332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Компромат на кардинала » Текст книги (страница 20)
Компромат на кардинала
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Компромат на кардинала"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Убрал телефон.

– Тебе от тетушки привет, поняла, да? Я взял на себя смелость…

– Правильно сделал. Катя спит?

– Ну да.

– А мы сейчас куда едем? – При этих словах Тоне показалось, будто в кабине зазвенело что-то – как туго натянутая струна. Да ведь это ее голос так звенит – от волнения!

Федор покосился на нее, выворачиваясь из «кармана», повел машину к повороту вниз, на Рождественку:

– Ко мне едем. В Подновье.

– Да оно же вроде на горе.

– Поднимемся подальше, там хорошая дорога. Внизу вся набережная сейчас свободная, долетим как стрела. Я люблю тут гонять по ночам.

Показалось или в голосе его – холодное спокойствие, а вернее, равнодушие? А как же… а то, что он говорил раньше? Все. Кончено все. Все кончено… Зачем же тогда везти ее в Подновье? А, ну да, из милосердия. Из человеколюбия. Вдобавок, они, может быть, все-таки родственники. А родственники должны помогать друг другу! Впрочем, на уровне Адама и Евы все люди родственники. И что? Много вы дождались взаимной помощи?

– Знаешь, что мне тетушка напоследок сказала? – спросил вдруг Федор с тем же странным выражением.

– Откуда ж мне знать?

– Совет да любовь.

– Что-о? – Тоня чуть не поперхнулась. – Почему?..

– Почему?

– Почему она так уверена, что это будет, ну, совет да…

– Да любовь, – подсказал Федор. – А ты что, уже не уверена?

– Я не знаю, – смятенно забормотала Тоня, – я думала, ты обиделся, там, во дворе, когда я кричала, что ты Виталика… я думала, ты его… извини!

– А чего на правду обижаться? – буднично пожал плечами Федор.

– Как? Что?!

– Хоть я и не стрелял в него – чисто физически не мог исхитриться! – но убить, если честно, очень хотелось. Своими руками. Кстати, не исключено, еще и придется. У вас развод-то оформлен или как?

– Давно уже.

– Ага! – оживился Федор. – Значит, Виталика убивать не понадобится? Значит, ты свободная женщина?

– Ну да.

– То есть тебя можно хоть завтра в церковь тащить?

– Как в церковь? Зачем?

– Угадай с трех раз. Венчаться, зачем еще. Браки-то ведь совершаются не где-нибудь, а на небесах!

Тоня тупо глядела на летящую под колеса дорогу, серо-желтую в свете фонарей. Впереди, в черноте ночи, маячили поздние огоньки на высоком берегу. Как будто созвездия в небесах. В тех самых, где совершаются браки.

Она невольно выпрямилась, вскинула голову. Подобралась – то ли от страха, то ли… не знала, что это такое творится с ней.

– Значит, ты на меня не обиделся? – спросила она, лишь бы что-нибудь спросить.

– Сказать, чего я всю жизнь боялся? – проговорил Федор, сидя строго и прямо, словно подражал Тоне. – Что вот женюсь когда-нибудь, а жена глупые вопросы будет задавать. Кошмар, да, как это выдержать? А теперь знаешь о чем думаю? Что я это как-нибудь переживу…

Глава 40
ВИСК

Россия, Нижний Новгород, ноябрь 2000 года

– Отец мой…

– Джироламо! Porca miséria!5555
  Черт возьми! (ит.).


[Закрыть]
Иногда мне хочется убить тебя!

– Иногда мне самому себя хочется убить, отец мой. Поскольку больше никого последнее время не удается, а я самый доступный объект.

– Следует ли твои слова понимать так, что акция вновь не удалась?

– Увы…

– И возможность была вполне реальная?

– Более чем. Неизвестно, когда снова представится такая же. Но тут бог явно отвратился от нас. Мало того, что мы упустили эту женщину, – жертвой едва не пал совершенно безвинный человек. По счастью, вреда ему почти не причинили.

– Во всем надо видеть промысел божий. Во всем, и даже в неудачах. Как известно, все временное преходяще и смертно; и оно само, и то, что его окружает, полно грусти, печали и тяготы и всяческим подвергается опасностям, которые нас неминуемо подстерегли бы и которых мы, в сей временной жизни пребывающие и составляющие ее часть, не властны были бы предотвратить и избежать, когда бы господь по великой милости своей не посылал нам сил и не наделял нас прозорливостью. Что я слышу? Ты смеешься?

– Так и вижу вас в любимом pоltrona5656
  Глубоком кресле (ит.) .


[Закрыть]
с томиком нечестивца Боккаччо на коленях. Я столь часто слышал ваше чтение этой богопротивной книги, что многое запомнил наизусть.

– Что же, скажи на милость, богопротивного в тех словах, которые ты только что услышал? Я почел бы за счастье, приди они мне на ум во время проповеди. Господь в неизреченной милости своей порою влагает самые благие мысли в уста нечестивцев и снабжает руки грешников орудиями для достижения самых праведных целей. Это уже не «Декамерон». Это мои слова.

– Отец мой, я видел картину.

– О-о!

– Да.

– И что же? Она и в самом деле так ужасна?

– Отец мой… Что за вопрос? Уж не сомнение в истинности завещанной нам ненависти слышу я?

– А разве тебе никогда не приходили в голову эти сомнения?

– Нет.

– Отлично, дорогой сын мой. Это не более чем вопрос… испытание. Но вернемся к картине. Она и в самом деле так ужасна?

– Я не могу передать вам, какое кошмарное впечатление она произвела на меня.

– А на других?

– В основном они сконфуженно улыбаются и с пристальным вниманием разглядывают подробности эротических действ.

– Они не возмущены поношением нашей веры?

– Вы не знаете этот народ так, как его знаю я.

– Хорошо, оставим философию. Как ты думаешь, реально ли уничтожение этого полотна? И как скоро.

– Я планирую свершить это сегодня же вечером.

– Завтра… Боже, да неужто ты наконец-то приблизил к нам веками чаемый миг?! А ты, Джироламо, вполне ли ты готов?

– Я сделаю все, что могу. Мои люди знают задачу.

– Ты все же встретился с ними?

– Нет. Что-то удержало меня от этого… Мне нужна свобода контроля над ними. Я буду при акции в роли стороннего наблюдателя. Постараюсь замешаться в гущу событий, но не выдать себя. Место, правда, не очень удобное. В том зале, где выставлена картина, чрезмерно много дверей. Однако мой человек представил мне довольно четкий план действий. Он решил, что…

– Джироламо, избавь меня от подробностей. Я хочу надеяться, я должен надеяться на твой выбор исполнителей нашей святой миссии. Много ли народу может пострадать?

– Надеюсь, никто не будет замешан в это. Зал практически все время пуст, особенно в шесть вечера – именно на это время мы наметили акцию. Правда, в соседнем зале в это время занимается детская танцевальная школа, но ведет ее одна только женщина, я сам видел ее вчера. В случае чего она не сможет оказать никакого сопротивления. И вообще, дети – это даже лучше. Случись что, они создадут необходимую суматоху, они будут путаться под ногами у взрослых. Это поможет нам выиграть время. Я бы очень хотел, чтобы мои люди смогли уйти живыми и невредимыми.

– Что тебе до этих отбросов?

– Такая уж моя профессиональная этика, отец мой.

– А у них есть понятие о такой этике? Они не подведут тебя в решающий миг?

– Слишком большие суммы стоят на кону. Для каждого из них – это целое состояние.

– Ну что же, будем уповать на господа нашего, Иисуса Христа.

– Будем уповать на него. Будем верить, что он на нашей стороне.

– Я хочу сказать тебе, Джироламо…

– Не говорите ничего, отец мой. Я знаю все. Я помню все. Слова вашего напутствия, вашей надежды я слышал не раз. Слова гордости, потому что наши мечты сбылись, миссия наша исполнена наконец, – вот что желаю услышать я!

– Я не лягу спать, пока не дождусь твоего звонка. Благослови тебя бог.

– Аминь.

Глава 41
ЭКАР, ИЛИ УКЛОНЕНИЕ

Из дневника Федора Ромадина, Рим, 1780 год
Продолжение записи от 30 января

Это был голос Теодолинды, полный невыразимого ужаса. Я метнулся вон из кухни, однако, повинуясь какой-то необъяснимой силе, предчувствию какому-то, вернулся, схватил со стола свою тетрадь и сунул ее за массивный дубовый поставец с посудой. А потом смешал на столе аккуратно разложенные окровавленные обрывки, часть смел на пол – и ринулся на крик.

Перепуганная служаночка попалась мне чуть ли не под ноги. Она бежала, вытаращив перепуганные глазки, бестолково всплескивая руками.

– Что случилось?

– Синьор! – выдохнула она. – О Мадонна! Синьорина… синьора… там…

Я не слушал. Что-то случилось с Антонеллой!

Пролетел через гостиную в первом этаже, взлетел на второй. Комнаты, как-то слишком много комнат! Отчаянный крик повторился. Я бросился на голос.

Я очутился в просторной комнате, в которой, несмотря на бушующее за окном солнце, царил полумрак. Окна были плотно завешены, и я чуть не упал, споткнувшись о тело какого-то худого, седоватого человека. Он лежал на пороге в такой изломанной позе, что я сразу понял: он или без сознания, или мертв. Да ведь это заботливый синьор dottore! Что с ним? И кто кричал?

Я обеспокоенно оглянулся. Посреди комнаты на коленях стояла какая-то женщина и ломала руки. Я не сразу узнал Теодолинду, так искажено было ее лицо. Плача навзрыд, она смотрела на кровать, стоящую в алькове. Высокий человек за волосы тащил с кровати женщину в белом ночном одеянии и кричал:

– Говорите! Ну! Отвечайте!

Женщина молчала, не сопротивлялась. Тело ее покорно влачилось с кровати, глаза были закрыты.

Потом, вспоминая эту кошмарную картину, я удивлялся: как стремительно бегут наши мысли. Сколь много успеваем передумать мы в одно мгновение, в одно стремительное движение руки! Я успел узнать в поверженном, лежащем у порога, dottore, который, видимо, попытался противиться незнакомцу; успел пожалеть Теодолинду, ужаснуться жестокости этого человека и даже удивиться: «Разве сей безумец не видит, что женщина, у которой он требует ответа, без памяти?»

Но все эти мелочи вымелись из моего сознания, как несомая ветром шелуха, когда я узнал Джироламо. А женщиной, чьи длинные черные распущенные волосы он безжалостно намотал на руку, была Антонелла.

Я бросился вперед, чтобы убить его на месте, стереть с лица земли, – и вдруг замер, словно натолкнулся на стеклянную стену. По одну сторону стены остались я, Теодолинда, доктор. По другую были только двое – Антонелла, бессильно откинувшая голову, и Джироламо, который держал в правой руке стилет и прижимал его к напряженному горлу девушки.

Чуть ниже левого уха. Как раз там, где трепетала жизнь в голубой жилке.

Как раз в том месте, где было перерезано горло Серджио.

Казалось, долго, бесконечно долго смотрел я на узкое темное лезвие, на причудливый завиток рукояти, опоясавший стиснувшие его пальцы, защищая их, и вдруг узнал этот стилет, виденный мною только один раз в жизни. Именно его поднял я с мостовой там, где мы с Серджио некогда отбивались от шайки ночных разбойников. Или я ошибался? Но слишком необычна была его рукоять, чтобы спутать с какой-то другой.

И в сей миг я вдруг осознал, что именно этот стилет прервал жизнь моего друга. Возможно, его сжимала та же самая рука… А теперь эта рука требует новую жертву. И, судя по выражению лица Джироламо, допусти я сейчас одно неосторожное движение – и…

– Отпусти ее, – молвил кто-то хриплым, сдавленным голосом, и потребовалось какое-то время, чтобы я смог осознать: это говорю я, это прозвучал мой голос. – Отпусти…

– А, это ты, porco russo5757
  Проклятый русский (ит.).


[Закрыть]
, – выдохнул Джироламо. – Так я и знал, так и чувствовал, что за всем этим стоишь ты. Где остальные бумаги?

Не было нужды притворяться: наша взаимная ненависть сильнее, чем дружба и любовь, открывала нам сердца друг друга, помогала слышать недосказанное и читать между строк. По одному этому темному взору исподлобья, по одному только слову остальные я уже знал заранее. Прежде чем прийти сюда, он выведал у бедняжки консолатриче, кто рылся в бумагах Серджио; а потом побывал у меня дома и обыскал там все, что только мог, воспользовавшись отсутствием моим и Сальваторе Андреевича. Я знал также, что не найду больше ни следа того, первого письма, которое читал вчера, и благословлял себя за то, что, уходя из дому, взял с собой дневник, а убегая из кухни на крик Теодолинды, спрятал его. Эта склонность к предчувствиям, это звериное чутье прежде были мне несвойственны, я всегда был на диво беспечен и доверчив, но ведь не зря же говорят: «С волками жить – по-волчьи выть!»

– Они лежат на кухне. Можешь пойти и взять их.

– Нет, я не так глуп, чтобы повернуться к тебе спиной! Пойдешь со мной. Посторонись и не вздумай наброситься на меня. Лучше не бери греха на душу! Одно движение – и я прирежу ее. Помни: ее жизнь в твоих руках.

Он подхватил на руки Антонеллу и сделал мне знак идти. Сам пошел рядом, неся ее легко, как перышко, и косясь на меня не то остерегающе, не то насмешливо. Он не сомневался, что я и пальцем не шевельну, боясь подвергнуть Антонеллу риску! Наверняка он знал, как дорога она мне, если морочил Серджио голову всякими обо мне слухами…

Джироламо вышел из комнаты и начал спускаться на первый этаж. Я тащился впереди, хоть не смотрел, а видел в бессильной ярости, как перекатывается по его широкому плечу голова Антонеллы, а черные спутанные волосы свисают ему на спину.

Она так и не очнулась. Надо благодарить бога хотя бы за это.

Мы вошли в просторную кухню с огромным, уже угасающим очагом, и Джироламо сразу увидел ворох обрывков на столе.

Глава 42
ВЕРОНИКА, ИЛИ ДВИЖЕНИЕ ПЛАЩОМ

Россия, Нижний Новгород, ноябрь 2000 года

Сергей, наверное, потерял тогда сознание. Это случилось с ним впервые в жизни. Помнил он только, что все стало серое, мутное, он как будто провалился в какой-то колодец, доверху наполненный плотным туманом. И ощущал, что вяло шевелит руками, ногами, пытаясь всплыть, пытаясь оттолкнуться от дна, но дна не было. И всплывать вроде как было некуда. Он висел в серой мгле без конца и без начала. Казалось, это длится бесконечность. Потом что-то начало происходить вокруг. Туман начал шевелиться. Он вдруг стал плотным, упругим, словно некая биомасса, он толкал Сергея туда-сюда, он поднимал его и бросал, и в это время удавалось высунуть голову из колодца и глотнуть воздуху. Стало чуть легче, ощущения оформились, даже какие-то мысли начали проплывать в еще тяжелой, непослушной голове. Странным казалось, что туман сделался каким-то агрессивным. Сергей чувствовал, что туман уже стащил с него ботинки и свитер, теперь дело дошло до майки. Сергей вяло подчинялся, чтоб туман уж поскорее отстал он него. Больше всего он напоминал себе сейчас снулую рыбу, с которой играет лапкой котенок, надеясь заставить ее хоть немножко с ним поиграть. Туману, видать, тоже хотелось, чтобы Сергей не валялся так безучастно, он даже начал шептать жадным, влажным шепотом:

– Ну, поиграй со мной, мальчик, ну, красивый мой…

Шепота этого Сергей вдруг испугался, попытался открыть глаза. С трудом, но удалось это сделать. Перед глазами было что-то мутное, грязно-коричневое. Так вот он какой – шепчущий туман…

Понадобилось некоторое время, чтобы понять – это не туман, это грязный ковер, вернее, палас, набитый мусором, как мешок пылесоса. Черт его знает, что там было, в том мусоре, иголки, может, потому что они впивались в Сережину щеку, прижавшуюся к паласу, кололись даже через плавки…

Как это? Почему он раздет?

Он попытался приподняться, но его тошнило, голова кружилась, его так и вело в разные стороны. Кое-как он уперся руками, сел – и отшатнулся, вдруг увидев прямо перед собой чьи-то красные глаза в набрякших веках. Толстощекое обвисшее лицо, влажные губы. Какой-то дядька смотрит на Сергея… да это же Мисюк! Почему у него вдруг сделалось такое незнакомое, набрякшее лицо, почему он смотрит так, что его хочется ударить?..

Сергей невольно подтянул колени к подбородку, осознавая, что он почти совсем раздет, что эта белая тряпочка в руках Мисюка – майка. Его майка!

Он отодвинулся, елозя по колючему паласу и морщась от удивления – пока он еще был больше удивлен, чем испуган, хотя этого выражения на лице Мисюка можно было испугаться. Мисюк пополз за ним, неловко переставляя колени, обвесив брюшко, вытягивая свои короткопалые, толстые руки. Сергей отодвигался, а Мисюк приближался. Светлые, выкрашенные волосы липли к его вспотевшему лбу. Он что-то шептал голосом тумана, влажные, красные губы шевелились…

И вдруг Сергея морозом пробрало. Догадка вонзилась в него, как стрела в сердце.

Слабо вскрикнув, он вскочил, шатнулся – бежать, но оказалось, что уже доелозил до стены, дальше деваться просто некуда, а Мисюк был уже совсем близко, он загораживал собою, казалось, всю комнату, не оставив ни щелочки для бегства, он тянул свои толстые ручонки, вот сейчас как вцепится, потащит к себе, и тогда останется только умереть сразу.

Сергей прижался спиной к холодной стене, закричал и с силой выбросил ногу куда-то вперед.

Сначала он больше испугался самого этого незнакомого, жуткого вопля, чем того, что произошло. Мисюк осел на пятки, с какой-то кошмарной прилежностью сложив руки на коленях. Мгновение смотрел на Сергея, потом сник, завалился на бок, и набрякшие веки медленно натянулись на его закатившиеся глаза.

Тошнотворный спазм стиснул горло, и Сергей зажал рот рукой. Хоть валявшийся перед ним человек ничего другого не заслуживал, Сергей все-таки выволок бьющуюся из горла гадость в коридор, дотащил до каких-то дверей, уже из последних сил открывал их одну за другой: ниша, еще ниша, ванная, кухня, туалет, наконец-то!

Какая боль, какое мучительное облегчение… Когда он наконец разогнулся, из глаз лились слезы, горло саднило, желудок пекло. Но стало легко. Словно бы все переживания, страдания, унижения нынешнего дня и ночи, вообще все отвращение, какое он испытал когда-либо к жизни, оставили его, изверглись в этот грязный, годами не мытый унитаз. Жаль, что нельзя туда же спустить Мисюка, Малевича, этого дядьку из «Рэмбо», который подсылал к нему сексуальное недоразумение для переговоров, Петьку и иже с ними. Вот тут им самое место, всей этой голубой луне!

Вспомнил, как морщинистые веки наползали на закатившиеся глаза Мисюка, – и снова его вывернуло, уже одной желчью. Горечь заполнила рот, он кое-как утерся клочком туалетной бумаги, вывалился из туалета, нашел ванную и долго полоскал рот, булькал, взбивал в пену зубную пасту, чтобы эту горечь заглушить, плескал, плескал в лицо ледяную воду, пока не заломило лоб. Наконец заставил себя пойти в комнату.

Там ничего не изменилось. Мисюк все так же лежал на боку, подтянув коленки. Даже не шевельнулся с тех пор! Пальцы оцепенело впивались в ковер.

Сергей шагнул к нему – и вдруг до него дошло, что значат эта неподвижность, эти оцепенелые пальцы. Вспомнил, с какой силой сам выбросил ногу, как мощно она встретилась с покорно подставленным лбом, – и пошатнулся.

«Да ведь я его убил. Убил?..»

Все, все мысли, все чувства мгновенно оставили голову, тело. Словно бы сама душа из него изошла! Остался только невероятный, непереносимый страх. Сергей подхватил с полу джинсы, вскочил в них, ринулся было в коридор, но споткнулся о свою сумку с концертным костюмом. Вцепился в нее. Поглядел в полутьму коридора и каким-то остатком разума сообразил: «Если кто-то увидит, что я ночью выбежал из этой квартиры, а потом Мисюка найдут…»

Он вернулся в гостиную, далеко обежав согнувшееся тело, рванул створку балкона. Слава богу, еще не заклеено окно, у них-то дома мама давно уже…

Стоило вспомнить про маму, как вообще стало невыносимо здесь. Бежать, бежать, домой, скорей! Цепляясь за сумку, как за стропы парашюта, он шагнул с балкона в темноту.

Это был всего лишь второй этаж – пусть и «сталинка», пусть и выше, чем в обычных домах. Земля мгновенно оказалась рядом, но умное тело, умные ноги сработали – Сергей успел подобраться, спружинить. Мягко приземлился, даже не упал. Сразу кинулся влево, где был выход на набережную. Нет, туда нельзя бежать, там слишком светло, набережная вся утыкана фонарями. Лучше в боковую улочку, как ее, Семашко, что ли? И по темным сторонам, подальше от фонарей, вжимаясь в тень.

Сначала он не чувствовал холода – с такой скоростью летел. Потом больно задел о бордюр ногой, и только тогда сообразил, что бежит в одних носках. И в одних джинсах… Нет, и плавки на нем, за это, кажется, надо судьбу благодарить. Мисюк до него не добрался!

Однако там остались свитер, и майка, и ботинки, шарф, куртка. Сергей застыл на месте, потом побрел дальше на подгибающихся ногах, потом опять принудил себя бежать. Не возвращаться же! Дверь заперта изнутри. Лезть через балкон? Бред собачий. Ладно, хоть сообразил прихватить сумку с концертными костюмами. Во-первых, они дорогие, во-вторых, оставить их – это все равно что положить рядом с убитым записку крупными буквами: «Здесь был Сережа Кудрявцев». А все прочее барахло – так себе, правда что барахло. Мало ли кому оно могло принадлежать? Он вдруг вспомнил, как раньше в школу ходил со сменной обувью, когда еще шпанцом был, и мама вышила на синем сатиновом мешочке: «С.К.». Но тут никаких меток нет. И как повезло, как же повезло, что он не стал переодеваться после своих детективных приключений возле сберкассы! Так и помчался на выступление в потертой кожаной куртке, дубленочку дома оставил. Вот правду Майя говорит, что нет худа без добра, а все, что ни делается, делается к лучшему. Если бы его не обломили те кавказские козлевичи, он приехал бы в «Рэмбо» в новой дубленке, как белый человек, и теперь уже прощался бы с ней навеки. Надо им спасибо большое сказать, что обломили! А куртка – ну ладно, она уже старая была, мама как-то сказала, пора, мол, Сергунчику новую кожанку купить. Надо будет ближе к весне подзаработать на нее самому, тогда, глядишь, про старую и забудут. А не забудут, так Сергей что-нибудь соврет. В первый раз, что ли? Вот с ботинками дело сложнее… Эх, жалко, такие хорошие ботинки накрылись! Новые, их только недавно вместе с дубленкой покупали. Главное, они маме очень уж нравились, она налюбоваться на них не могла, все ахала да охала: «Ой, Сергунчик, ну как же тебе эти ботиночки идут!» Он смеялся: маманька причитает, как будто это галстук или рубашка. Ну как могут ботинки кому-то идти ?

Могут, как выяснилось. Вот теперь они взяли да и ушли

Сергей захотел сказать себе: «Утро вечера мудренее, завтра что-нибудь придумаю!» – но уже вовсю было утро, нет, даже белый день. Двенадцать часов, елки!.. Значит, удалось-таки снова заснуть, даже не заметил когда. Родители, конечно, давно ушли на работу, но мама пожалела будить ненаглядного Сергуньку, спасибо ей, родимой. Вон, будильник подставила, чтобы сынуля не опоздал в институт, а он и будильника не слышал. Ладно, к черту, какой там институт, мало он его пропускал и еще раз пропустит, обойдется как-нибудь, тут дела поважнее.

Сергей сбегал попить компоту, потому что во рту было противно, будто червяков дохлых наелся, и горло саднило. Уж наверное, было ему где простыть, пока несся босой и полуголый в морозной ночи. Хотя нет, это не от простуды горло болит – небось надсадил его, пока корчился над мисюковским поганым унитазом.

Опять заколотило дрожью; Сергей снова забрался в постель и закутался до ушей. Гаврюша пришел, сел, глядя сонными глазами: он вообще любил поспать, а с кем-нибудь в компании – особенно. Сергей погладил его, Гаврюша тотчас растянулся на коврике возле дивана и засопел своим вечно простуженным собачьим носом. Сергей рассеянно перебирал пальцами черные завитки на его загривке и думал, что от собак никогда не изведаешь ни подлости, ни предательства, ни стыда, не то что от людей. Даже от самых как бы знаменитых.

Вот странно – у него совершенно не болела душа, хотя все-таки он убил человека и все такое. Если на тебя, к примеру, набросится взбесившийся зверь и ты его прикончишь, то не будешь рыдать над его хладным трупом, даже если до этого всю жизнь состоял в обществе защиты животных и носил только искусственные меховые изделия. Честно: если бы Мисюк хотел его убить и ограбить, Сергей, наверное, ужасался бы совершенно, так и угрызался бы этой самой совестью. А сейчас он лежал – и содрогался от непроходящей брезгливости, бога благодарил за то, что тот дал ему силы вовремя очухаться, дал силы сопротивляться. Проваляйся он еще немножко без сознания, черт знает, что могло бы случиться. Тогда оставалось одно – сразу пойти и повеситься. или вены себе перерезать или горло. Даже про маму не вспомнил бы, это точно. Бывают в жизни ситуации, когда лучше умереть, Сергей в это никогда не верил, а сейчас доподлинно знал.

«Стать раком перед мужиком…» Черт, да уж не она ли ему судьбу напророчила, та странная дама, случайная попутчица, со своим серьезным голосом и дурацкими стишками? Та самая, которая когда-то… Она это была? Не она? Было это? Не было? Или это всего лишь сон, один из многих безумных снов, которые тревожат молодое, полное жизни тело?

Ладно, бог с ним, с телом, но что ж за голова у него, если в нее всякая дурь лезет?! Нашел время! Вот уж не об этом, точно не об этом надо сейчас думать.

А думать надо о том, что убийство Мисюка будут расследовать. И узнают, что он был вечером в «Рэмбо», что ушел оттуда не один, а в компании с парнем – темноглазым таким, симпатичным, ну, с тем самым, который здесь танцует иногда. Как был парень одет? Вроде бы в кожаную курточку. Ах, в кожаную курточку? Не в ту ли самую, которая висит на вешалке в квартире убитого? А на его ножонках что было? Ботиночки? О-очень хорошо. И ботиночки имеют место быть в той же самой квартире, и черный свитерок, и майка, которая ближе к телу. «Гражданин Кудрявцев Сергей Николаевич? Ваши вещички? Признаете, значит… Ну, раз признаете, то пройдемте для выяснения обстоятельств происшествия. А вы, мамаша, сушите сухари!»

Мама… что будет с мамой? Никто так Сережку не любил, как она, и он так никого не любил, ну, может, только Майю. Ох, вот про кого он забыл! А с Майей-то что будет?! Они этого не перенесут, эти две самые главные женщины в жизни Сергея. Наверное, если бы он даже погиб, это для них было бы легче. Сначала труднее, а потом легче. Смерть, она такая… безвозвратная. Мертвые сраму не имут! А срам его, позор его… видеть его за решеткой, наголо остриженным, слышать бесцеремонные речи какого-нибудь наемного трепача-адвоката о мальчике, оберегавшем свою чистоту и поэтому убившем старого распутника… Но все будут думать даже против воли: было это все-таки? Или не было? Успел Мисюк? Или не успел?

Мама будет думать, отец, Майя. Девчонки, девочки, с которыми он танцевал, кокетничал, целовался, которые обожали его, расплывались при встречах в обалделых улыбках, смотрели на него плывущими от нежности глазами, и он на них смотрел…

Ему теперь не отмыться. И не пережить.

Господи, почему же все это так поздно в голову пришло? Почему не в те минуты, когда он был практически на набережной? Волга – она совсем рядом была, под откосом. Скатиться с обрыва, еще перемахнуть полоску асфальта – и сигануть с гранитного парапета ласточкой… улететь навсегда.

Просто. Быстро. И все бы уже было позади.

А сейчас надо что-то придумывать, веревку искать, что ли… Это все она напророчила, ведьма-попутчица. Она! Зачем она только посмотрела на Сергея своим странным, напряженным взглядом, зачем обратила на него внимание? Ну ехала бы своей дорогой, шла бы своим путем, так нет же! Наверное, она на него глаз положила, как все остальные женщины. И вот… Он всегда считал свою красоту и общую любовь даром бога, а теперь вдруг понял смысл слов, которые раньше всегда были только словами: «Горе тебе, если все говорят тебе только приятное!»

Вскочил, кинулся из комнаты. Гаврюша залаял, бросился следом, словно пытался удержать. Не удержишь, лучше не путайся под ногами, от твоей шерстяной, кудлатой любви еще тяжелее.

Нет, веревка – это ужасно, болтаться под потолком с вытаращенными глазами… «Я спросил электрика Петрова, почему у вас на шее провод, ничего Петров не отвечает, он висит и ботами качает…» Газ открыть, голову в духовку? А если дом рванет потом? Мало того, что его хоронить, да еще и все пропадет у родителей, квартира, вещи, деньги в тайничке, да и у скольких людей добро пропадет!..

Вены перерезать, залезть в ванну, уснуть? Долго. Еще передумаешь, испугаешься, начнешь сам себе «Скорую» вызывать. Приедут, спасут. В психушку увезут. Адвокат на процессе скажет: парнишка, мол, невменяемый был. Вообще он со сдвигами, вон, кончать с собой собирался…

Лучше не вены, лучше горло перерезать. Знать бы только, куда ножиком ударить, чтоб побыстрей все кончилось.

Сергей зашел на кухню, хотел еще компоту попить, да отчего-то страшно стало этого последнего желания . Выбрал в мамином столовом наборе самый острый нож, поправил его немножко на точиле. Ужасно вжикало лезвие…

Гаврюша, который таскался следом как пришитый, сел рядом, глядя снизу вверх сонными глазами. А говорят, собаки чувствуют, если у хозяина беда. Ничего этот теплый дурень не чувствует, ему чихать, что Сережка сейчас…

Главное дело, пес и в самом деле начал чихать. Придурок! Только настроение сбивает. И все-таки защемило сердце. Есть в собаках, в их безропотной преданности что-то, от чего порою бывает невыносимо. Нестерпимо! Может, Гаврюша умрет на его могиле…

Нет, надо запереть пса на кухне. Он не должен видеть!

Сергей покрепче закрыл кухонную дверь. Боясь передумать, рванул в комнату, встал перед зеркалом, нащупывая на шее, где тут бьется пульс. С силой надо ударить, наверное. Как можно резче! Главное, не промахнуться.

Глянул в зеркало… ну и вид. Глазищи провалились, вокруг черные круги, глаза натурально в четыре раза больше стали. Кто это ему говорил, какая-то дамочка из тех, что на индивидуалки ходят: «Вы, моя радость, – романтический герой!» Сейчас он точно романтический герой, даже кончать с собой собрался.

Интересно, как он будет выглядеть в гробу? Бледный? Желтый? Страшный? Или останется красивым? Хорошо бы… тогда как-то не так жутко было бы…

Ну все, все, хватит собой бесконечно любоваться! И так всю жизнь в зеркало смотрел – досмотрелся. Решил, так делай! А мысли мешают – так телевизор включи, чтоб орал погромче. Эх, сейчас бы какую-нибудь музыку веселую, самбу, например, а еще лучше – пасодобль, чтобы уйти красиво, с этаким движением плащом, которое называется «вероника»!

С движением ножом по горлу…

Не глядя, он ткнул в какую-то кнопку на пульте – и застыл с нелепо вывернутыми руками: в правой занесенный нож, в левой – простертый к телевизору пульт.

– …потому что мы ставим не Чехова какого-нибудь, а Булгакова! Здесь следует ожидать всего, всего самого неожиданного. Вот вы мне говорите: «Зрительская масса требует объяснений!» – Хохоток. – А что я могу объяснить? Читайте роман. Там есть сцены с обнаженкой? Есть. Почему их не может быть в спектакле? То меня, главное дело, упрекают за то, что я слишком вольно отношусь к булгаковскому тексту, то поедом едят, когда я намерен строго следовать букве романа. Уж как-нибудь договоритесь между собой!

Телевизор был у них довольно-таки старый, нагревался медленно. И Сергей все еще не верил своим ушам, пока слушал этот мягкий, чуточку бабий голос. Но вот засветился экран…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю