он без нее? Она для него больше чем мать, гораздо больше. Мать была женщина, не более. А Эмма – центр его вселенной, смысл его жизни. Без Эммы он…

Скорей бы ее увидеть! Роман выскочил из метро на станции «Лепелетье» и пошел было к перекрестку Друо, Лафайет и рю де Фробур-Монмартр, но вовремя спохватился и свернул на улицу Шоша. Нет уж, от бистро «Le Volontaire» надо держаться подальше. Наткнуться на Фанни – этого он хочет меньше всего. Забавно, конечно: Фанни для него – такая же ступенька к Илларионову, как Катрин, однако о Катрин он вытрет ноги – и дальше пойдет, не оглянется, а про Фанни вспоминает со стыдом. Подло он с ней поступил, очень подло! И Илларионов – тоже… Хорошо бы, если потом, когда Роман с Эммой разыщут свои бриллианты и уедут из Парижа (ну, может, не уедут, но уже выйдут из этой игры), так вот, хорошо было бы, если бы Илларионов бросил Катрин и вернулся к Фанни. Она заслуживает всего самого лучшего. И если б Роман только мог…

Стоп!

Он шмыгнул за какой-то автомобиль, пристроившийся к тротуару напротив дома три по рю де Прованс. Ну надо же, только подумал про Фанни, а она уже тут как тут! Вон идет по тротуару мимо их подъезда. Что она здесь делает? Может быть, просто так идет, ведь «Le Volontaire» буквально в нескольких шагах отсюда. А может быть, опять его ищет. Она ведь один раз приходила… Хорошо, что они оба с Эммой тогда были дома, – Фанни убедилась, что он ей не врет, что и впрямь живет там, в комнатке под крышей. Но еще лучше, что они тогда просто сидели и разговаривали, а то ведь всякое могло случиться…

Фанни перешла на другую сторону и скрылась за углом улицы Друо. Конечно, пошла в свой «Le Volontaire». Уф, отлегло от сердца. Хорошо бы с ней больше не встречаться…

Роман выпрямился и принялся выбираться на тротуар из-за своего прикрытия. Он шел между автомобилей самых разных марок, более или менее скромных, более или менее дорогих. И вдруг увидел среди этого однообразно-буржуазного ряда с вызывающим видом короля, только что возведенного на престол, серебристый «Порше»!

Автомобиль Илларионова? Здесь?!

Нет, конечно, Роман не мог утверждать на все сто процентов, что это тот самый «Порше», номера он не запомнил. Таких машин, может быть, в Париже не слишком много, но все же они есть. Однако вероятность того, что здесь вдруг окажется один из этих других «Порше», ничтожна. Ну что им тут делать, скажите на милость? Конечно, может быть, хозяин «Порше» сейчас оформляет страховку какой-нибудь своей собственности в агентстве «Кураж» или мотается по антикварным лавкам, и все же Роман почти не сомневался: Илларионов здесь. Эмма все же смогла его чем-то зацепить! Втерлась в доверие, как и собиралась…

Лучше было бы, конечно, если бы Илларионов оказался еще более доверчив и пригласил ее в гости к себе, в свою квартиру на авеню Ван-Дейк, а там оставил бы ее одну… К примеру, кто-то позвонил бы ему по телефону и надолго задержал… Тогда Эмма своим проницательным взглядом, которым она иглу в яйце видит, как говорят в Нижнем Новгороде, мигом увидела бы, где припрятан некий простенький такой, потертый, невыразительный на первый взгляд очечник, битком набитый бриллиантами. Из-за них он был громоздким, неуклюжим, слишком тяжелым, с ребристой поверхностью, и он вечно распирал карман отцовского пиджака, безнадежно портил все его костюмы.

– Выкинь ты его! – говорили отцу все, кто видел эти его изуродованные карманы. – Купи себе другой очечник. Изящный, стильный, небольшой!

– Я привык к этому, – коротко отвечал отец.

Он всегда ходил в очках, снимал их только на ночь, но и тогда не прятал в очечник, а клал на тумбочку около кровати. Очечник оставался в кармане пиджака, висевшего тут же рядом, на спинке стула.

Даже и Роман в компании с Эммой и мамой не раз пилил отца, чтобы тот выкинул «этот гроб». Разумеется, до тех пор, пока они не узнали, какая в «этом гробу» спрятана захоронка! Между стенками и обивкой, тщательно подобранные один к одному, лежали великолепные камни… У очечника была ребристая поверхность? Еще бы!

Да, отец был великий мастер прятать драгоценности. Вот если бы он спрятал клад капитана Флинта, его в жизни не нашел бы ни одноногий пират Джон Сильвер, ни мальчишка по имени Джим, ни кто-то другой!

Главный вопрос – а нашел ли Илларионов клад не капитана Флинта, а Валерия Константинова?

И еще один вопрос: что теперь делать Роману, если у них дома (в смысле, на этой конспиративной явке под самой крышей!) сидит Илларионов?

Нет, разумеется, ввалиться туда и принять участие в приятной беседе Роману никак нельзя. Хорошая была бы сцена! А, здравствуйте, мсье… рад вас видеть… будем знакомы… да, это я собственной персоной, тот, кто пытался вас пришить на Лонгшамп, а Эмма… я хочу сказать – моя маман, спасла вам жизнь и заставила эвакуироваться… однако сейчас вам бояться нечего, потому что вы у нас в гостях, а жизнь гостя – священна…

Не смешно.

Да, наверх идти не стоит. Надо идти к метро да ехать к Катрин – успокоить ее и продолжать исполнять свою роль. А ночью, может быть, удастся связаться с Эммой и узнать, каким образом Илларионов оказался ее гостем.

Сто-оп… Гостем?

А что, если Эмма, придумывая оправдательную легенду для Романа (мол, ему померещилось, будто хозяин серебряного «Порше» насильно увозит даму), нечаянно предсказала собственное будущее? Вдруг Илларионов и впрямь увез ее насильно, притащил сюда, вызнав этот адрес неведомо как, может быть, побоями? Может, он сейчас там, наверху, избивает Эмму, требуя правды о покушении, сведений о парне, который маячил в салоне с таким угрожающим видом…

При одной только мысли о том, что Эмме грозит опасность, Роман мигом забыл обо всем на свете и кинулся через дорогу. Но только начал набирать код, как дверь отворилась и перед ним предстала грандиозная женская фигура, при виде которой у Романа в сознании почему-то всегда возникал образ некоего чердака, слабо пронизанного светом, проникающим из прохудившейся крыши. Чердак этот уставлен тяжелыми шкафами, сундуками и кофрами, а из них доносится слабый, чуточку приторный запах плесени и пыли, потому что они плотно набиты старой-престарой одеждой: фраками и тяжелыми многоярусными юбками, шелковыми туфельками и кринолинами, какими-нибудь облезлыми эгретками и шелковыми шемизетками с буфами на плечах, пожелтевшими брабантскими кружевами, с которых уже давно осыпалась золотистая пыль, как в любимом стихотворении любимого Романом Гумилева… Словом, перед Романом возникла дама с пятого этажа, бывшая графиня.

– Бонжур, мадам! – торопливо проговорил он, невольно улыбаясь этим воспоминаниям, пытаясь проскочить мимо соседки. Однако она стояла, монументальная, как один из его воображаемых сундуков, шкафов или кофров, неколебимо.

– Бонжур, молодой человек, – процедила графиня. – Как поживаете?

Роман даже запнулся от изумления. Впервые за эти два месяца, что они с Эммой сняли комнатку под крышей, сановная дама удостоила его чем-то большим, чем высокомерный кивок и величественное молчание!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю